Аннотация

В конце XX века Фрэнсис Фукуяма объявил победу либеральной демократии и завершение фундаментальной идеологической эволюции человечества. Распад Советского Союза был представлен им как окончательное доказательство исторического превосходства западной политической и экономической модели. Удачный, броский и своевременно предъявленный публике слоган принес своему автору репутацию философского провидца. Однако чем громче оказался первоначальный успех этой интеллектуальной инсинуации, тем заметнее стало ее последующее падение.

История не закончилась. Она даже не собиралась заканчиваться.

Либеральная демократия не превратилась в универсальную форму общественного устройства. Капитализм не устранил войны, диктатуры, социальное отчуждение, системные кризисы и борьбу за мировое господство. Социализм не исчез, а опыт Китая продемонстрировал возможность мощной конвергентной модели, соединяющей рыночные механизмы, государственное стратегическое управление и политическую систему, принципиально отличную от западного либерального канона. Сам распад СССР был не лабораторным доказательством превосходства капитализма над социализмом, а сложным политическим, институциональным и элитным процессом, в котором огромную роль сыграли решения высшего советского руководства и отказ значительной части правящего слоя от защиты собственного исторического проекта.

Но книга «АнтиФукуяма. Метаконец Истории» не является попыткой реабилитировать социализм за счет капитализма или заменить одну историческую догму другой. Капитализм, социализм и их конвергентные гибриды рассматриваются здесь как различные варианты одного и того же ограниченного этапа развития человечества. Они спорят о собственности, рынке, планировании и распределении, но сохраняют общую трудоцентричную основу. Человек в них остается прежде всего работником, потребителем, собственником или объектом государственного управления, тогда как его главная перспективная функция — способность создавать принципиально новые формы разума, жизни и бытия — остается на периферии экономической и политической теории.

Фундаментальная ошибка Фукуямы состояла поэтому не только в неверной оценке конкретного исторического момента. Он принял современного человека за последнего возможного субъекта истории, современное государство — за окончательную форму коллективной организации, а либеральную демократию — за предельную политическую оболочку разумной жизни. Пределы собственного исторического воображения он выдал за пределы развития человечества.

Между тем современная цивилизация является лишь второй нооформацией — одной из ступеней эволюции разумного бытия. За ней открывается потенциально бесконечная последовательность более высоких нооформаций, каждая из которых будет отличаться от предшествующих уровнем ментальной, творческой и экзистенциальной эффективности. Искусственный интеллект, автоэволюция, преобразование человеческой природы, создание гибридных форм разума и возникновение новых исторических субъектов не завершают историю, а переводят ее в иной масштаб.

История не имеет единственного абсолютного конца. Однако каждая крупная нооформация и каждая ее субнооформация действительно завершается, когда исчерпывает собственные возможности и уступает место новому историческому циклу. Конец одной истории становится началом другой. Меняются носитель разума, структура общества, система ценностей, способы производства, формы власти, масштабы творчества и само понимание возможного.

Именно поэтому центральное понятие книги — Метаконец Истории — имеет несколько взаимосвязанных значений. Это конец фукуямовского «конца истории», окончание либерально-эсхатологической трактовки исторического процесса и преодоление всего класса теорий, объявляющих временную политическую, экономическую или антропологическую форму окончательным пределом развития. Одновременно это постконец определенной исторической эпохи: момент, когда завершившийся цикл перестает восприниматься как финал и раскрывается как переход к следующему уровню восхождения разума.

На смену философии последнего слова выходят Демиургизм и Демиургианство. Демиургизм предлагает новую метафилософию истории, основанную не на поиске окончательного общественного строя, а на теории сознательного создания все более высоких форм разумного существования. Демиургианство превращает эту перспективу в практику исторического действия и самоизменения.

Фукуяма искал победителя среди политических систем одного этажа и не заметил, что у истории бесконечно много этажей. «АнтиФукуяма» завершает спор о мнимом финале и открывает Вертикальную Дорогу Богов — бесконечную Лестницу нооформаций, по которой разуму еще только предстоит начать сознательное восхождение.

*****

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны 

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking — Демичат Сапиенс (Саппи).

*********

Оглавление

АнтиФукуяма. Метаконец Истории

Предисловие

Как один удачный слоган попытался отменить будущее

Пролог

История, которая не знала, что она закончилась

Часть I. Рождение либеральной эсхатологии

Глава 1. Конец истории как интеллектуальная сенсация

1. Формула, созданная для эпохи триумфа
2. Почему громкий тезис оказался сильнее доказательств
3. Философия или политический слоган
4. Репутация пророка, приобретенная задним числом

Глава 2. Фукуяма и удачный момент истории

1. Статья 1989 года и книга 1992 года
2. Советский кризис, который уже невозможно было не заметить
3. Наблюдение за настоящим, выданное за предсказание будущего
4. Как настроение победителей стало универсальной историософией

Глава 3. Единственное достоинство «Конца истории»

1. Броскость формулы
2. Своевременность публикации
3. Медийная воспроизводимость
4. Эффектное название вместо новой философии истории

Глава 4. Либеральная эсхатология

1. Светский Страшный суд
2. Либеральная демократия как земное царство спасения
3. Коммунизм в роли поверженного зла
4. Последний человек как обитатель постисторического рая
5. Почему либеральная эсхатология не менее мифологична, чем религиозная

Часть II. Фокус конца истории

Глава 5. Сильный заголовок и слабая теория

1. История закончилась, но события продолжаются
2. Либерализм победил, но не обязательно в реальности
3. Все движутся к демократии, но не обязательно сейчас
4. Регресс возможен, но финал все равно достигнут
5. Теория, которая лежит на полу и не падает

Глава 6. Фокусник Егорка

1. Как построить неопровержимую концепцию
2. Максимальная громкость тезиса
3. Минимальная определенность критериев
4. Отступления, оговорки и философская страховка
5. Победа, которую невозможно проверить

Глава 7. Что именно закончилось

1. История событий
2. История идеологий
3. История политических форм
4. История борьбы за признание
5. История как эволюция субъекта
6. Семантическое расслоение главного понятия

Глава 8. Конец, который невозможно датировать

1. Когда должен был наступить финал
2. Какие события могли бы его опровергнуть
3. Где проходит граница постистории
4. Что считается исторической альтернативой
5. Почему теория уклоняется от собственного суда

Глава 9. Фальсифицируемость либерального пророчества

1. Проверяемая гипотеза и историософская декларация
2. Какие факты Фукуяма допускает заранее
3. Теория, поглощающая собственные опровержения
4. Интеллектуальная конструкция с аварийными выходами

Часть III. СССР проиграл или был разобран?

Глава 10. Распад государства как ложный эксперимент

1. Что именно произошло в 1991 году
2. Можно ли гибель государства считать поражением экономической системы
3. Политическая катастрофа и хозяйственная неэффективность
4. Почему сложное событие нельзя превращать в чистое соревнование моделей

Глава 11. Советская элита против советского проекта

1. Элитная дефекция
2. Утрата институциональной лояльности
3. Демонтаж союзного центра
4. Борьба за власть, собственность и республиканские ресурсы
5. Предательство как моральная и политическая категория

Глава 12. Горбачев и управляемая дезинтеграция

1. Реформа без модели результата
2. Разрушение механизмов управления
3. Политическая либерализация и паралич государства
4. Ответственность первого лица
5. Реформатор, потерявший реформируемую страну

Глава 13. Яковлев, Шеварднадзе, Ельцин и другие наследники распада

1. Различие ролей и единство результата
2. Идеологический отказ от советской системы
3. Российский суверенитет против Союза
4. Конвертация власти в постсоветскую собственность
5. Кто получил выгоду от гибели проекта

Глава 14. Почему распад СССР ничего не доказал

1. Поражение конкретной модели и судьба социализма вообще
2. Ошибка чрезмерного обобщения
3. Государственный крах как неравный исторический тест
4. От советской катастрофы к либеральному триумфализму
5. Кубок победителя, врученный без соревнования

Часть IV. Капитализм, социализм и китайский тупик конвергенции

Глава 15. Капитализм не равен либеральной демократии

1. Экономическая система и политический режим
2. Рынок без либерализма
3. Капитализм при демократии и при авторитаризме
4. Подмена политической победы экономической эффективностью

Глава 16. Китай, которого не должно было быть

1. Социалистическое государство с рыночной экономикой
2. Государственное планирование и частный капитал
3. Экономическая модернизация без либеральной демократии
4. Китай как живое опровержение исторической безальтернативности

Глава 17. Может ли Китай простудиться на похоронах Западного мира

1. Сила китайской модели
2. Ее внутренние противоречия
3. Демография, долг и управленческая централизация
4. Почему Китай опровергает Фукуяму, но не завершает историю
5. Конвергентная модель как промежуточная конструкция

Глава 18. Капитализм ничем не лучше социализма

1. Две системы одной исторической эпохи
2. Различие собственности и сходство антропологии
3. Работник, потребитель и управляемый человек
4. Общая трудоцентричная основа
5. Горизонтальный спор внутри одной нооформации

Глава 19. Гибрид двух ограниченных систем

1. Конвергенция не равна восхождению
2. Можно ли сложением недостатков получить совершенство
3. Рынок и план как инструменты, а не исторические финалы
4. Китайский синтез без метаисторического прорыва

Глава 20. От трудовой к творческой теории стоимости

1. Стоимость труда и стоимость новизны
2. Воспроизводство известного и создание возможного
3. Творческий акт как источник исторического преобразования
4. Экономический Демиургизм
5. Почему будущее нельзя измерять рабочим временем

Часть V. Последний человек, которого не существует

Глава 21. Антропологическая константа Фукуямы

1. Современный человек как молчаливая предпосылка
2. Фиксированный субъект в изменяющейся истории
3. Почему либеральная демократия нуждается в неизменном человеке
4. Последний строй для последнего биологического вида

Глава 22. Пределы воображения как пределы человечества

1. Неспособность представить иной субъект
2. Политическая форма, объявленная вечной
3. Современность как скрытая метафизика
4. Провинциализм исторического настоящего

Глава 23. Фукуяма против постчеловека

1. Признание возможности биотехнологической трансформации
2. Страх перед изменением человеческой природы
3. Попытка административно сохранить Homo sapiens
4. Защита антропологии, на которой держится либеральный финал
5. Как поздний Фукуяма опровергает раннего

Глава 24. Постчеловек отменяет конец истории

1. Новый субъект — новая история
2. Искусственный интеллект и изменение носителя разума
3. Автоэволюция
4. Гибридные формы сознания
5. Почему история меняет автора

Глава 25. История не заканчивается — она меняет носителя

1. От биологической эволюции к сознательной автоэволюции
2. Человек как переходная форма
3. Возникновение метачеловечества
4. Аронты как возможные субъекты следующего цикла
5. Конец человеческой монополии на историю

Часть VI. Бесславный конец «Конца истории»

Глава 26. Мир после провозглашенного финала

1. Возвращение большой политики
2. Войны, империи и борьба за сферы влияния
3. Религиозные и национальные мобилизации
4. Авторитарная модернизация
5. Новые идеологии и новые формы власти

Глава 27. Тотальная ментальная рецессия либеральной демократии

1. Утрата способности создавать будущее
2. Процедура вместо истины
3. Права без проекта развития
4. Политическая корректность как суррогат мышления
5. Демократия, защищающая настоящее от будущего

Глава 28. История взыскивает с пророков

1. Чем выше успех инсинуации, тем сильнее падение
2. Теория и репутация ее автора
3. Каждое новое событие как новый приговор
4. От пророка к памятнику эпохи
5. Бесславие преждевременного триумфа

Глава 29. Реестр логических нарушений Фукуямы

1. Подмена распада государства поражением системы
2. Подмена рынка либеральной демократией
3. Подмена локальной тенденции универсальным законом
4. Подмена современного человека последним человеком
5. Подмена политического успеха метафизическим финалом
6. Подмена отсутствия видимой альтернативы невозможностью альтернативы

Глава 30. Самоопровержение Фукуямы

1. Развитие, которое должно было закончить развитие
2. Свобода, постоянно создающая новые конфликты
3. Технология, уничтожающая фиксированную антропологию
4. Рынок, производящий новые формы власти
5. Либеральный порядок как генератор собственной историчности

Часть VII. Метаконец Истории

Глава 31. Что такое Метаконец

1. Конец фукуямовского конца
2. Постконец определенной исторической эпохи
3. Когнитивное завершение либеральной эсхатологии
4. Метафилософское преодоление исторического финализма
5. Конец философии последнего слова

Глава 32. История множества концов

1. От абсолютного финала к относительным завершениям
2. Конец субнооформации
3. Конец нооформации
4. Завершение одного цикла как начало другого
5. История, состоящая из переходов

Глава 33. Вторая нооформация

1. Современный этап развития человечества
2. Его политические и экономические системы
3. Его антропологические ограничения
4. Пределы трудоцентричного общества
5. Почему либеральная демократия не выходит за границы второго уровня

Глава 34. Вертикальная Дорога Богов

1. Третья нооформация
2. Последовательность уровней от третьего до N
3. Ментальная эффективность
4. Творческая эффективность
5. Экзистенциальная эффективность
6. Бесконечное восхождение разумного бытия

Глава 35. История как автоэволюция

1. От стихийного развития к сознательному проектированию
2. Разум как объект собственного творчества
3. Создание новых субъектов
4. Создание новых миров
5. Демиургическая мощность как мера исторической высоты

Глава 36. Конец всех окончательных концов

1. Почему финалистские теории неизбежно устаревают
2. Невозможность последней общественной системы
3. Невозможность последнего человека
4. Невозможность последней формы разума
5. Утрата финализмом права определять будущее

Часть VIII. После Фукуямы

Глава 37. Демиургизм выходит на арену

1. Новая метафилософия истории
2. Не поиск окончательной формы, а создание высших форм
3. От интерпретации мира к проектированию бытия
4. Бесконечность как исторический принцип

Глава 38. Демиургианство как историческая практика

1. Теория и движение
2. Новый субъект преобразования
3. Организация автоэволюционного перехода
4. Ответственность за следующую нооформацию
5. Сознательное начало новой истории

Глава 39. От последнего человека к первым богам

1. Конец антропологической самоограниченности
2. Человек как предок будущего разума
3. Метачеловечество
4. Аронты
5. Первые ступени Лестницы Богов

Заключение

Метаконец как начало

1. Фукуяма искал победителя на одном этаже
2. История имеет бесконечно много этажей
3. Конец одной истории открывает другую
4. Будущее не предсказывают — его создают
5. После конца «Конца истории»

Эпилог

История переворачивает страницу

******

Предисловие

Как один удачный слоган попытался отменить будущее

У каждой эпохи есть идеи, которые становятся знаменитыми не потому, что глубже других объясняют происходящее, а потому, что произносятся в подходящий момент и придают самодовольству победителей вид философского откровения.

«Конец истории» Фрэнсиса Фукуямы был именно такой идеей.

Она появилась тогда, когда Запад уже чувствовал себя победителем холодной войны, советская система стремительно утрачивала устойчивость, коммунистическая идеология переживала очевидный кризис, а либеральная демократия казалась не просто одной из возможных форм политической организации, но естественным итогом всего предшествующего развития человечества. Исторический момент почти требовал эффектной формулы, которая превратила бы политическую победу в метафизическое торжество.

Фукуяма дал этому моменту название.

Сначала — в статье «Конец истории?» 1989 года. Затем — в книге «Конец истории и последний человек», опубликованной в 1992 году, уже после распада Советского Союза. Вопросительный знак постепенно уступил место развернутой историософской конструкции, а наблюдение за кризисом одного из мировых центров силы превратилось в утверждение о завершении фундаментальной идеологической эволюции человечества.

Фукуяма не просто заявил, что Советский Союз проигрывает. Не просто предположил, что либеральная демократия окажется более жизнеспособной системой. Не просто отметил ослабление коммунистической идеологии. Он предложил нечто неизмеримо более масштабное: увидеть в триумфе западного либерализма конечную точку долгого исторического движения.

Так политический результат был превращен в философский финал.

Так временное преимущество стало изображаться как историческая необходимость.

Так отсутствие заметной альтернативы в конкретный момент было выдано за невозможность всякой принципиальной альтернативы в будущем.

Именно эта подмена принесла Фукуяме мировую известность. Он предложил не доказательство, а формулу; не карту будущего, а лозунг победного настоящего; не теорию бесконечной эволюции разума, а интеллектуальную эпитафию, составленную для истории, которая не только не умерла, но даже не собиралась ложиться в гроб.

Главное достоинство фукуямовской концепции состояло не в ее объяснительной силе. И не в прогностической точности. И даже не в философской оригинальности, поскольку сама идея направленного исторического процесса с предполагаемым финалом имела длинную и весьма почтенную генеалогию.

Ее главное достоинство заключалось в другом: Фукуяма предъявил широкой публике удачный, броский и мгновенно запоминающийся слоган в исключительно благоприятный для него момент истории.

Он не открыл конец истории. Он удачно брендировал настроение Запада.

Однако чем выше успех подобных интеллектуальных инсинуаций, тем сильнее последующее падение их авторов. Тот, кто осторожно выдвинул локальную гипотезу, может впоследствии скорректировать ее, сослаться на новые данные и продолжить исследование. Тот же, кто объявил окончательный ответ на вопрос о судьбе человечества, становится заложником собственного триумфа.

Фукуяму прославила не глубина его осторожности, а высота его заявления.

Именно с этой высоты ему и пришлось падать.

История после провозглашения собственного конца не стала скромно повторять уже достигнутые формы. Она не превратилась в бесконечное административное распространение либеральных институтов. Она не подчинилась роли послесловия к западной модерности. Она продолжила создавать войны, имперские проекты, религиозные мобилизации, национальные конфликты, авторитарные модернизации, новые идеологии, цифровые формы контроля, глобальные кризисы и такие технологические силы, которые способны изменить уже не отдельный политический режим, а самого субъекта истории.

Либеральная демократия не стала универсальным завершением человеческого развития. Капитализм не устранил фундаментальные противоречия общества. Социализм не исчез. Китай не превратился в либеральную демократию по мере экономического роста, а создал мощную конвергентную модель, сочетающую рынок, государственное планирование, партийный контроль и стратегическое управление.

Можно спорить о достоинствах и недостатках китайской системы. Можно считать ее переходной, противоречивой, нестабильной или исторически ограниченной. Но сам факт ее существования разрушает ключевую фукуямовскую связку: экономическая модернизация не обязана завершаться западной либеральной демократией.

Еще более сомнительным было превращение распада Советского Союза в доказательство исторической несостоятельности социализма вообще.

СССР не участвовал в стерильном лабораторном эксперименте, где две системы были помещены в одинаковые условия, после чего беспристрастная история измерила их эффективность и вручила победителю кубок. Его распад был результатом переплетения экономических проблем, кризиса управления, национальных противоречий, борьбы республиканских элит, разрушения союзных механизмов и решений высшего партийно-государственного руководства.

Значительная часть советской элиты не просто оказалась неспособной защитить существующий порядок. Она перестала считать его сохранение своей целью. Люди, получившие власть от системы и внутри системы, использовали эту власть для ее демонтажа, а затем приняли участие в разделе ее политического и экономического наследства.

Можно называть это элитной дефекцией, институциональной нелояльностью, конвертацией власти в собственность или политическим предательством. Но как ни называй, распад государства, осуществленный при активном участии его собственного руководства, нельзя автоматически превращать в чистое доказательство превосходства одной экономической теории над другой.

Фукуяма присутствовал при политическом расчленении СССР, принял результаты вскрытия за итоги честного соревнования систем и на этом основании объявил победителя всей мировой истории.

Но даже полное доказательство несостоятельности позднесоветской модели не означало бы несостоятельности всякого социализма. Точно так же кризисы капитализма не доказывают невозможности всех рыночных систем. Из поражения конкретной реализации нельзя без дополнительных аргументов вывести невозможность целого класса общественных моделей.

Впрочем, настоящая задача этой книги состоит не в реабилитации социализма и не в замене либеральной эсхатологии социалистической.

Капитализм ничем не лучше социализма в метафилософском смысле. Не лучше и их конвергентный гибрид, представленный современной китайской системой. Все они принадлежат одному историческому уровню. Они различаются формами собственности, способами координации, механизмами распределения и организацией власти, но сохраняют общий фундамент.

Все они трудоцентричны.

Все они рассматривают человека прежде всего как работника, потребителя, собственника, налогоплательщика или объект управления.

Все они заняты распределением уже произведенного продукта значительно больше, чем развитием способности разума создавать принципиально новые формы бытия.

Капитализм коммерциализирует новизну. Социализм концентрирует ресурсы. Гибридные системы пытаются сочетать рыночную адаптивность с государственным целеполаганием. Но ни одна из них не выводит человеческое общество за пределы его нынешней антропологической и ментальной ограниченности.

Именно поэтому спор капитализма и социализма не является спором начала и конца истории. Это горизонтальный конфликт систем внутри одной и той же нооформации.

Фукуяма искал окончательного победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Его фундаментальная ошибка состояла не только в переоценке либеральной демократии. Она была гораздо глубже. Он принял современного человека за последнего возможного субъекта истории.

Современное государство было фактически признано предельной формой коллективной организации.

Современная экономика — предельным механизмом производства и распределения.

Современная антропология — постоянным основанием всякой будущей политики.

Но нельзя объявлять конец истории, если не завершилась эволюция субъекта истории.

Нельзя признать окончательной политическую систему, предназначенную для человека, если сам человек является переходной формой.

Нельзя утверждать, что идеологическая эволюция завершена, если разум еще не начал сознательно преобразовывать собственный биологический носитель.

Искусственный интеллект, генная инженерия, нейроинтерфейсы, автоэволюция, гибридные формы сознания и возникновение новых типов разумных субъектов не являются внешними техническими дополнениями к прежней истории. Они меняют того, кто действует, мыслит, оценивает, создает цели и придает истории направление.

Постчеловек отменяет конец истории.

Новый субъект создает новую систему потребностей, конфликтов, ценностей, институтов и возможностей. Он не обязан считать либеральную демократию окончательной формой своего существования по той простой причине, что эта система создавалась для иного типа человека, с иными когнитивными способностями, иной продолжительностью жизни, иной телесностью и иным уровнем контроля над собственной природой.

История не заканчивается.

Она меняет носителя.

Современное человечество находится не в финальной точке развития, а лишь на уровне второй нооформации. За ней открывается потенциально бесконечная последовательность более высоких уровней — третья, четвертая и далее до неопределенного N.

Каждая следующая нооформация будет отличаться от предыдущей не просто новыми технологиями или политическими институтами, а более высокой ментальной и экзистенциальной эффективностью.

Ментальная эффективность означает способность разума точнее понимать реальность, решать более сложные задачи, создавать новые формы знания, координировать множество интеллектов и преобразовывать собственную когнитивную архитектуру.

Экзистенциальная эффективность означает способность сохранять разумную жизнь, уменьшать бессмысленные страдания и потери, расширять пространство осмысленного существования, предотвращать самоуничтожение и создавать новые формы бытия.

Это восхождение не гарантировано. История не обязана вести человечество вверх. Разум может остановиться, деградировать или уничтожить собственные основания. Поэтому речь идет не о новом историческом детерминизме, а о необходимости сознательного проектирования дальнейшей эволюции.

Так открывается Лестница Богов — Вертикальная Дорога Богов, потенциально бесконечная последовательность нооформаций, каждая из которых превосходит предшествующие по способности понимать, создавать и расширять бытие.

Именно с этой позиции следует оценивать «конец истории» Фукуямы.

Он ошибся дважды.

По горизонтали он принял один из вариантов второй нооформации за окончательно лучший общественный строй.

По вертикали он принял саму вторую нооформацию за вершину развития разума.

Первая ошибка сделала его политический прогноз неверным.

Вторая сделала его метафилософию провинциальной.

Настоящая книга называется «АнтиФукуяма» не потому, что ее задача сводится к персональной атаке на одного автора. Фукуяма важен как наиболее яркий выразитель целого типа мышления: мышления, которое принимает современность за вечность, временное преимущество — за историческую необходимость, а предел собственного воображения — за предел возможного.

Поэтому объектом критики станет не только одна книга и не только один знаменитый тезис.

Речь пойдет о либеральной эсхатологии как таковой.

О стремлении объявить определенную политическую форму окончательным результатом развития.

О подмене истории распространением уже известного порядка.

О фиксации человеческой природы.

О попытке закрыть будущее административной печатью настоящего.

Но критика будет строиться не на карикатуре.

Фукуяма сначала получит слово.

В ключевых главах будут приведены его собственные формулировки, академически оформленные цитаты, контекст их появления и максимально добросовестная реконструкция его аргументации. Мы будем различать статью 1989 года, книгу 1992 года и последующие работы автора. Будем учитывать оговорки, уточнения и изменения позиции.

Только после этого начнется разбор.

Для каждого центрального тезиса будут выявляться скрытые предпосылки, логические переходы, критерии проверяемости и способы защиты от опровержения. Затем они будут сопоставляться с историческими фактами, альтернативными моделями развития и перспективой изменения самого субъекта истории.

Сарказм появится только после доказательства.

Интеллектуальная казнь должна быть юридически безупречной.

Центральное понятие книги — Метаконец Истории — имеет несколько значений.

Во-первых, это конец фукуямовского «конца истории»: утрата его концепцией статуса убедительного описания будущего.

Во-вторых, это когнитивный конец либерально-эсхатологической трактовки истории, превращающей локальный успех одной системы в универсальный финал.

В-третьих, это метафилософский конец всего класса финалистских подходов, объявляющих временную политическую, экономическую или антропологическую форму окончательным пределом развития.

Но метаконец не означает, что никаких исторических концов не существует.

Напротив, каждая нооформация и каждая крупная субнооформация имеют собственное начало, развитие, пределы и завершение. Конец одного исторического цикла реален. Ошибка начинается тогда, когда этот относительный конец объявляют абсолютным прекращением исторической новизны.

История состоит из множества концов.

Но каждый настоящий конец открывает новое начало.

Метаконец — это не уничтожение истории. Это конец философии, которая пыталась лишить историю будущего.

На смену финализму выходят Демиургизм и Демиургианство.

Демиургизм предлагает метафилософию открытого восхождения разума. Он рассматривает историю не как движение к окончательному строю, а как последовательное создание все более высоких форм разумного существования.

Демиургианство превращает эту перспективу в практическую программу: в сознательное участие в автоэволюции, создании новых субъектов и переходе к следующим нооформациям.

Фукуяма поставил последнюю точку в конце одной главы и объявил, что книга мироздания завершена.

Наша задача — перевернуть страницу.

*******

Пролог

История, которая не знала, что она закончилась

История узнала о собственной смерти из газет.

Ей сообщили, что ее фундаментальные противоречия исчерпаны, великие идеологические битвы завершены, а человечество наконец обнаружило последнюю разумную форму общественного устройства. После тысячелетий войн, революций, империй, пророчеств, утопий и катастроф историческому процессу предлагалось успокоиться и признать победителя.

Победителем объявлялась либеральная демократия.

Разумеется, история продолжала происходить. Но это, как выяснилось, уже не имело решающего значения. Войны могли начинаться, государства — разрушаться, народы — восставать, режимы — падать, идеологии — возрождаться, а новые технологии — менять саму структуру человеческого существования. Все это разрешалось считать событиями. Историей в строгом, почти священном смысле оно быть уже не могло.

История закончилась, хотя происходящее почему-то не прекратилось.

Это была удивительная интеллектуальная конструкция. Она позволяла одновременно провозгласить величайший финал в судьбе человечества и заранее объяснить, почему после него мир будет вести себя так, будто никакого финала не наступило.

Формула была безупречна не потому, что точно описывала действительность, а потому, что умела от нее уклоняться.

Если либеральные демократии распространялись, это подтверждало теорию.

Если они не распространялись, это означало, что отдельные общества еще не достигли исторической зрелости.

Если возникали авторитарные режимы, речь шла о временном отклонении.

Если начинались войны, они относились к сфере событий, но не затрагивали фундаментальной логики истории.

Если появлялись новые идеологии, им можно было отказать в универсальном значении.

Если капитализм соединялся с политическими формами, далекими от либеральной демократии, это разрешалось считать неполной модернизацией.

Если сама либеральная демократия переживала кризис, речь шла не о кризисе финальной системы, а о несовершенстве ее конкретных реализаций.

Так теория получала редкое преимущество: она торжественно объявляла последнее слово, но не брала на себя ответственность за содержание следующей страницы.

Мир конца XX века охотно принял эту формулу. Она появилась в подходящий момент и говорила победителям именно то, что они хотели услышать.

Им хотелось верить, что они не просто выиграли холодную войну, а завершили спор о судьбе человечества.

Не просто одержали геополитическую победу, а воплотили историческую необходимость.

Не просто оказались сильнее конкретного противника, а стали представителями окончательной истины.

Не просто пережили Советский Союз, а пережили саму возможность принципиально иного будущего.

Либеральный Запад получил не анализ, а отпущение исторических грехов. Его противоречия объявлялись устранимыми, его кризисы — локальными, его ценности — универсальными, его политические институты — окончательными. Теперь можно было не создавать будущее, а распространять настоящее.

История из пространства неизвестного превращалась в логистическую задачу.

Оставалось доставить либеральную демократию тем обществам, которые еще не успели ее получить.

Так возник один из величайших соблазнов поздней современности: представить распространение уже существующей системы как весь возможный горизонт человеческого развития.

Фукуяма не утверждал, что после предполагаемого конца истории не произойдет ни одного события. Он был значительно осторожнее своих многочисленных популяризаторов и критиков. Его тезис относился к завершению фундаментальной идеологической эволюции — к предполагаемому отсутствию более высокой универсальной политической формы, способной превзойти либеральную демократию.

Именно поэтому его концепцию нельзя опровергнуть простым перечислением войн, переворотов и кризисов. Подобная критика была бы слишком поверхностной.

Проблема не в том, что после провозглашенного конца истории продолжились события.

Проблема в том, что продолжилась эволюция самих оснований истории.

Изменялись формы власти.

Изменялись способы производства.

Изменялись механизмы общественной координации.

Изменялись технологии управления сознанием.

Изменялись отношения между государством, рынком и человеком.

Изменялось значение информации.

Изменялись масштабы и скорость коллективного действия.

Наконец, возникли технологии, способные изменить не только общественные институты, но и самого человека — его тело, разум, продолжительность жизни, структуру памяти и границы индивидуального сознания.

История продолжилась не вопреки теории Фукуямы.

Она продолжилась именно там, где его теория не сумела ее увидеть.

Вопрос оказался не в том, какая из политических систем XX века станет последней. Вопрос состоял в том, почему политические системы XX века вообще были приняты за предел возможного.

Капитализм, социализм и различные модели их конвергенции предлагали разные ответы на вопросы собственности, распределения, управления и мотивации. Они создавали различные институты и по-разному определяли отношение личности к государству и рынку. Их противостояние было реальным, масштабным и зачастую трагическим.

Но в метафилософском отношении они принадлежали одному историческому горизонту.

Все они исходили из существования современного человека как относительно постоянного субъекта.

Все они организовывали его труд.

Все они распределяли произведенный продукт.

Все они управляли ограниченными ресурсами.

Все они строили государственные и экономические механизмы вокруг биологических, когнитивных и временных возможностей Homo sapiens.

Все они спорили о том, кому принадлежат средства производства, но почти не задавались вопросом, кем станет сам производитель.

Они обсуждали распределение стоимости, не поставив в центр проблему создания новых форм ценности.

Они совершенствовали общество человека, почти не рассматривая возможность появления существа, которое перестанет быть человеком в привычном смысле.

Фукуяма объявил победителя в споре систем, не заметив, что сами участники спора принадлежат одной исторической эпохе.

Он определил лучший маршрут внутри уже известного города и объявил, что за его границами больше нет земли.

Но граница современного общества никогда не была границей истории.

Ею была лишь граница современного воображения.

Либеральная демократия могла оказаться эффективнее ряда конкурирующих моделей. Она могла лучше защищать отдельные права, обеспечивать сменяемость власти, создавать пространство личной инициативы и адаптироваться к социальным изменениям. Все это заслуживает отдельного и серьезного анализа.

Но сравнительное достоинство системы не превращает ее в абсолютный финал.

Даже лучшая форма организации существующего человека не является последней формой организации разума.

Фукуямовская теория зависела от предпосылки, которая редко формулировалась прямо, но удерживала всю конструкцию: человек должен оставаться человеком.

Неизменным в своих фундаментальных потребностях.

Ограниченным привычной биологией.

Разделенным на автономных индивидов.

Зависимым от внешних институтов координации.

Существующим в пределах короткой жизни.

Владеющим несовершенной памятью.

Обладающим ограниченной скоростью мышления.

Не способным непосредственно соединять свое сознание с другими сознаниями.

Не способным радикально перепроектировать собственную природу.

Только для такого человека можно было искать окончательную политическую оболочку.

Но что произойдет, если изменится сам субъект?

Что станет с демократией, когда возникнут системы разума, превосходящие человека в скорости анализа, памяти, прогнозировании и творческой продуктивности?

Что станет с государством, если формы коллективного сознания получат возможность координировать действия без привычной бюрократической иерархии?

Что станет с рынком, если искусственный интеллект радикально снизит значение человеческого труда?

Что станет с собственностью, если главной производительной силой окажется не физический капитал и не рабочее время, а способность создавать новые пространства возможностей?

Что станет с правом, если субъекты начнут различаться не только социальным положением, но и когнитивной архитектурой?

Что станет с равенством, если одни формы разума смогут изменять себя быстрее, чем другие?

Что станет с политикой, если отдельное сознание перестанет быть замкнутой единицей?

На эти вопросы нельзя ответить ссылкой на окончательную победу либеральной демократии.

Они принадлежат уже не спору политических режимов, а переходу между нооформациями.

Современное человечество представляет собой не финальную форму разумной жизни, а определенный этап ее развития. Этот этап можно назвать второй нооформацией: историческим порядком, в котором разум достигает высокой степени культурной, научной и технологической организации, но еще остается связанным с естественно возникшим биологическим носителем и преимущественно внешними средствами усиления.

Вторая нооформация создала науку, промышленность, мировые рынки, массовые государства, цифровые сети и первые формы машинного интеллекта. Она достигла огромной преобразовательной мощности.

Но она не преодолела собственные фундаментальные ограничения.

Она создает знания быстрее, чем способна мудро ими распорядиться.

Она производит средства уничтожения эффективнее, чем механизмы предотвращения конфликтов.

Она расширяет коммуникацию, одновременно разрушая смысловое единство.

Она увеличивает продолжительность жизни, но не знает, чем наполнить полученное время.

Она делает человека могущественнее, не делая его пропорционально ответственнее.

Она создает искусственный интеллект, не понимая, каким должно быть его место в эволюции разумного бытия.

Она приближается к способности изменять собственную природу, не сформировав философию этого изменения.

Поэтому современная эпоха не является постисторическим покоем. Она является преддверием перехода.

Мы живем не после истории.

Мы живем перед другой историей.

Эта новая история может начаться с возникновения более сложных форм разумного субъекта: усиленного человека, гибридного сознания, интегрированных человеческо-машинных систем, метачеловечества, аронтов и иных существ, которые пока существуют лишь как философская и технологическая возможность.

Их появление не будет очередным событием внутри прежнего исторического порядка.

Оно изменит саму природу историчности.

До сих пор человек преимущественно преобразовывал окружающий мир. Следующая эпоха начнется тогда, когда разум систематически и целенаправленно превратит в объект творчества самого себя.

С этого момента история станет автоэволюцией.

Ее главным содержанием окажется уже не только борьба государств, классов, религий и идеологий, но и конкуренция проектов разумного существования.

Будут создаваться не только новые учреждения, но и новые типы субъектов.

Не только новые экономики, но и новые формы производства реальности.

Не только новые ценности, но и новые способности оценивать.

Не только новые политические системы, но и новые способы коллективного мышления.

Не только новые миры, но и существа, способные в этих мирах жить.

На фоне такой перспективы фукуямовский финал выглядит не просто ошибочным. Он выглядит поразительно малым.

Человечеству, стоящему перед возможностью изменения природы разума, предложили считать вершиной исторического развития процедуру выборов, рынок и юридическое признание автономного индивида.

Орудия определенной эпохи были объявлены вечной архитектурой бытия.

Институты одного антропологического типа — последней формой организации любого возможного субъекта.

Проблема Фукуямы не в том, что он слишком высоко оценил либеральную демократию.

Проблема в том, что он слишком низко оценил будущее.

Он смотрел на завершение холодной войны и видел завершение идеологической эволюции. Но холодная война была лишь одним конфликтом внутри второй нооформации.

Он смотрел на кризис советской модели и видел окончательную победу капитализма. Но капитализм и социализм были лишь разными способами организации одной трудоцентричной цивилизации.

Он смотрел на современного человека и видел последнего человека. Но современный человек может оказаться лишь первым существом, получившим возможность сознательно создать собственного преемника.

История, между тем, не знала, что закончилась.

Она продолжала работать.

Пока философы обсуждали универсальность либерального порядка, инженеры создавали цифровые сети, которые изменили формы общественной власти.

Пока политологи измеряли степень демократизации государств, корпорации превращались в транснациональные центры управления данными, вниманием и поведением.

Пока идеологи праздновали исчезновение коммунистической альтернативы, Китай создавал систему, совместившую рынок, государственное планирование и политическую централизацию.

Пока западные общества объявляли права человека универсальным языком мировой политики, геополитические конфликты возвращались в своей наиболее традиционной форме.

Пока «последний человек» наслаждался предполагаемым постисторическим комфортом, искусственный интеллект учился писать, программировать, анализировать, проектировать и создавать.

История не спорила с Фукуямой.

Она просто продолжала превосходить его теорию.

Но эта книга не будет ограничиваться перечислением событий, которые произошли после провозглашенного финала. Исторические факты важны, однако они составляют лишь первый уровень критики.

Даже если бы мир после 1992 года оказался значительно спокойнее, либеральнее и однороднее, тезис о конце истории все равно оставался бы метафилософски несостоятельным.

Потому что ни одно состояние общества не может быть окончательным, пока способен изменяться субъект, создающий общество.

Ни одна политическая система не может считаться финальной, пока возможно появление новых форм разума.

Ни один исторический порядок не может исчерпать будущее, пока творчество создает ранее не существовавшие возможности.

История открыта не потому, что люди постоянно повторяют одни и те же конфликты.

Она открыта потому, что разум способен создавать новые основания существования.

Поэтому главный вопрос состоит не в том, закончилась ли история после холодной войны.

Главный вопрос звучит иначе:

может ли история вообще иметь единственный абсолютный конец?

Теория нооформаций отвечает отрицательно.

История имеет множество относительных концов. Завершаются эпохи, цивилизационные циклы, социальные системы, антропологические режимы, способы производства и формы коллективного мышления. Каждый из них достигает предела, после которого дальнейшее развитие требует перехода к иной структуре.

В этом смысле конец истории реален.

Но он всегда является концом определенной истории.

История феодального мира закончилась не потому, что исчезли все события, а потому, что возник новый субъект, новый способ производства и новый порядок общественных связей.

История аграрной цивилизации завершилась не абсолютной тишиной, а индустриальным взрывом.

История индустриального общества не исчезла, а начала преобразовываться под давлением информационных технологий, автоматизации и глобальных сетей.

Каждый конец является границей, за которой прежние категории утрачивают объяснительную достаточность.

Но Фукуяма превратил относительное завершение одного цикла в абсолютный финал человеческой эволюции.

Он принял конец одной книги за конец библиотеки.

«Метаконец Истории» означает преодоление этой ошибки.

Метаконец — это окончание фукуямовского конца.

Это момент, когда либеральная эсхатология перестает определять горизонт исторического мышления.

Это когнитивное завершение теорий, которые ищут последнюю общественную систему, последнюю идеологию и последнего человека.

Это переход от философии финального состояния к философии бесконечного восхождения.

Но метаконец означает также нечто большее.

Он является окончанием самой эпохи, которая еще могла позволить себе мыслить историю как стихийный процесс, происходящий с человеком, но не создаваемый им сознательно.

До настоящего времени человечество преимущественно переживало собственную эволюцию. Оно создавало технологии, институты и идеи, не контролируя полностью их отдаленные последствия.

Следующая ступень потребует иной позиции.

Разум должен стать не только участником, но и автором собственного становления.

Так начинается Демиургизм — метафилософия сознательного создания более высоких форм бытия.

И Демиургианство — практика формирования субъекта, способного осуществить этот переход.

Их появление означает, что история перестает быть исключительно пространством борьбы за уже существующий мир.

Она становится пространством проектирования миров, субъектов и способов существования.

Фукуяма предложил человечеству поселиться в финальной системе.

Демиургизм предлагает ему отказаться от последнего дома и начать строить Лестницу Богов.

Эта лестница не обещает автоматического спасения. Каждая ступень может оказаться недостижимой. Каждый переход может завершиться катастрофой. Технологическая мощь может возрасти быстрее, чем ответственность. Новый разум может оказаться не более экзистенциально эффективным, а лишь более опасным.

Вертикальная история не гарантирует восхождения.

Она лишь открывает его возможность.

Именно поэтому будущее нельзя отменить удачным слоганом.

Его нельзя заранее вместить в политическую форму конца XX века.

Его нельзя свести к распространению существующих институтов.

Его нельзя закрыть именем последнего человека.

Будущее остается открытым, потому что разум еще не завершил — и, вероятно, никогда не завершит — создание самого себя.

История не знала, что она закончилась.

Возможно, потому, что о своем конце знала только теория.

И пока последняя пыталась убедить мир, что самое важное уже произошло, история готовилась сменить не только эпоху, но и собственного автора.

******

Часть I. Рождение либеральной эсхатологии

Глава 1. Конец истории как интеллектуальная сенсация

1. Формула, созданная для эпохи триумфа

Некоторые философские идеи входят в историю благодаря глубине доказательств. Другие — благодаря своевременности появления. Они возникают в тот момент, когда общество уже испытывает определенное чувство, но еще не нашло для него достаточно выразительных слов.

Фрэнсис Фукуяма нашел такие слова.

Летом 1989 года журнал The National Interest опубликовал его статью «Конец истории?». Вопросительный знак формально сохранял осторожность, однако содержание статьи было значительно решительнее ее заглавной пунктуации. Автор говорил уже не просто об ослаблении Советского Союза, завершении холодной войны или кризисе коммунистической идеологии. Он предлагал увидеть в происходящем «неприкрытую победу экономического и политического либерализма», конечную точку идеологической эволюции человечества и утверждение западной либеральной демократии как финальной формы правления.[1]

Это была формула исключительной исторической мощности.

Она соединяла три интеллектуально различных утверждения, каждое из которых требовало самостоятельного доказательства.

Первое: советский коммунизм переживает глубокий кризис.

Второе: западная либеральная демократия превосходит существующие системные альтернативы.

Третье: более высокая универсальная форма политической организации вообще невозможна.

Первое утверждение относилось к анализу текущей политической ситуации.

Второе требовало сравнительного исследования общественных систем.

Третье являлось метафилософским суждением обо всем будущем человечества.

Фукуяма соединил их в единую восходящую конструкцию. Кризис конкретного противника стал свидетельством победы либерализма; победа либерализма — доказательством отсутствия жизнеспособных альтернатив; отсутствие видимых альтернатив — основанием для объявления либеральной демократии конечной формой политической эволюции.

Между этими ступенями находились логические пропасти.

Но эпоха триумфа не любит измерять глубину пропастей. Она предпочитает перепрыгивать через них под аплодисменты.

Статья появилась в поразительно удачный момент. Советский Союз уже находился в состоянии политической и экономической турбулентности. Перестройка изменила внутреннюю динамику системы, коммунистические режимы Восточной Европы утрачивали прежнюю устойчивость, а отношения между сверхдержавами стремительно трансформировались. Сам Фукуяма начинал статью с ощущения, что в мировой истории произошло нечто фундаментальное, и ссылался на реформаторские процессы в крупнейших коммунистических государствах.

Но Берлинская стена на момент публикации статьи еще стояла.

Ее начали разрушать 9 ноября 1989 года. Советский Союз прекратил существование лишь в декабре 1991 года. Поэтому текст Фукуямы действительно обладал элементом интеллектуального предвосхищения: он появился до наиболее зрелищных символических подтверждений западной победы.

Однако предвосхищение направления событий и открытие окончательного закона истории — далеко не одно и то же.

Человек, заметивший приближение шторма, может заслуженно считаться проницательным наблюдателем. Но если вслед за этим он заявляет, что установил окончательный климатический режим планеты, масштаб второго утверждения уже не обеспечивается точностью первого.

Фукуяма увидел приближение конца определенной геополитической эпохи.

Публика услышала, что он увидел конец истории.

Это различие стало главным источником его славы.

Статья предлагала Западу не просто объяснение происходящего, а историческое самовозвышение. Западная система оказывалась победителем не в силу конкретного соотношения экономических, военных и институциональных ресурсов, а потому, что якобы выражала конечную логику развития человеческого сознания.

Победа переставала быть временной.

Она становилась онтологической.

Противники либеральной демократии отныне могли рассматриваться не как носители иной исторической возможности, а как опоздавшие участники единого процесса. Одни общества уже достигли финального состояния, другие продолжали двигаться к нему, третьи сопротивлялись, заблуждались или временно возвращались назад. Но направление движения считалось установленным заранее.

Так Запад получал исключительное право представлять собственную современность как всеобщее будущее.

Это было чрезвычайно удобное право.

Оно позволяло истолковывать распространение западных институтов как прогресс, сопротивление им — как историческую отсталость, а создание альтернативных моделей — как временное отклонение от уже известного финала.

Фукуямовская конструкция не просто описывала победу. Она устанавливала интеллектуальную иерархию победителя и побежденных.

Победитель находился в конце истории.

Побежденные продолжали жить внутри нее.

Именно поэтому «конец истории» следует рассматривать не только как философскую гипотезу, но и как идеологическую формулу эпохи однополярного торжества. Ее историческая функция состояла в превращении конкретного баланса сил в представление о естественном порядке вещей.

Американская модель переставала быть американской.

Западная — западной.

Либеральная — одной из возможных.

Все они постепенно сливались с понятием нормальности как таковой.

Фукуяма не создавал это настроение из ничего. Он распознал его, интеллектуально оформил и довел до предельной формулы. В этом и состоял его настоящий талант.

Он услышал, что эпоха хочет сказать о себе, и произнес это раньше и громче других.

2. Почему громкий тезис оказался сильнее доказательств

Название «Конец истории?» обладало почти идеальной конструкцией.

Оно было коротким.

Парадоксальным.

Провокационным.

Понятным даже тому, кто никогда не читал Гегеля, Кожева или философию истории.

Оно одновременно обещало сенсацию и сохраняло возможность отступления. Слова объявляли конец истории; вопросительный знак напоминал, что автор лишь ставит проблему.

Это была пунктуационная страховка метафизического риска.

Успех формулы объяснялся не только ее содержанием. Он определялся радикальной асимметрией между сложностью тезиса и простотой его публичного воспроизведения.

Чтобы понять действительную аргументацию Фукуямы, читателю необходимо было разобраться в его интерпретации Гегеля и Кожева, различать историю событий и направленную идеологическую историю, оценивать отношения между сознанием и материальным миром, анализировать претензии либерализма на универсальность и отдельно исследовать вопрос о признании.

Чтобы повторить вывод, требовалось всего три слова:

История закончилась.

Публичная культура почти всегда вознаграждает вывод сильнее, чем путь к нему.

Чем сложнее аргументация, тем меньше людей воспроизводят ее полностью. Чем эффектнее итоговая формула, тем быстрее она отделяется от аргументации и начинает самостоятельную жизнь. Именно это произошло с «концом истории».

Фукуяма специально оговаривал, что речь не идет о прекращении событий. Победа либерализма, по его словам, произошла прежде всего в сфере идей и еще не завершилась в материальном мире. Страны могли сохранять авторитарные режимы, войны могли продолжаться, национализм и религиозные конфликты — воспроизводиться. Но на уровне универсальных идеологических притязаний либеральная демократия объявлялась непревзойденной.

Эта оговорка интеллектуально усложняла тезис, но одновременно делала его чрезвычайно устойчивым к эмпирическому опровержению.

Если после конца истории продолжались войны, теория отвечала: конец истории не означает прекращения войн.

Если сохранялись диктатуры: не все страны уже достигли постисторического состояния.

Если возникали новые политические движения: они не представляли универсальной альтернативы.

Если демократизация терпела поражение: материальный мир еще не догнал идею.

Если нелиберальное государство добивалось экономических успехов: оно могло использовать элементы современности, не создавая более высокой универсальной идеологии.

Таким образом, эмпирические события получали право подтверждать теорию, но почти не получали возможности ее опровергать.

Расширение либеральной демократии свидетельствовало о движении к финалу.

Отступление либеральной демократии считалось временным отклонением от того же движения.

Победа теории была исторической закономерностью.

Поражение — случайностью.

Здесь обнаруживается центральная эпистемологическая проблема всей конструкции.

Фукуяма утверждал не просто превосходство либеральной демократии над известными ему системами. Это утверждение можно было бы проверять сравнительно: по эффективности институтов, устойчивости, способности обеспечивать свободу, благосостояние, развитие и разрешение конфликтов.

Он утверждал отсутствие более высокой универсальной альтернативы.

Но отсутствие известной альтернативы не тождественно невозможности ее появления.

Из того, что в 1989 году не существовало убедительной политической системы, превосходящей либеральную демократию по определенному набору критериев, не следовало, что такая система не могла возникнуть в XXI, XXII или пятидесятом столетии.

Для перехода от первого утверждения ко второму требовалось доказать по меньшей мере три положения:

1. человеческая природа в своих политически значимых характеристиках останется неизменной;
2. все фундаментальные человеческие потребности уже известны и могут быть удовлетворены либерально-демократическим порядком;
3. технологическое, когнитивное и антропологическое развитие не породит новых субъектов, конфликтов и форм коллективной организации.

В статье 1989 года эти положения не получили доказательства, соответствующего масштабу сделанного вывода.

Вместо этого историческая открытость была фактически ограничена каталогом уже известных альтернатив.

Фашизм проиграл.

Коммунизм оказался в кризисе.

Национализм не предлагал универсальной социально-экономической модели.

Религиозные идеологии обладали ограниченной цивилизационной применимостью.

Следовательно, либеральная демократия оставалась единственным претендентом на универсальность.

Но подобное рассуждение напоминает конкурс, на котором отсутствие достойных участников принимается за доказательство того, что после данного победителя достойных участников не появится никогда.

Даже если бы все соперники либерализма XX века действительно были окончательно опровергнуты, это означало бы только поражение данных соперников.

История возможностей не исчерпывается реестром участников последнего турнира.

Сила фукуямовского тезиса заключалась в том, что он превращал ограниченность актуального политического воображения в свойство самого исторического бытия.

Мы не видим альтернативы — следовательно, ее нет.

Мы не способны описать следующую систему — следовательно, нынешняя система последняя.

Мы не знаем нового исторического субъекта — следовательно, современный человек окончателен.

Эта логика психологически убедительна именно в периоды триумфа. Победителю трудно представить систему, которая превзойдет его, поскольку для этого необходимо выйти за пределы категорий, обеспечивших ему победу.

Римской империи было трудно вообразить мир, в котором Рим не являлся политическим центром.

Средневековой церкви — общество, в котором религия перестанет определять всю институциональную архитектуру.

Индустриальной цивилизации — экономику, в которой человеческий труд утратит прежнее значение.

Каждая великая система склонна рассматривать собственные основания как основания мира.

Фукуяма придал этой склонности гегелевский масштаб.

Громкость тезиса оказалась сильнее доказательств еще и потому, что его вывод совпал с политической потребностью эпохи. После распада Советского Союза Соединенные Штаты остались единственной сверхдержавой, а глобальный баланс сил изменился радикально. В таком контексте идея окончательной победы западной модели воспринималась не как рискованная метафизическая гипотеза, а как философское подтверждение видимой реальности.

Теорию принимали не только потому, что она убеждала.

Она убеждала потому, что позволяла праздновать.

Сложное доказательство требовало бы поставить под сомнение масштабы победы, исследовать устойчивость либерального порядка, различать капитализм и демократию, анализировать внутренние противоречия западных обществ и учитывать возможность технологического изменения человека.

Слоган ничего этого не требовал.

Он предлагал перейти непосредственно к историческому банкету.

3. Философия или политический слоган

Было бы ошибкой утверждать, что «конец истории» — только рекламная формула, не имеющая философского содержания.

Фукуяма действительно опирался на серьезную традицию философии истории. Он обращался к Гегелю, интерпретированному через Александра Кожева, рассматривал историю как направленный процесс развития форм сознания и общественной организации, а либеральное государство — как предполагаемое разрешение фундаментальных противоречий борьбы за признание.

В книге 1992 года эта конструкция была существенно расширена. Фукуяма попытался показать действие двух больших исторических механизмов: логики современного естествознания, подталкивающей общества к экономической модернизации, и борьбы за признание, создающей потребность в политическом равенстве. Их совместное действие, согласно его аргументации, ведет различные общества к капиталистической либеральной демократии как конечному состоянию исторического процесса.

Следовательно, перед нами не пустой лозунг.

Но наличие философской генеалогии еще не гарантирует доказательности вывода.

Можно использовать Гегеля и оставаться неправым.

Можно обсуждать признание и совершать логические подмены.

Можно построить грандиозную концепцию истории, в которой масштаб архитектуры скрывает слабость фундамента.

Вопрос поэтому следует поставить точнее:

В какой момент философская гипотеза Фукуямы превращается в политический слоган?

Это происходит тогда, когда сложное и условное рассуждение сворачивается в формулу, допускающую одно господствующее публичное прочтение: Запад победил окончательно.

Сам Фукуяма предлагал более тонкую версию. Он не говорил, что все государства немедленно станут либеральными демократиями. Не обещал прекращения войн. Не отрицал возможность временных регрессов. Не утверждал, что человек в конце истории непременно будет счастлив.

Напротив, фигура последнего человека в книге несла критический заряд. Фукуяма допускал, что общество всеобщего признания может породить скуку, духовное измельчание и новую потребность в борьбе. Последний человек способен оказаться настолько неудовлетворенным собственным безопасным существованием, что снова запустит исторический конфликт.

Но публичная судьба теории определялась не этими оговорками.

Она определялась названием.

Здесь проявилась двойственность фукуямовского проекта.

Как философская теория он содержал множество уточнений, ограничений и внутренних сомнений.

Как политический знак он сообщал безусловную победу.

Философская версия могла отступить перед опровержением, сославшись на то, что конец истории существует пока лишь в сфере идей.

Слоганная версия продолжала собирать славу за предсказание материального торжества Запада.

Концепция одновременно пользовалась выгодами смелости и осторожности.

Когда происходили события, подтверждавшие либеральный оптимизм, вспоминали радикальность формулы.

Когда события ей противоречили, обращались к тонкости оговорок.

В публичном пространстве Фукуяма был пророком конца истории.

В академической защите — автором значительно более ограниченного тезиса о недостатке универсальных идеологических альтернатив либеральной демократии.

Это не означает, что он сознательно совершал интеллектуальное мошенничество. Намного вероятнее другое: название оказалось сильнее автора и подчинило себе восприятие текста.

Но автор несет ответственность не только за оговорки, помещенные внутри теории, но и за центральную формулу, выбранную для ее предъявления.

Нельзя назвать книгу «Конец истории», получить мировую известность благодаря грандиозности названия, а затем бесконечно удивляться тому, что читатели восприняли заявленный конец всерьез.

Если содержание требует десятка специальных пояснений, чтобы перестать означать то, что прямо обещает заглавие, возникает закономерный вопрос: было ли заглавие философским понятием или маркетинговым оружием?

Фукуяма мог назвать статью значительно точнее:

«Кризис универсальных альтернатив западной либеральной демократии в конце 1980-х годов».

Такое название лучше соответствовало бы непосредственно наблюдаемой ситуации.

Но мировой интеллектуальной сенсации, вероятно, не произошло бы.

Никто не спешит покупать билет на лекцию о временном дефиците системных альтернатив.

Конец истории — другое дело.

Он обещает присутствие при похоронах тысячелетия.

Следовательно, политический слоган не был внешним и случайным искажением философии Фукуямы. Он был способом ее исторического существования. Именно благодаря слогану теория вышла за пределы академических дискуссий и стала символом эпохи.

Это обстоятельство не отменяет необходимости серьезно анализировать аргументацию. Напротив, оно делает анализ особенно важным. Чем сильнее публичная формула влияет на политическое сознание, тем строже должны проверяться ее основания.

И здесь обнаруживается существенный дисбаланс.

Фукуяма задавал вопрос максимального масштаба: завершилась ли идеологическая эволюция человечества?

Но значительная часть эмпирического материала относилась к кризису режимов XX века.

Он ставил вопрос о последней форме правления для человечества.

Но субъектом его анализа оставался современный человек с привычными потребностями, биологией и структурой сознания.

Он рассуждал обо всем будущем.

Но набор альтернатив формировался преимущественно прошлым.

Так философия незаметно превращалась в политическую рекламу настоящего.

Современность предъявляла себя как вечность.

Победитель — как финальный результат эволюции.

А временная конфигурация институтов — как завершение пространства возможного.

В этом смысле «конец истории» является не просто слоганом либерализма.

Это слоган, посредством которого настоящее попыталось приватизировать будущее.

4. Репутация пророка, приобретенная задним числом

На первой странице статьи 1989 года Фукуяма был представлен как заместитель директора штаба политического планирования Государственного департамента США и бывший аналитик RAND Corporation. Указывалось также, что текст основывался на лекции, прочитанной в центре Джона Олина при Чикагском университете.

Это соединение институциональных ролей имело символическое значение.

Фукуяма выступал не как отстраненный кабинетный метафизик. Он находился в непосредственной близости к американскому внешнеполитическому сообществу, но при этом говорил языком Гегеля, Кожева и универсальной истории.

Политический анализ получал философскую высоту.

Философия — авторитет практической осведомленности.

А американская победа — историософское удостоверение.

Через несколько месяцев после публикации статьи рухнула Берлинская стена. Затем пали коммунистические режимы Восточной Европы. В 1991 году прекратил существование Советский Союз. События, развернувшиеся после выхода текста, создали впечатление, что его автор увидел будущее раньше остальных.

В 1992 году появилась книга The End of History and the Last Man. К тому моменту тезис уже воспринимался не как смелая гипотеза, а как концепция, подтвержденная мировой историей.

Показательны хвалебные отзывы, помещенные в издании. Чарльз Краутхаммер писал, что до Фукуямы триумф Запада был «лишь фактом». Джордж Уилл формулировал историческое настроение еще прямее: «Мы выиграли борьбу за сердце человечества».[2]

Книга вышла уже в мире, который внешне напоминал иллюстрацию к статье.

Противостоявший Западу сверхдержавный центр исчез.

Марксизм-ленинизм утратил прежнее глобальное влияние.

Соединенные Штаты остались единственной сверхдержавой.

Рыночные реформы и демократизация воспринимались как общий маршрут для посткоммунистических государств.

Возникал естественный ретроспективный эффект: если статья была опубликована до падения Берлинской стены и распада СССР, а затем эти события произошли, значит, автор предсказал не только их, но и весь последующий исторический порядок.

Но здесь необходимо строго разделять несколько уровней предвидения.

Фукуяма действительно распознал глубокий кризис коммунистической идеологии и уловил направление трансформации международной системы.

Он действительно понял, что происходящее имеет больший масштаб, чем очередное колебание отношений между Москвой и Вашингтоном.

Он действительно сформулировал свой тезис раньше наиболее эффектных событий 1989–1991 годов.

Отрицать это было бы несправедливо.

Однако статья не содержала точного прогноза распада Советского Союза, даты падения Берлинской стены или конкретной последовательности краха восточноевропейских режимов.

Тем более она не предсказывала дальнейшую историю Китая, России, исламского мира, глобализации, цифровой революции, искусственного интеллекта или кризисов западной демократии.

Точность наблюдения за одним переходным моментом была ретроспективно распространена на всю метафилософскую конструкцию.

Фукуяма верно увидел, что прежний мир заканчивается.

Из этого сделали вывод, что он верно увидел, какой мир будет последним.

Так возникает репутация пророка, приобретенная задним числом.

Пророчество нередко создается не только предсказанием, но и последующей редактурой коллективной памяти. Из текста выбираются те положения, которые совпали с событиями; оговорки забываются; неопределенные формулировки получают однозначный смысл; масштаб предвидения расширяется после того, как результат уже известен.

В 1989 году Фукуяма писал осторожно: «мы, возможно, наблюдаем».

После 1991 года его начали читать так, словно он заранее объявил неизбежный распад коммунистического мира.

Но формула «мы, возможно, наблюдаем» и доказанное предсказание — не одно и то же.

Более того, весной и летом 1989 года признаки системного кризиса уже были доступны наблюдателю. Реформы Горбачева, изменения в советской внешней политике, ослабление контроля над Восточной Европой и трансформация отношений между сверхдержавами не являлись тайной. Официальная американская историческая ретроспектива также описывает конец холодной войны как быстро разворачивавшийся процесс, связанный с советскими реформами и отказом от прежних механизмов контроля.

Смелость Фукуямы заключалась не в обнаружении невидимого кризиса.

Кризис был видим.

Смелость заключалась в радикальности вывода, сделанного из этого кризиса.

Он увидел трещины в одном здании и объявил, что человечество наконец нашло последнюю архитектуру.

Последующие события подтвердили разрушение здания.

Но не доказали окончательность предложенной архитектуры.

Это различие оказалось почти полностью заслонено успехом.

В момент триумфа мало кто хотел уточнять, что именно было доказано. Само совпадение публикации статьи с началом грандиозного геополитического перелома создавало ауру пророческой точности.

Фукуяма оказался прав в подходящий момент.

А затем его правота была увеличена до размеров его заглавия.

Возник своеобразный ретроспективный силлогизм:

1. Фукуяма написал о конце истории до падения Берлинской стены;
2. Берлинская стена пала, а Советский Союз распался;
3. следовательно, история действительно закончилась.

Но из того, что событие усилило впечатление от теории, не следует, что оно доказало теорию.

Падение Берлинской стены свидетельствовало о кризисе восточногерманского режима и советского порядка в Восточной Европе.

Распад СССР свидетельствовал о прекращении существования конкретного государства и разрушении определенной политико-экономической системы.

Ни одно из этих событий само по себе не доказывало:

• неизбежность всемирной либеральной демократии;
• отсутствие будущих универсальных идеологий;
• окончательность капиталистического рынка;
• неизменность человеческой природы;
• невозможность более высоких форм общественной организации;
• завершение эволюции исторического субъекта.

Между падением Советского Союза и концом истории находилась вся недоказанная часть фукуямовской философии.

Но именно ее эпоха триумфа предпочла не замечать.

Это не первый случай, когда политический успех принимался за метафизическое доказательство.

Победители почти всегда склонны считать, что их победа выражает не только превосходство в данных обстоятельствах, но и саму логику истории. Военная победа становится свидетельством цивилизационной высоты. Экономический рост — моральной правоты. Расширение влияния — универсальности ценностей.

Фукуяма предложил наиболее совершенную интеллектуальную форму этого соблазна.

Он дал победителю возможность сказать:

Мы победили не потому, что оказались сильнее. Мы оказались сильнее потому, что история завершилась нами.

Так причинность переворачивалась.

Либерализм считался финальным не потому, что это было независимо доказано, а потому, что он победил.

А его победа считалась окончательной, потому что он был объявлен финальным.

Конструкция замыкалась сама на себя.

Репутация пророка укрепляла теорию.

Теория объясняла репутацию пророка.

Исторический успех становился доказательством философской правоты, а философская правота — объяснением исторического успеха.

Однако пророк отличается от удачливого комментатора не тем, что первым замечает падение старого порядка. Он должен верно увидеть структуру наступающего мира.

Именно здесь начинается проблема.

Мир после 1991 года не превратился в спокойное пространство постепенной универсализации западной либеральной демократии. Но даже если временно оставить последующие события в стороне, основная ошибка уже присутствовала в исходном рассуждении.

Фукуяма принял завершение одной идеологической конфигурации за исчерпание идеологического творчества.

Он увидел поражение одной универсалистской альтернативы и заключил, что универсальных альтернатив больше не возникнет.

Он объявил современного либерального человека последним субъектом, прежде чем человечество приступило к сознательному преобразованию собственной природы.

Его пророчество было приобретено задним числом, но его метафизика устарела авансом.

Главный парадокс «конца истории» заключается поэтому не в том, что после него произошло много событий. Фукуяма заранее оставил для событий место.

Парадокс в другом.

Теория, объявившая завершение идеологической эволюции, сама оказалась продуктом чрезвычайно краткого исторического момента.

Она выдала атмосферу конца 1980-х и начала 1990-х годов за структуру всего будущего.

Она превратила психологию победителя в закон развития разума.

Она назвала временное одиночество либерализма его вечным бессмертием.

Фукуяма приобрел репутацию пророка, потому что правильно услышал звук рушившегося мира.

Но, услышав падение одной стены, он решил, что за ней больше ничего нет.

В этом состояла интеллектуальная сенсация.

И в этом же состояла ее первоначальная ошибка.

История действительно закрывала одну главу.

Фукуяма объявил, что закончилась книга.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. Все переводы цитат в настоящей главе выполнены автором книги. В оригинале используются формулы the end point of mankind’s ideological evolution и the final form of human government.

[2] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992). Приведенные оценки Краутхаммера и Уилла опубликованы в издательских материалах первого издания книги.

*********

Глава 2. Фукуяма и удачный момент истории

Историческая репутация мыслителя зависит не только от содержания его идей. Иногда решающим становится момент, когда эти идеи были предъявлены публике.

Слишком ранняя теория остается непонятой. Слишком поздняя выглядит банальностью. Но теория, произнесенная непосредственно перед грандиозным политическим переломом, получает особый статус. Она начинает восприниматься не как интерпретация уже наблюдаемых процессов, а как пророчество.

Именно это произошло с Фрэнсисом Фукуямой.

Его статья появилась тогда, когда кризис советского мира уже был достаточно очевиден, чтобы поставить вопрос о завершении холодной войны, но еще не достиг той зрелищной стадии, которая сделала бы подобный вывод общим местом. Берлинская стена продолжала стоять. Советский Союз формально сохранял статус сверхдержавы. Коммунистические режимы оставались у власти в большинстве стран Восточной Европы.

Однако историческая конструкция уже трещала.

Фукуяма услышал этот треск.

А затем объявил, что это звук закрывающихся ворот всей мировой истории.

В этом состояла сила его исторического момента — и начало его главной логической ошибки.

1. Статья 1989 года и книга 1992 года

Для корректного анализа необходимо строго различать два текста: статью «Конец истории?», опубликованную летом 1989 года в журнале The National Interest, и книгу «Конец истории и последний человек», вышедшую в 1992 году.

Это не один и тот же текст в краткой и расширенной версиях.

Статья была интеллектуальным манифестом, созданным в атмосфере стремительно меняющегося мира. Книга представляла собой уже развернутую философско-историческую систему, написанную после падения Берлинской стены, крушения коммунистических режимов Восточной Европы, войны в Персидском заливе и распада Советского Союза.

Между ними пролегли не просто три календарных года.

Между ними рухнула целая геополитическая эпоха.

В статье Фукуяма начинал с утверждения, что за потоком международных событий скрывается более фундаментальный процесс. XX век, по его интерпретации, прошел через последовательную борьбу либерализма с абсолютизмом, фашизмом и коммунизмом и теперь возвращался к «неприкрытой победе экономического и политического либерализма». Изменения в интеллектуальном климате СССР и Китая он рассматривал как признаки истощения жизнеспособных системных альтернатив западному либерализму.[1]

Затем следовала формула, которая сделала автора знаменитым:

Мы, возможно, наблюдаем «не просто конец холодной войны… но конец истории как таковой».[2]

Слово «возможно» сохраняло формальную осторожность. Все остальное в предложении эту осторожность уничтожало.

Речь шла не о временном ослаблении СССР, не о победе в конкретном геополитическом конфликте и даже не об окончании послевоенного периода. Фукуяма прямо определял предполагаемый конец истории как конечную точку идеологической эволюции человечества и универсализацию западной либеральной демократии в качестве финальной формы правления.

Статья поэтому содержала два различных слоя.

Первый слой был диагностическим. Фукуяма фиксировал кризис коммунистической идеологии, реформы в крупнейших социалистических государствах, распространение потребительской культуры и растущую привлекательность рыночных механизмов.

Второй слой был эсхатологическим. Из этих наблюдений выводилось завершение универсального исторического процесса.

Именно между этими слоями находился главный логический скачок.

Книга 1992 года должна была заполнить образовавшуюся пропасть.

Во введении Фукуяма ретроспективно изложил содержание первоначальной статьи. Он писал, что либеральная демократия, возможно, представляет конечную точку идеологической эволюции и финальную форму человеческого правления. Ее существующие реализации могли сохранять несправедливость и серьезные социальные проблемы, однако эти проблемы, по его мнению, объяснялись неполным воплощением принципов свободы и равенства, а не фундаментальными пороками самих принципов.[3]

Так было введено важнейшее различие между идеалом либеральной демократии и ее эмпирическими воплощениями.

Конкретное либеральное государство могло оказаться несправедливым.

Либеральный принцип оставался непогрешимым.

Конкретная демократия могла деградировать.

Идеал сохранял статус финальной формы.

Конкретные общества могли возвращаться к диктатуре или теократии.

Но это не свидетельствовало о возможности более высокой системы — только о неспособности данных обществ удержаться на уже достигнутой ступени.

Подобная конструкция давала теории исключительную устойчивость.

Все достоинства существующих либеральных демократий можно было приписывать их основополагающим принципам.

Все недостатки — неполному осуществлению тех же принципов.

Таким образом, эмпирический успех подтверждал идеал, а эмпирический провал не опровергал его.

Это уже не обычная политическая теория, которую можно проверить сопоставлением предсказаний с результатами. Это структура, в которой идеал постепенно выводится из-под исторической юрисдикции.

История может судить отдельные государства.

Но не либеральный финал как таковой.

В книге Фукуяма также уточнил, что подразумевает под Историей не простой ряд событий, а единый направленный эволюционный процесс, охватывающий опыт человечества. Падение Берлинской стены, подавление протестов на площади Тяньаньмэнь и вторжение Ирака в Кувейт не опровергали его тезис, поскольку он никогда не обещал прекращения крупных событий. Конец Истории означал отсутствие дальнейшего прогресса в развитии фундаментальных принципов и институтов: как выразился сам Фукуяма, «все действительно большие вопросы были решены».[4]

Это уточнение необходимо принимать всерьез.

Нельзя критиковать Фукуяму за утверждение, которого он не делал. Он не заявлял, что после 1989 года не произойдет ни одной войны, революции или катастрофы. Его тезис был более сложным: никакая будущая политико-идеологическая система не сможет принципиально превзойти либеральную демократию.

Именно поэтому серьезная критика должна быть направлена не против очевидно абсурдной идеи прекращения событий, а против значительно более сильной идеи прекращения институционального и идеологического творчества.

В книге Фукуяма предложил два механизма направленной истории.

Первым выступала логика современного естествознания. Развитие науки и технологии, согласно этой модели, заставляет общества модернизироваться, рационализировать производство, создавать централизованное государство, расширять образование, урбанизироваться и включаться в мировую экономику. Фукуяма полагал, что эта логика подталкивает человечество прежде всего к капитализму, хотя сам признавал: индустриализация не ведет к политической свободе с экономической необходимостью и технологически развитый капитализм может сосуществовать с авторитаризмом.[5]

Вторым механизмом становилась гегелевская борьба за признание. Экономическая модернизация могла объяснить сближение способов производства и социальной организации, но не неизбежность демократии. Для перехода от капитализма к либеральной политике требовалась антропологическая сила: человеческое стремление к признанию собственного достоинства и равенства. Фукуяма рассматривал эту борьбу как важнейший двигатель политической истории.[6]

Таким образом, между статьей и книгой произошло существенное усложнение концепции.

Статья провозгласила финал.

Книга попыталась построить к нему дорогу.

Статья исходила из кризиса альтернатив.

Книга создавала универсальную историю, в которой наука, экономика и борьба за признание постепенно направляли человечество к либеральной демократии.

Статья была взрывной формулой.

Книга — системой философского обеспечения взрыва.

Однако здесь возникает проблема последовательности.

Обычно исследователь сначала разрабатывает доказательство, затем формулирует вывод. В случае Фукуямы исторически произошло обратное. Сначала был объявлен сенсационный вывод. После того как события сделали его знаменитым, появилась развернутая аргументация.

Это не означает, что книга была написана недобросовестно или что ее аргументы не заслуживают анализа. Они заслуживают самого серьезного рассмотрения.

Но факт остается фактом: философская система создавалась уже после того, как ее итоговая формула обрела мировую славу.

В 1989 году Фукуяма выдвинул гипотезу о финале.

В 1992 году он писал в мире, который, казалось, выстроился вокруг этой гипотезы.

Советского Союза больше не существовало.

Главный геополитический и идеологический противник Запада исчез.

Рыночные реформы воспринимались как универсальное требование модернизации.

Либеральная демократия выглядела единственным политическим проектом с глобальной претензией.

Книга появилась в момент, когда автор уже знал, что первая часть его рискованной ставки сыграла.

Старый мир действительно закончился.

Оставалось доказать, что новый мир будет последним.

Но первое событие не доказывало второго.

Между концом советской эпохи и концом Истории по-прежнему лежала пропасть, которую невозможно было заполнить одним Гегелем, даже если провести к ней Кожева и снабдить экономическим механизмом модернизации.

2. Советский кризис, который уже невозможно было не заметить

Пророческий ореол статьи 1989 года во многом возник благодаря последующей хронологии.

Фукуяма написал о завершении холодной войны до падения Берлинской стены.

Через несколько месяцев стена пала.

Он писал об истощении коммунистической альтернативы до формального распада Советского Союза.

Через два с половиной года СССР прекратил существование.

При поверхностном взгляде последовательность выглядит впечатляюще: мыслитель провозгласил наступление новой эпохи непосредственно перед тем, как история зримо подтвердила его слова.

Но для оценки интеллектуального достижения необходимо восстановить не только то, что произошло после статьи, но и то, что было известно до нее.

К лету 1989 года советский кризис уже не являлся скрытым процессом, доступным лишь особенно проницательному наблюдателю.

Горбачевская перестройка шла несколько лет. Гласность легитимировала публичное обсуждение системных проблем. Советское руководство меняло внешнеполитический курс и отказывалось от прежней практики военного сохранения коммунистических режимов Восточной Европы. В феврале 1989 года начались переговоры польских властей с «Солидарностью», а 4 июня оппозиция одержала убедительную победу на частично свободных выборах. В Венгрии происходила стремительная политическая либерализация. Советская доктрина интервенции фактически утрачивала силу.[7]

Сам Фукуяма не скрывал, что опирается на видимые изменения. В статье он прямо говорил о существенных переменах в интеллектуальном климате СССР и Китая, начале реформаторских движений и распространении западной потребительской культуры. Его исходным материалом были не тайные знания о будущем, а наблюдаемые признаки трансформации настоящего.[8]

Это не умаляет его способности к обобщению.

Большинство людей видит события, но не каждый способен обнаружить между ними общую структуру. Фукуяма справедливо заметил, что происходящее выходит за пределы очередного колебания советско-американских отношений. Он понял, что кризис затрагивает не только внешнюю политику СССР, но и легитимность коммунистической модели.

Однако необходимо различать три уровня интеллектуальной работы:

1. распознавание кризиса существующей системы;
2. прогнозирование возможного поражения этой системы;
3. доказательство того, что после ее поражения принципиально новые системы больше не возникнут.

Фукуяма был силен на первом уровне.

Он оказался проницателен на втором.

Но славу получил прежде всего за третий.

Именно третий уровень оставался недоказанным.

Более того, даже само падение восточноевропейских режимов в 1989 году не было заранее гарантировано. Официальная историческая ретроспектива Государственного департамента США отмечает, что мир был застигнут скоростью перемен врасплох, а мирный отказ СССР от прежней интервенционной политики нельзя было считать предопределенным. Берлинская стена пала 9 ноября 1989 года, уже после публикации летнего номера The National Interest.[9]

Следовательно, статья действительно находилась в удачной интеллектуальной позиции.

Кризис уже был виден.

Его финал еще не наступил.

Это идеальная точка для приобретения пророческой репутации.

Если бы Фукуяма опубликовал статью в 1985 году, ее можно было бы считать по-настоящему рискованным прогнозом.

Если бы он написал ее в 1992 году, она воспринималась бы как философская обработка уже свершившегося.

Но летом 1989 года произошло наиболее выгодное совпадение: исход еще не был официально оформлен, однако признаки приближающейся развязки стали достаточно отчетливыми.

Фукуяма оказался не в начале процесса.

Он оказался в начале его финальной стадии.

Врач, поставивший диагноз, когда симптомы уже проявились, может быть компетентным врачом. Но он не становится пророком только потому, что болезнь вскоре достигла критической фазы.

Тем более он не получает права объявлять эту болезнь последней болезнью в истории медицины.

Советская система демонстрировала целый комплекс проблем: снижение управляемости, конфликт реформаторских и консервативных сил, ослабление партийной монополии, рост национальных движений, ухудшение экономической ситуации, противоречия между союзным центром и республиками. Позднее политическая борьба Горбачева и Ельцина, августовский путч 1991 года и решения руководителей союзных республик ускорили разрушение союзного государства. Американская дипломатическая ретроспектива описывает распад как последовательность реформ, институциональной дестабилизации, борьбы политических центров, республиканского сепаратизма и последствий неудачного путча, а не как одномоментный экономический вердикт истории.[10]

Но фукуямовская рамка преобразовывала этот сложный процесс в более простую картину.

Коммунизм проиграл либерализму.

Плановая экономика проиграла рынку.

Авторитаризм проиграл демократии.

Советский Союз проиграл Западу.

Каждое из этих утверждений содержало часть истины.

Однако их механическое объединение создавало иллюзию единого исторического эксперимента, в котором две чистые системы соревновались в равных условиях, после чего победитель получил право представлять будущее человечества.

В действительности распад СССР был одновременно:

• кризисом конкретной модели государственного социализма;
• кризисом союзного федеративного устройства;
• кризисом партийной легитимности;
• кризисом управления реформами;
• результатом борьбы центральных и республиканских элит;
• следствием внешнеполитических и внутриполитических решений;
• завершением определенного этапа русской, советской и мировой истории.

Чтобы превратить его в доказательство абсолютного превосходства либеральной демократии, необходимо было исключить или теоретически подчинить все эти измерения.

Фукуяма не столько исследовал конкретную механику распада, сколько включил советский кризис в заранее выбранную универсальную схему.

В этой схеме коммунистическая система рушилась потому, что представляла исторически низшую ступень.

Либеральная демократия побеждала потому, что лучше удовлетворяла требования модернизации и признания.

Наблюдаемое событие становилось иллюстрацией направленного движения Истории.

Но если историческая схема используется для объяснения каждого события, необходимо проверить, способна ли она отличить собственное подтверждение от простого совпадения.

Предположим, Советский Союз не распался бы в 1991 году, а трансформировался в более гибкую социалистическую федерацию с рыночными элементами.

Опровергло бы это Фукуяму?

Вероятно, нет. Можно было бы сказать, что рыночные реформы свидетельствуют о движении к либерализму.

Предположим, коммунистическая партия сохранила бы политическую монополию, но провела успешную экономическую модернизацию.

Опровергло бы это теорию?

Снова необязательно. Такой режим можно было бы объявить переходным состоянием, которое материально приближается к либеральному миру, хотя политически еще сопротивляется ему.

Предположим, авторитарная система совместила бы рынок, технологическое развитие и долгосрочную политическую устойчивость.

И здесь теория могла бы отступить к утверждению, что идеологического превосходства над либеральной демократией эта система все равно не доказала.

Получается, что почти любой результат советских и постсоветских реформ мог быть истолкован как элемент движения к заранее установленному финалу.

Это не историческое предвидение.

Это герменевтическая монополия.

Теория заранее приобретает право истолковывать любые дороги как ведущие в один и тот же Рим.

Советский кризис в такой конструкции выполнял не роль проверяемого объекта, а роль символического доказательства. Он должен был показать, что великая альтернатива исчерпана.

И чем грандиознее выглядел ее крах, тем меньше публика интересовалась тем, насколько строго из него выведена окончательность победителя.

3. Наблюдение за настоящим, выданное за предсказание будущего

Предсказание отличается от описания не грамматическим временем, а содержанием нового знания.

Фраза «система переживает кризис» описывает настоящее.

Фраза «этот кризис, вероятно, приведет к распаду системы» экстраполирует наблюдаемую тенденцию.

Фраза «после распада системы больше никогда не появится принципиально лучшей альтернативы ее противнику» представляет собой утверждение о структуре всего будущего.

Между этими высказываниями нет автоматического логического перехода.

В фукуямовской конструкции он был создан посредством последовательности подмен:

Кризис советского коммунизма
→ поражение коммунизма как универсальной идеологии
→ победа экономического и политического либерализма
→ отсутствие жизнеспособных системных альтернатив
→ невозможность более высокой универсальной формы
→ конец идеологической эволюции человечества.

Каждая стрелка здесь требует самостоятельного доказательства.

От кризиса советской системы к поражению коммунизма вообще

Советский Союз представлял одну конкретную историческую реализацию социалистического проекта. Даже если признать ее системно несостоятельной, из этого не следует невозможность всех будущих форм общественной собственности, планирования, экономической координации или посткапиталистической организации.

Поражение одного государства не уничтожает пространство всех теоретически возможных систем данного класса.

Иначе любой кризис капиталистической страны следовало бы считать доказательством невозможности капитализма вообще.

От поражения коммунизма к победе либерализма

Две системы могут находиться в конфликте, но поражение одной не доказывает совершенства другой.

Шахматист может проиграть из-за собственных ошибок. Это еще не превращает соперника в абсолютного чемпиона всех возможных эпох.

Советская система могла оказаться экономически, институционально или политически слабее Запада. Но это не означало, что западная либеральная демократия разрешила собственные фундаментальные противоречия.

От победы либерализма к отсутствию альтернатив

В конце 1980-х годов либерализм действительно выглядел единственной глобальной идеологией, сохранявшей широкую универсалистскую претензию. Однако отсутствие оформленной альтернативы в данный момент не равнозначно невозможности ее появления.

Это элементарное различие между актуальным отсутствием и принципиальной невозможностью.

На необитаемом участке земли может не быть дома.

Из этого не следует, что дом там нельзя построить.

В 1989 году не существовало общепризнанной теории более высокой постлиберальной организации общества.

Из этого следовало лишь то, что она еще не была создана или не получила исторической силы.

От отсутствия альтернатив к финальной форме

Чтобы доказать окончательность либеральной демократии, недостаточно перебрать ее известных противников.

Необходимо установить предел политической изобретательности разума.

Следовало бы доказать, что:

• человеческая природа не изменится;
• новые технологии не породят новых типов власти;
• искусственный интеллект не преобразует производство и управление;
• новые формы коллективного сознания не потребуют иных институтов;
• фундаментальные принципы свободы, равенства и признания не могут получить более высокую институциональную реализацию;
• человек останется единственным или окончательным субъектом истории.

Фукуяма не мог этого доказать по той простой причине, что подобное доказательство потребовало бы знания обо всех возможных состояниях будущего разума.

Он анализировал известные политические формы.

Вывод сделал обо всем пространстве возможного.

Так наблюдение за настоящим было превращено в запрет на будущее.

При этом книга 1992 года ретроспективно укрепляла исходный тезис событиями, произошедшими между публикациями. Фукуяма подчеркивал, что книга не является хроникой конца холодной войны, а возвращается к древнему вопросу о направленной универсальной Истории. Но именно завершение холодной войны создавало психологическую убедительность нового обращения к этому вопросу. Сам автор называл раскрытие слабостей диктатур важнейшим развитием последней четверти XX века и рассматривал либеральную демократию как единственное связное политическое стремление глобального масштаба.[11]

Здесь возникает методологический круг.

Почему мы снова имеем право говорить о направленной Истории?

Потому что либеральная демократия победила своих основных противников.

Почему эта победа имеет универсальное историческое значение?

Потому что История направлена к либеральной демократии.

Историческое событие подтверждает философскую схему.

Философская схема придает событию универсальный смысл.

Однако круговое взаимное усиление двух утверждений не превращает их в независимое доказательство.

Необходимо допустить более скромную интерпретацию.

Фукуяма не столько предсказал будущее, сколько чрезвычайно удачно концептуализировал настоящее.

Он увидел четыре важные тенденции:

1. кризис советской системы;
2. ослабление глобальной привлекательности марксизма-ленинизма;
3. распространение рыночных механизмов;
4. рост международного авторитета либерально-демократического порядка.

Все четыре наблюдения имели основания.

Ошибка возникла тогда, когда тенденции перестали рассматриваться как исторически ограниченные и были превращены в необратимую метафизическую траекторию.

Такое превращение характерно для многих философий победителей.

Успешная система начинает воспринимать условия своего успеха как законы истории.

Собственные институты — как результат рационального отбора.

Собственные ценности — как завершение морального прогресса.

Собственный человек — как окончательный антропологический тип.

Но победитель знает настоящее лучше, чем будущее.

Он знает, почему его противник проиграл.

Значительно хуже он знает, кто придет после него.

Фукуяма заметил приближение исторической развязки, однако ошибочно принял развязку одной драмы за прекращение драматургии.

Это не провал наблюдательности.

Это инфляция вывода.

Наблюдение было сильным.

Предсказание — условным.

Метафизический приговор — необоснованным.

Но в коллективной памяти все три уровня слились.

Фукуяма увидел кризис СССР — значит, предсказал его распад.

Предсказал распад — значит, доказал победу либерализма.

Доказал победу либерализма — значит, открыл конец истории.

Так работает ретроспективная алхимия репутации.

Из правильного наблюдения она производит универсальное пророчество.

4. Как настроение победителей стало универсальной историософией

Фукуямовская теория не была результатом одной только логической ошибки. Она выражала глубокую психологическую и политическую потребность своего времени.

Победителю недостаточно победить.

Он хочет узнать, что его победа была необходимой.

Ему мало оказаться сильнее противника.

Он стремится доказать, что противник представлял историческое заблуждение.

Ему недостаточно получить преимущество в настоящем.

Он хочет приобрести права на будущее.

Конец холодной войны создавал идеальные условия для такого самоистолкования.

Запад мог объяснить происходящее несколькими способами.

Можно было сказать, что Советский Союз проиграл конкретную геополитическую борьбу.

Можно было исследовать экономические, политические и национальные причины его кризиса.

Можно было признать победу западных государств, одновременно сохраняя вопрос об их собственных противоречиях открытым.

Можно было рассматривать исчезновение биполярного мира как начало нового и непредсказуемого периода.

Но существовала значительно более привлекательная интерпретация:

Запад победил потому, что воплощал окончательную форму разумного общества.

Фукуяма придал этой интерпретации философский язык.

Геополитическая победа была переведена в категорию универсальной истории.

Экономическое превосходство — в доказательство направленности модернизации.

Политическая привлекательность — в свидетельство завершения борьбы за признание.

Конкретный западный порядок — в финальную форму человеческого правления.

Это и есть момент рождения либеральной эсхатологии.

Религиозная эсхатология обещает завершение земной истории через вмешательство трансцендентной силы.

Коммунистическая эсхатология обещала завершение классовой истории через революционное преодоление частной собственности.

Либеральная эсхатология предложила более спокойный финал.

Ей не требовалось второе пришествие.

Не требовалась всемирная революция.

Не требовалось создание нового человека.

Достаточно было постепенно распространить уже найденные институты: рынок, правовое государство, выборы, индивидуальные права и признание.

Будущее становилось не пространством онтологической новизны, а территорией расширения настоящего.

Одни страны уже жили в конце истории.

Другим предстояло туда прибыть.

Запад превращался не просто в географическую или цивилизационную область, а в передовой временной пояс человечества.

Он существовал в будущем остальных.

Отсюда возникала характерная асимметрия.

Когда западная страна переживала кризис, это был кризис внутри финальной системы.

Когда незападная страна отвергала либеральную модель, это было сопротивление историческому развитию.

Когда либеральная демократия не решала социальную проблему, требовалось более полное осуществление ее принципов.

Когда альтернативная система добивалась успеха, предполагалось, что она либо скрыто использует либеральные механизмы, либо еще не достигла стадии политической либерализации.

Так западная модель превращалась из участника истории в критерий истории.

Она больше не соревновалась на равных.

Она оценивала степень зрелости остальных.

В исходной статье эта цивилизационная позиция была выражена уже в самой формуле: речь шла об универсализации именно западной либеральной демократии. Фукуяма не скрывал происхождения финальной формы. Универсальным должно было стать то, что исторически возникло в определенной цивилизации и к концу XX века оказалось связано с победившим геополитическим блоком.[12]

Разумеется, происхождение идеи не опровергает ее универсальности.

Математическое открытие может быть сделано в одном обществе и оказаться истинным для всех.

Права человека могут получить историческое выражение в определенной культуре, не теряя общечеловеческого значения.

Но политический институт не является математической теоремой.

Его универсальность должна доказываться не только привлекательностью принципов, но и способностью учитывать различия исторических субъектов, культур, технологий и типов социальной организации.

Фукуяма же сделал значительно более сильное заявление: либеральная демократия не просто содержит универсально значимые элементы, а представляет непревзойденную конечную форму.

Именно это превращало разумный либеральный универсализм в либеральную эсхатологию.

Необходимо подчеркнуть: речь не идет о примитивной теории заговора, согласно которой сотрудник американского внешнеполитического аппарата сознательно создал пропагандистскую доктрину по заказу государства.

На момент публикации статьи Фукуяма действительно занимал должность заместителя директора штаба политического планирования Государственного департамента США и ранее работал аналитиком RAND Corporation, однако в самой статье было прямо указано, что выраженные взгляды не отражают позицию правительства или RAND.[13]

Проблема значительно глубже прямой пропаганды.

Мыслитель может добросовестно стремиться к универсальной истине и одновременно оставаться носителем исторического самосознания своей среды.

Фукуяма смотрел на мир из центра победившей системы.

Он видел кризис ее противников.

Видел привлекательность ее институтов.

Видел экономическую мощь ее государств.

Видел, как представители других обществ стремятся получить доступ к ее благам.

Из этой перспективы было легко принять направление движения к Западу за направление Истории как таковой.

Но положение наблюдателя имеет значение.

Если стоять на вокзале, может показаться, что весь мир организован вокруг прибытия поездов именно на эту платформу.

Если находиться в столице империи, дороги естественным образом выглядят ведущими к центру.

Если жить в победившей системе, чужая модернизация кажется процессом постепенного уподобления победителю.

Так настроение конкретного исторического субъекта превращается в универсальную историософию.

Сначала Запад говорит:

Мы победили.

Затем:

Наша система оказалась лучше.

Потом:

Все рациональные общества будут двигаться к нашей системе.

И наконец:

За нашей системой больше ничего принципиально нового быть не может.

На первой ступени находится констатация результата.

На второй — сравнительная оценка.

На третьей — историческая гипотеза.

На четвертой — эсхатология.

Фукуяма прошел все четыре ступени почти без остановки.

Его концепция подарила победителям величайший интеллектуальный комфорт. Она освобождала их от необходимости воображать порядок, превосходящий их собственный.

Можно было совершенствовать процедуры, расширять рынки, корректировать законодательство, распространять права и ожидать постепенного присоединения остальных стран.

Но создавать принципиально новую цивилизацию уже не требовалось.

Высшая форма была найдена.

Будущее превращалось в ремонт настоящего.

Именно поэтому теория конца истории была не просто ошибочной. Она была демобилизующей.

Она снижала потребность в политическом, экономическом и антропологическом творчестве.

Если фундаментальные принципы окончательно установлены, задача мысли сводится к их применению.

Если последняя форма государства уже существует, не нужно искать более высокую.

Если современный человек получил окончательное признание, не требуется исследовать возможность нового субъекта.

Если история достигла финала, творчество становится администрированием.

Фукуямовская система могла признавать технологический прогресс, экономическое развитие и даже серьезные конфликты. Но вся эта активность должна была происходить внутри уже определенного нормативного горизонта.

Разрешалось создавать новые устройства.

Новые рынки.

Новые процедуры.

Новые способы потребления.

Но не новую ступень Истории.

Здесь либеральная эсхатология обнаруживает свое сходство с теми идеологиями, победу над которыми она праздновала.

Каждая финалистская система утверждает, что фундаментальный вопрос уже решен.

Различаются только ответы.

Коммунист говорил: после устранения классового противоречия начинается подлинно человеческая история или завершается ее предыстория.

Либеральный финалист говорил: после всеобщего признания свободы и равенства дальнейшее развитие основных принципов и институтов невозможно.

Обе позиции объявляли определенную социальную форму пределом.

Обе ограничивали будущее собственной нормативной архитектурой.

Обе превращали современного им человека в молчаливую антропологическую константу.

Фукуяма сменил содержание эсхатологии.

Но не преодолел ее структуру.

Самым ироничным результатом стало то, что книга о завершении фундаментального идеологического творчества оказалась одним из наиболее ярких идеологических произведений своей эпохи.

Она не стояла над историей.

Она была глубоко погружена в историческую атмосферу начала 1990-х годов.

Она не описывала вечный финал.

Она выражала краткий момент, когда исчезновение одного полюса силы создало впечатление, будто исчезла сама возможность многовариантного будущего.

Ее универсальность была универсальностью победного настроения.

Ее вечность — вечностью политического мгновения.

Ее пророчество — философски увеличенной фотографией настоящего.

Фукуяма оказался в исключительно удачном месте и в исключительно удачное время.

Он увидел, как старая сцена начала разрушаться.

Он заметил победителя, уже выходившего к рампе.

Он услышал аплодисменты раньше, чем опустился занавес.

И произнес фразу, которую зал был готов принять за окончательный смысл всей пьесы.

Но конец одного спектакля не означает закрытия театра.

Советский кризис завершил определенную историческую конфигурацию.

Победа Запада создала новую.

Статья 1989 года уловила переход между ними.

Книга 1992 года попыталась превратить этот переход в конечную станцию человечества.

Так удачный момент стал великой интеллектуальной ловушкой.

Фукуяма верно почувствовал, что история закрывает одну дверь.

Но за шумом празднования не услышал, как открываются другие.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18, p. 3. В начальной части статьи Фукуяма связывает предполагаемый триумф либерализма с истощением системных альтернатив и изменениями в СССР и Китае.

[2] Ibid., p. 4. Перевод цитаты выполнен для настоящего издания.

[3] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), pp. xi–xii.

[4] Ibid., pp. xii–xiii. Фукуяма различает продолжающиеся события и Историю как эволюцию фундаментальных принципов и институтов.

[5] Ibid., pp. xiv–xvi. Фукуяма связывает научно-техническую модернизацию с капитализмом, одновременно признавая отсутствие экономически необходимого перехода от индустриализации к политической свободе.

[6] Ibid., гл. 14, pp. 143–152. Второй механизм направленной истории строится вокруг гегелевской борьбы за признание.

[7] Office of the Historian, U.S. Department of State, “The Fall of Communism in Eastern Europe, 1989.”

[8] Fukuyama, “The End of History?”, p. 3.

[9] Office of the Historian, “The Fall of Communism in Eastern Europe, 1989”; “The Berlin Wall Falls and USSR Dissolves.”

[10] Office of the Historian, “The Collapse of the Soviet Union.”

[11] Fukuyama, The End of History and the Last Man, pp. xiii–xiv.

[12] Fukuyama, “The End of History?”, p. 4.

[13] Ibid., p. 3. Биографическая справка сопровождалась прямой оговоркой о том, что статья не выражает позиции RAND Corporation или государственного ведомства США.

******

Глава 3. Единственное достоинство «Конца истории»

У концепции Фрэнсиса Фукуямы есть одно достоинство, которое невозможно отрицать даже самому непримиримому критику.

Она была великолепно названа.

Не доказана — названа.

Не открыта — предъявлена.

Не обоснована в масштабе заявленного вывода — упакована в формулу, способную за несколько секунд завладеть общественным воображением.

Это различие принципиально. История мысли знает множество глубоких теорий, не получивших широкой известности из-за сложности языка, неудачного времени публикации или неспособности автора свести свое открытие к запоминающемуся выражению. Но знает она и противоположные случаи: формула становится знаменитой раньше, чем публика успевает разобраться, насколько прочны ее основания.

«Конец истории» принадлежит именно ко второму типу.

Фукуяма сумел соединить в трех словах философскую грандиозность, политическую сенсацию, апокалиптическое напряжение и психологическое удовлетворение победителя. Его формула одновременно обещала объяснить прошлое, определить настоящее и отменить неопределенность будущего.

Она отвечала на вопрос, который никто не имел права считать окончательно решенным, но на который миллионы людей в начале 1990-х годов хотели получить именно такой ответ.

Человечество долго искало итог истории.

Запад объявил, что нашел его в самом себе.

Фукуяма придумал для этого объявления заголовок.

1. Броскость формулы

Фраза «конец истории» обладает почти идеальной риторической конструкцией.

В ней сталкиваются два понятия, которые обыденное сознание считает несовместимыми.

История означает движение, изменение, возникновение нового.

Конец означает прекращение движения, закрытие возможностей, достижение предела.

Соединение этих слов немедленно создает интеллектуальное напряжение. Читатель еще не знает аргументации, но уже вынужден задать вопрос: как может закончиться то, что состоит из непрерывной смены событий?

Так заголовок начинает работать раньше текста.

Он не сообщает содержание теории. Он создает когнитивную ловушку, из которой читатель может выйти только через знакомство с авторским объяснением.

В этом смысле формула действительно гениальна.

Она компактна, парадоксальна и претенциозна. Ее невозможно услышать равнодушно. С ней хочется либо немедленно согласиться, либо столь же немедленно спорить. Оба типа реакции выгодны автору: согласие создает сторонников, возмущение — аудиторию.

Нейтральной реакции заголовок почти не допускает.

Фукуяма мог назвать статью значительно точнее:

«Кризис универсальных идеологических альтернатив западному либерализму в конце XX века».

Такой заголовок соответствовал бы непосредственно наблюдаемому предмету. Он не исключал бы будущего возникновения новых моделей, не превращал бы состояние политической мысли 1989 года в вечную структуру истории и не требовал бы специальных разъяснений о том, почему после конца истории события все-таки продолжатся.

Но подобная статья осталась бы предметом профессиональной дискуссии специалистов по международным отношениям.

Фраза «конец истории» превратила ограниченный историко-политический тезис в мировую сенсацию.

Особое значение имел вопросительный знак в названии статьи 1989 года: «The End of History?».

Это была совершенная система интеллектуального страхования.

Слова провозглашали финал.

Знак препинания сохранял возможность заявить, что автор только поставил вопрос.

Если дальнейшие события подтверждали либеральный оптимизм, можно было вспоминать масштаб формулы.

Если они ему противоречили, можно было напомнить об осторожности вопросительного знака, сложности понятия Истории и многочисленных авторских оговорках.

Фукуяма получил риторические преимущества утверждения, не полностью отказавшись от безопасности гипотезы.

Вопросительный знак позволял одновременно войти в историю как пророку и остаться в академической дискуссии как осторожному исследователю.

Однако броскость формулы объяснялась не только внутренним парадоксом. Она включала богатый культурный шлейф.

«Конец истории» звучал как светский вариант эсхатологического пророчества. Он вызывал ассоциации с концом света, последним судом, завершением времен и исполнением великого замысла. Только вместо божественного вмешательства человечеству предлагался институциональный финал: либеральное государство, рыночная экономика и всеобщее признание формального равенства.

Религиозная драматургия сохранялась.

Менялось содержание спасения.

Фукуяма хорошо понимал, что идея конца истории не принадлежит ему. В статье он прямо признавал: «Понятие конца истории не является оригинальным».[1]

До него о направленности и завершении исторического процесса рассуждали Гегель, Маркс, Кожев и многие другие. Отличались предполагаемый субъект движения, механизм развития и содержание финала.

У Гегеля история связывалась с развитием сознания свободы.

У Маркса — с борьбой классов и преобразованием материальных отношений.

У Кожева — с завершением борьбы за признание и возникновением универсального однородного государства.

Фукуяма заменил коммунистический финал либерально-демократическим и соединил гегелевско-кожевскую схему признания с опытом западной модернизации.

Его оригинальность заключалась не в открытии идеи исторического финала.

Она состояла в выборе победителя и времени объявления результатов.

Фукуяма взял древнюю историософскую конструкцию и установил на ее вершине политические институты позднего XX века. После этого он предъявил модернизированную эсхатологию обществу, которое как раз готовилось праздновать поражение главного системного противника.

Это был удачный концептуальный монтаж.

Гегелевская направленность истории.

Кожевская борьба за признание.

Либеральное государство.

Рыночная экономика.

Крушение советского блока.

Триумфальная психология Запада.

И поверх всего — заголовок, который можно воспроизвести без знания ни одного из элементов конструкции.

Броскость формулы позволила скрыть фундаментальное несоответствие между масштабом доказательств и масштабом вывода.

Эмпирический материал статьи касался главным образом идеологических и политических процессов XX века.

Заголовок выносил приговор всей истории.

Исследовался кризис известных альтернатив.

Объявлялась невозможность неизвестных.

Рассматривался современный человек.

Фиксировался последний человек.

Описывалась победа конкретного политического порядка.

Провозглашался предел институционального творчества разума.

Чем больше становился разрыв, тем сильнее работало название. Оно не позволяло задержаться на промежуточных логических ступенях. Публика сразу оказывалась в финальной точке.

Кризис коммунизма уже был концом истории.

Победа либерализма уже была завершением идеологической эволюции.

Отсутствие сильного соперника уже было доказательством вечного чемпионства.

Формула не объясняла переходы.

Она отменяла необходимость их замечать.

В этом и заключалось ее первое и главное достоинство: она позволяла перескочить от исторического события к метафизическому выводу быстрее, чем читатель успевал спросить, где находится мост.

2. Своевременность публикации

Даже лучший слоган может остаться незамеченным, если появляется слишком рано или слишком поздно.

Фукуяма опубликовал свой текст практически в идеальный момент.

Летний номер The National Interest за 1989 год вышел до падения Берлинской стены и формального распада Советского Союза, но уже после того, как кризис советского блока стал отчетливо наблюдаемым политическим процессом. Статья занимала страницы 3–18 шестнадцатого номера журнала и была построена вокруг происходивших в СССР, Восточной Европе и Китае изменений.

Это положение между очевидностью и завершенностью оказалось чрезвычайно выгодным.

Если бы статья появилась существенно раньше, ее автору пришлось бы принять настоящий интеллектуальный риск. Потребовалось бы предсказать не просто реформирование советской системы, а ее неспособность сохранить прежний мировой порядок.

Если бы статья появилась после декабря 1991 года, сенсационная часть тезиса выглядела бы ретроспективной философской обработкой уже состоявшегося краха.

Лето 1989 года находилось в промежутке.

Признаки кризиса были видны.

Развязка еще не наступила.

Фукуяма не открывал неизвестную тенденцию. Но он сформулировал ее наиболее радикальную интерпретацию непосредственно перед тем, как события обеспечили этой интерпретации колоссальную символическую поддержку.

История сделала автору почти идеальную рекламную кампанию.

Через несколько месяцев после выхода статьи пала Берлинская стена.

Затем разрушились коммунистические режимы Восточной Европы.

В 1991 году прекратил существование Советский Союз.

Каждое из этих событий воспринималось не просто как новый факт, а как очередное подтверждение уже знаменитого заголовка.

Формула словно шла впереди событий, хотя в действительности была создана на основании уже отчетливо наблюдавшегося кризиса.

В 1992 году появилась книга The End of History and the Last Man. Она вышла уже после исчезновения СССР и была представлена как значительно более широкое исследование, развивающее всемирно известную статью 1989 года. В издательском описании книги прямо подчеркивалась связь между крахом коммунизма и возвращением к вопросу о направлении человеческой истории.

Хронологическая последовательность создавала впечатляющую драматургию.

Сначала автор объявляет конец истории.

Затем рушится мир его главного идеологического противника.

После этого выходит большая книга, объясняющая, почему произошедшее является не случайным результатом политической борьбы, а подтверждением универсальной исторической закономерности.

Формула получила доказательства раньше, чем была построена полноценная теория.

Сначала возник успех.

Затем — его философское обоснование.

Это не означает, что книга 1992 года лишена серьезного содержания. Фукуяма действительно разработал более сложную модель направленной истории, соединив модернизирующее воздействие естествознания с борьбой за признание. Книга существенно превосходила статью по масштабу, системности и антропологической глубине.

Но исторически она появилась в ситуации, когда ее главный вывод уже получил мощнейшую политическую легитимацию.

Фукуяма писал философию победителя после того, как победа состоялась.

Ему больше не нужно было убеждать читателя, что советская модель переживает кризис. Это было видно.

Не нужно было доказывать, что коммунистическая идеология утратила прежнюю глобальную привлекательность. Это происходило на глазах.

Не нужно было объяснять, почему либеральная демократия кажется единственным универсальным претендентом. Ее крупнейший конкурент исчез.

Главной задачей становилось расширить значение победы.

Не просто объяснить, почему Запад выиграл.

Но доказать, почему его победа должна считаться окончательной.

Именно своевременность позволила перейти от сравнительно скромного тезиса к грандиозному без необходимой доказательной работы.

В другой исторический момент заявление о финальности либеральной демократии потребовало бы долгого обоснования.

В 1992 году оно звучало почти как описание очевидного.

Победитель стоял на сцене.

Противник исчезал за кулисами.

Зал аплодировал.

Фукуяма сообщил, что спектакль завершен не только сегодня, но и навсегда.

Зрителям понравилась эта версия программы.

Здесь необходимо различать истинность теории и удачность момента ее предъявления.

Своевременная теория не обязательно истинна.

Она может просто совпасть с эмоциональной потребностью эпохи.

Формула Фукуямы удовлетворяла сразу несколько таких потребностей.

Она давала Западу ощущение исторической правоты.

Объясняла поражение СССР не совокупностью конкретных причин, а превосходством конечного общественного строя.

Избавляла от тревоги перед неизвестным будущим.

Предлагала универсальный смысл завершившейся холодной войне.

Наконец, она превращала геополитический успех в морально-философскую победу.

Это была не только своевременность публикации.

Это была своевременность утешения.

После десятилетий ядерного противостояния человечеству сообщали, что великий конфликт завершился победой правильной стороны и что принципиально более опасных идеологических битв уже не потребуется.

После существования двух конкурирующих миров оставался один нормативный центр.

После неопределенности — предзаданный маршрут.

После истории — администрирование результата.

Фукуяма не просто оказался в нужный момент.

Он сказал эпохе то, что она хотела услышать о самой себе.

3. Медийная воспроизводимость

Философская идея становится массовой не тогда, когда ее понимают миллионы, а тогда, когда миллионы способны ее повторить.

«Конец истории» был создан для повторения.

Три слова передавали впечатление от теории, даже если не передавали ее точного содержания.

Именно это свойство обеспечило формуле самостоятельную жизнь.

Для воспроизведения фукуямовского тезиса не требовалось объяснять различие между событиями и Историей с большой буквы.

Не требовалось знать интерпретацию Гегеля Кожевом.

Не требовалось анализировать связь естествознания, индустриализации и рыночной экономики.

Не требовалось обсуждать тимос, мегалотимию и изотимию.

Не требовалось даже читать Фукуяму.

Достаточно было произнести:

История закончилась.

В медийной среде это качество важнее философской точности.

Телевизионная дискуссия требует короткой формулы.

Газетный заголовок — конфликта.

Публичная лекция — узнаваемого тезиса.

Политический комментарий — ясного символа эпохи.

«Конец истории» идеально удовлетворял все эти требования.

Формула могла использоваться в нескольких несовместимых значениях:

• как утверждение об окончательной победе либеральной демократии;
• как заявление о прекращении идеологических конфликтов;
• как символ завершения холодной войны;
• как характеристика однополярного мира;
• как насмешка над либеральным оптимизмом;
• как название целой эпохи западного самодовольства.

Многозначность не ослабляла формулу.

Она увеличивала область ее применения.

Каждый мог вкладывать в нее собственный смысл, сохраняя узнаваемую ссылку на Фукуяму.

Сторонники цитировали ее как выражение победы.

Критики — как пример интеллектуальной близорукости.

Журналисты — как готовый заголовок.

Политики — как обозначение нового мирового порядка.

Чем больше формулу опровергали, тем чаще ее повторяли.

Чем чаще ее повторяли, тем прочнее имя автора связывалось с главным историософским вопросом эпохи.

Это один из парадоксов медийной известности: теория может утрачивать убедительность и одновременно наращивать культурное влияние.

Даже фраза «Фукуяма ошибся» продолжает рекламировать Фукуяму.

Чтобы опровергнуть «конец истории», сначала приходится снова произнести «конец истории».

Таким образом, критика участвует в воспроизводстве бренда.

Фукуяма создал формулу, способную питаться собственными опровержениями.

Особенно эффективным было различие между буквальным медийным тезисом и специальным философским значением понятия.

Когда журналисты и читатели понимали конец истории буквально, защитники Фукуямы могли справедливо возразить: автор не говорил о прекращении событий.

Действительно, в статье прямо указывалось, что события продолжат заполнять обзоры международных отношений, поскольку победа либерализма пока состоялась прежде всего в сфере идей.

Но именно буквальная провокационность заголовка обеспечила теории массовую известность.

Возникло удобное разделение труда.

Медийная версия привлекала внимание.

Академическая версия защищала от критики.

Первая сообщала:

Все закончилось.

Вторая уточняла:

Закончилось не все, не везде, не материально, не окончательно в событийном смысле и не обязательно прямо сейчас.

Первая версия была знаменита.

Вторая — неуязвима.

Это не обязательно являлось сознательной манипуляцией. Но объективная структура коммуникации работала именно так. Теория получала пользу от массового упрощения, а при необходимости дистанцировалась от него.

Автор мог сказать, что его неправильно поняли.

Однако без этого «неправильного понимания» концепция вряд ли стала бы глобальной сенсацией.

Если бы массовая аудитория с самого начала услышала точную формулировку —

«у современного человечества в настоящий момент отсутствует общепризнанная универсальная идеология, способная убедительно претендовать на превосходство над нормативным идеалом либеральной демократии», —

культурный эффект был бы несопоставимо слабее.

Это уже не конец истории.

Это отчет о состоянии рынка политических идей.

Медийная воспроизводимость потребовала радикального сжатия. Но при сжатии исчезли главные ограничения тезиса.

Слово «возможно» исчезло.

Вопросительный знак исчез.

Различие идеи и материального воплощения исчезло.

Различие либерального идеала и конкретных государств исчезло.

Оговорка о продолжающихся войнах исчезла.

В публичном сознании остался окончательный вердикт.

Фукуяма мог сколько угодно возвращать теоретические уточнения. Медийная машина уже выбрала более простую версию.

Но эта версия не была навязана тексту извне.

Она находилась в самом его названии.

Поэтому нельзя полностью освободить автора от ответственности за последующую редукцию. Философ отвечает не только за внутреннюю точность аргумента, но и за способ его предъявления.

Особенно когда способ предъявления становится важнее аргумента.

Название статьи не было нейтральной этикеткой.

Оно было главным интеллектуальным продуктом.

Текст объяснял заголовок.

История распространения концепции показала обратное: заголовок использовал текст как аппарат собственного легитимирования.

Миллионы людей знали о конце истории.

Значительно меньше знали, что именно Фукуяма называл Историей.

Еще меньше могли воспроизвести его аргументацию.

Но для медийного успеха этого не требовалось.

Философская теория превратилась в знак.

Знак — в бренд.

Бренд — в репутацию.

Репутация — в доказательство значительности теории.

Так возник замкнутый цикл интеллектуального производства:

1. броская формула привлекала внимание;
2. внимание создавало дискуссию;
3. масштаб дискуссии подтверждал значительность формулы;
4. значительность формулы укрепляла статус автора;
5. статус автора заставлял относиться к исходной формуле как к великой философской гипотезе.

Популярность начинала выполнять роль аргумента.

Если весь мир обсуждает конец истории, значит, в концепции должно быть нечто фундаментальное.

Но масштабы обсуждения свидетельствуют прежде всего о коммуникативной эффективности.

Громкость вопроса не доказывает правильность ответа.

Медийная воспроизводимость — реальное достоинство.

Только это достоинство относится не к философской истинности, а к интеллектуальному маркетингу.

Фукуяма не доказал, что будущее закончилось.

Он добился того, чтобы весь мир несколько десятилетий обсуждал возможность его окончания.

4. Эффектное название вместо новой философии истории

Наиболее сильное возражение против критики Фукуямы звучит следующим образом: разве можно сводить большую книгу, насыщенную анализом Гегеля, Кожева, Платона, Ницше, модернизации и борьбы за признание, к одному удачному заголовку?

Нельзя.

Именно поэтому необходимо отделять два утверждения.

Первое: Фукуяма не создал содержательно пустого текста.

Второе: он не создал принципиально новой философии истории, соответствующей радикальности своего названия.

Оба положения могут быть истинными одновременно.

Книга «Конец истории и последний человек» действительно представляет серьезную интеллектуальную конструкцию. Автор анализирует направленность истории, универсализирующее воздействие современного естествознания, связь экономической модернизации с капитализмом, стремление человека к признанию и внутренние антропологические проблемы либерального общества. Официальное библиографическое описание книги также выделяет два центральных двигателя истории: логику современной науки и борьбу за признание.

Особенно важна вторая половина книги, посвященная последнему человеку. Фукуяма не изображает либеральный финал безусловным раем. Он видит опасность скуки, духовного измельчания, подавления стремления к превосходству и возможного возобновления борьбы именно вследствие неудовлетворенности постисторическим существованием.

Это делает книгу сложнее ее публичной репутации.

Но сложность не равна новизне фундаментальной схемы.

Главная архитектура уже существовала до Фукуямы:

• история обладает направлением;
• развитие связано с разрешением фундаментальных противоречий;
• борьба за признание играет ключевую роль;
• определенная политическая форма воплощает нормативный предел;
• последующие события не изменяют основополагающих принципов достигнутого состояния.

Фукуяма не открыл эту структуру.

Он изменил ее исторический адрес.

Если Маркс помещал конец классовой предыстории в посткапиталистическое будущее, то Фукуяма обнаружил конец истории в институтах уже существовавшего Запада.

Это был необычайно важный перенос.

Но перенос финала не является созданием новой теории историчности.

Фукуяма не предложил нового определения исторического субъекта.

Не разработал теории возникновения принципиально новых пространств возможностей.

Не исследовал переход между биологической и сознательной эволюцией.

Не поставил в центр вопрос о смене носителя разума.

Не создал модель множественных нооформаций.

Не объяснил, почему институциональное творчество должно прекратиться именно на уровне современного национального государства и либерального индивида.

Он принял исторического субъекта конца XX века почти без изменений и стал искать для него окончательную политическую оболочку.

Поэтому его теория была новой прежде всего по отношению к политическому моменту, а не к глубинной структуре философии истории.

Гегелевско-кожевская схема получила американское гражданство.

Универсальное однородное государство было переодето в либеральную демократию.

Борьба за признание была соединена с рынком и современным естествознанием.

Исторический финал переместился из философского будущего в геополитическое настоящее.

И всему этому было дано название, идеально соответствовавшее настроению победителей.

Фукуяма оказался выдающимся не как первооткрыватель конца истории.

Он оказался выдающимся редактором чужой эсхатологии.

Он взял старую философскую конструкцию, адаптировал ее к концу холодной войны и предъявил публике в наиболее привлекательной форме.

Это требует интеллектуального таланта.

Но талант концептуального оформления не следует путать с доказательством истины.

Необходимо также учитывать, что название было сильнее самой философской конструкции.

Если убрать слова «конец истории», останется теория конвергенции обществ под воздействием модернизации и стремления к признанию. Ее можно обсуждать, критиковать, сравнивать с альтернативными моделями и эмпирически проверять.

Но она вряд ли произвела бы глобальный интеллектуальный взрыв.

Если же сохранить название, но убрать сложную аргументацию, сенсация все равно состоится.

Это показательный мысленный эксперимент.

Теория зависела от названия меньше, чем известность теории.

А известность автора зависела от названия больше, чем от содержания доказательств.

Поэтому формула оказалась не просто внешней оболочкой.

Она стала главным носителем концепции.

Название обещало окончательность, которую аргументация не могла надежно обеспечить.

Оно сообщало невозможность дальнейшего развития там, где текст устанавливал только отсутствие известных универсальных альтернатив.

Оно производило эффект метафизического открытия там, где фактически имела место адаптация уже существующей философской традиции к новой политической ситуации.

Можно сформулировать различие предельно ясно.

Новая философия истории должна была бы открыть новый механизм исторического развития или предложить принципиально иное понимание исторического субъекта.

Фукуяма этого не сделал.

Он предложил новую кандидатуру на должность исторического финала.

Однако сама должность осталась прежней.

Поиск последнего строя.

Последней идеологии.

Последней формы государства.

Последнего человека.

Вся эта архитектура принадлежала старой финалистской метафизике.

Фукуяма не преодолел философию исторического конца.

Он выиграл конкурс на самое удачное переименование ее либеральной версии.

Поэтому выражение «единственное достоинство» следует понимать точно.

Оно не означает, что в текстах Фукуямы нет интересных наблюдений, сильных постановок вопросов или содержательных интерпретаций. Его анализ признания, противоречий либерального общества и психологического типа последнего человека заслуживает отдельного серьезного обсуждения.

Но все эти элементы не доказывают центральный тезис.

Они делают книгу интеллектуально содержательной.

Не делают финал истории логически необходимым.

Единственным бесспорным достоинством именно концепции «конца истории» остается ее коммуникативное совершенство.

Она была:

• названа лучше, чем доказана;
• опубликована удачнее, чем обоснована;
• воспроизведена шире, чем понята;
• превращена в пророчество быстрее, чем проверена;
• признана новой философией истории прежде, чем была установлена ее действительная новизна.

Именно здесь находится источник феномена Фукуямы.

Он не предложил человечеству наиболее убедительную теорию будущего.

Он предложил победителям наиболее приятную теорию настоящего.

Он не открыл последнюю форму разумного общества.

Он дал эффектное название временному отсутствию заметного соперника.

Он не доказал, что история завершила идеологическую эволюцию.

Он создал формулу, после которой подобное завершение стало казаться обсуждаемой возможностью.

В истории идей это немало.

Но между великим слоганом и великой философией лежит дистанция, которую нельзя преодолеть количеством цитирований.

Название «Конец истории» стало бессмертным.

Сама теория финала начала умирать почти сразу после рождения.

Возможно, в этом заключается наиболее точная ирония всего проекта.

Фукуяма ошибся относительно конца истории.

Но безошибочно выбрал начало собственной славы.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. Фукуяма начинает теоретический раздел прямым признанием неоригинальности самой идеи исторического конца.

[2] В статье Фукуяма отличает конец направленной идеологической истории от прекращения событий и утверждает, что либеральная победа сначала происходит в сфере идей, а не как немедленно завершенная материальная универсализация.

[3] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), xxiii, 418 pp. Библиографическое описание первого издания фиксирует центральную роль логики современной науки и борьбы за признание.

[4] Сам Фукуяма связывает свою концепцию с гегелевско-кожевской традицией и трактует либерально-демократические принципы как теоретически непревзойденные, несмотря на неполноту их эмпирической реализации.

******

Глава 4. Либеральная эсхатология

Термин «либеральная эсхатология» может показаться нарочито полемическим. Однако он обозначает не случайную метафору и не попытку представить либерализм религиозной сектой. Речь идет о сходстве структур мышления.

Эсхатология в классическом смысле является учением о «последних вещах»: завершении истории мира, суде, окончательной судьбе человека и наступлении конечного порядка. В религиозной картине история не просто движется во времени. Она направляется к развязке, в которой обнаруживается смысл всего предшествующего пути, добро отделяется от зла, ложные силы терпят окончательное поражение, а спасенные входят в новое состояние существования.

Фукуямовская теория воспроизводит почти все элементы этой конструкции, переводя их с языка теологии на язык политической философии.

Место Провидения занимает направленная История.

Место Страшного суда — окончательное соревнование политических систем.

Место спасительной истины — принципы свободы, равенства и взаимного признания.

Место земного царства Божия — универсальная либеральная демократия.

Место поверженного зла — фашизм и коммунизм как последние великие противники либерального порядка.

Место спасенного человека — гражданин постисторического общества, получивший права, безопасность, материальное благополучие и равное признание.

Наконец, место конца времен занимает завершение идеологической эволюции человечества.

Разумеется, между религиозной эсхатологией и концепцией Фукуямы существуют фундаментальные различия. Фукуяма не говорит о Боге, воскресении мертвых или загробном воздаянии. Его финал имманентен истории: он реализуется не за пределами земного мира, а внутри политических институтов. Но именно это позволяет определить его конструкцию как светскую эсхатологию.

Конец мира заменяется концом принципиально нового мира.

Человечество продолжает существовать, однако пространство фундаментальных исторических возможностей объявляется закрытым.

События не прекращаются.

Прекращается право событий создавать более высокую историю.

1. Светский Страшный суд

Во всякой эсхатологической конструкции должен наступить момент окончательного различения.

До суда добро и зло могут сосуществовать. Истина может оставаться скрытой, а ложь — торжествовать. Но в финале обнаруживается действительная ценность каждого участника истории. Временные успехи перестают иметь значение. Окончательный исход раскрывает высшую правоту победителя.

У Фукуямы роль такого суда выполняет мировая история.

Политические системы вступают в своеобразное всемирное соревнование. Они возникают, развиваются, сталкиваются друг с другом, обнаруживают внутренние противоречия и либо приспосабливаются, либо погибают. В книге Фукуяма сравнивает историю с диалогом или конкуренцией различных режимов и форм общественной организации. Общества, по его логике, опровергают друг друга историческим успехом или поражением. Победившей должна считаться система, способная пережить весь процесс мировой истории и удовлетворить фундаментальные человеческие стремления.

В этой картине история становится не просто последовательностью событий, а верховным трибуналом.

Монархия была судима — и признана ограниченной.

Фашизм был судим — и уничтожен.

Коммунизм был судим — и потерпел поражение.

Либеральная демократия прошла через войны, кризисы и идеологические конфликты и осталась единственным универсальным претендентом.

Следовательно, именно она получает окончательное оправдание.

Таков светский Страшный суд: мертвые политические системы не воскресают, архивы павших идеологий закрываются, а победитель получает право объявить собственные принципы итогом всей человеческой эволюции.

Фукуяма формулирует этот итог предельно ясно, называя либеральную демократию «финальной формой человеческого правления».

Но в подобной логике скрыта серьезная проблема.

Историческая победа не равна философской истинности.

Система может победить благодаря экономическому превосходству, военной силе, географическим преимуществам, ошибкам противника, технологическому опережению, случайному сочетанию обстоятельств или внутреннему разложению конкурирующих систем. Ни один из этих факторов сам по себе не доказывает, что победитель является окончательной формой разумной организации общества.

Выживание свидетельствует о способности выжить.

Оно еще не свидетельствует о способности исчерпать будущее.

В истории неоднократно существовали порядки, которые воспринимались современниками как практически вечные. Империи переживали поколения, религиозные институты определяли целые цивилизации, а сословные иерархии казались продолжением природного устройства мира. Победа и длительность существования создавали впечатление необходимости.

Затем изменялись условия, субъект действия или пространство возможного — и исторически неуязвимый порядок становился прошлым.

Следовательно, история не может вынести окончательный приговор, пока она продолжается.

Фукуямовский суд оказывается странным процессом, на котором решение объявлено до завершения рассмотрения дела. Более того, завершение процесса доказывается самим фактом оглашения решения.

Либеральная демократия считается окончательной, потому что главные альтернативы проиграли.

А поражение альтернатив считается концом истории, потому что либеральная демократия объявлена окончательной.

Судья, доказательство и победитель постепенно сливаются.

Есть и вторая проблема. Историческое соревнование никогда не происходит между чистыми философскими моделями в лабораторных условиях. Сражаются конкретные государства, элиты, армии, экономики и институты. Они обладают различными ресурсами, историческим опытом и качеством управления.

Если государство, называющее себя социалистическим, распадается, это непосредственно доказывает распад данного государства.

Если авторитарный режим проигрывает войну, это доказывает его военное поражение.

Если плановая экономика демонстрирует низкую адаптивность в определенных условиях, это указывает на недостатки конкретной модели планирования.

Чтобы превратить такие события в окончательный приговор всем возможным нелиберальным системам, необходимо проделать огромную дополнительную работу. Следовало бы доказать, что поражение вытекало из самой сущности соответствующих принципов и что никакая их иная институциональная реализация невозможна.

Фукуямовский суд значительно сокращает процедуру.

Поражение реального противника превращается в опровержение всего класса альтернатив.

Отсутствие нового претендента — в доказательство невозможности его появления.

Текущий победитель — в последнего победителя.

Светский Страшный суд отличается от обычного политического анализа именно этой окончательностью. Сравнительная политология может утверждать, что либеральная демократия лучше известных альтернатив по определенным критериям. Эсхатология утверждает, что принципиально лучшей альтернативы уже не будет.

Первое положение допускает проверку и пересмотр.

Второе требует знания о границах всего возможного будущего.

Фукуяма начинает как сравнительный политический мыслитель.

Завершает как распорядитель вечности.

2. Либеральная демократия как земное царство спасения

Религиозная эсхатология обещает переход к качественно иному состоянию бытия. Старый порядок, пораженный злом, страданием и несправедливостью, должен быть преодолен. Наступает царство, в котором фундаментальные противоречия прежней истории окончательно разрешаются.

У Фукуямы это царство не спускается с небес.

Оно уже существует в несовершенной форме в современных либеральных государствах.

Либеральная демократия становится земным царством спасения не потому, что в ней исчезают преступность, бедность, коррупция, одиночество, неравенство или политические конфликты. Фукуяма достаточно осторожен, чтобы не обещать подобную утопию. Он утверждает другое: существующие проблемы не требуют создания более высокого принципа общественной организации. Они могут быть разрешены посредством более полного воплощения уже известных принципов свободы и равенства.

Это важнейший элемент конструкции.

Эмпирическое либеральное государство может быть несовершенным.

Либеральный идеал остается финальным.

Конкретная демократия может нарушать права человека.

Это означает не несостоятельность либерального принципа, а его недостаточное осуществление.

Рыночная экономика может создавать крайнюю концентрацию богатства.

Но проблема относится к регулированию и распределению, а не к необходимости выйти за пределы либерально-капиталистической системы.

Политические институты могут деградировать.

Однако их деградация трактуется как отступление от финальной формы, а не как свидетельство ее исторической ограниченности.

Фукуяма писал, что прежние формы правления содержали фундаментальные дефекты и внутренние иррациональности, приводившие их к краху, тогда как либеральная демократия, по его мнению, могла быть свободна от подобных основных противоречий.

Здесь либеральная эсхатология приобретает иммунитет.

Если либеральная демократия успешна, успех подтверждает ее историческую высоту.

Если она неуспешна, виновато неполное воплощение либеральной демократии.

Если граждане поддерживают либеральный порядок, это доказывает его способность удовлетворять человеческие потребности.

Если они восстают против него, можно заявить, что они требуют более подлинного равенства, достоинства и признания — то есть фактически остаются внутри либерального нормативного горизонта.

Практически любое требование может быть интерпретировано как просьба о более полном осуществлении финальных принципов.

Система получает право присваивать даже собственную критику.

Рабочий требует экономической справедливости — значит, добивается реального равенства.

Национальное меньшинство требует защиты — значит, стремится к признанию.

Женщины требуют политических прав — значит, расширяют сферу универсального гражданства.

Протестующие выступают против коррупции — значит, требуют подлинного правового государства.

Эта интерпретация во многих случаях может быть справедливой. Либеральные понятия действительно обладают значительной универсализирующей силой. Свобода, равенство перед законом, достоинство личности и ограничение произвольной власти являются важнейшими достижениями политической мысли.

Ошибка начинается не тогда, когда эти достижения признаются.

Она начинается тогда, когда они отождествляются с окончательностью конкретной институциональной системы.

Принцип свободы не доказывает вечность парламентаризма в его современной форме.

Человеческое достоинство не доказывает неизменность национального государства.

Правовое равенство не доказывает финальность капиталистической собственности.

Признание личности не доказывает, что автономный биологический индивид навсегда останется единственной единицей политического порядка.

Даже если определенные нормативные принципы обладают трансисторической ценностью, способы их институционального воплощения могут бесконечно развиваться.

Фукуяма же соединяет ценность принципов с финальностью институтов значительно теснее, чем позволяет доказательство.

Либеральная демократия превращается в земное царство спасения благодаря обещанию окончательного примирения двух великих человеческих стремлений.

Первое — стремление к материальному благополучию, удовлетворяемое современной экономикой.

Второе — стремление к признанию собственного достоинства, удовлетворяемое универсальными гражданскими правами и демократическим участием.

Человек получает хлеб и признание.

Рынок удовлетворяет желание.

Государство признает достоинство.

Право защищает свободу.

Выборы позволяют участвовать во власти.

Историческое противоречие господина и раба разрешается взаимным и равным признанием граждан. В интерпретации Фукуямы универсальное и однородное государство становится последней стадией истории именно потому, что оно должно удовлетворить наиболее фундаментальное человеческое стремление — желание признания.

Но здесь возникает вопрос, который разрушает всю эсхатологическую уверенность:

почему мы должны считать, что фундаментальные стремления человека уже окончательно известны?

Ответ Фукуямы зависит от представления о стабильной человеческой природе. Чтобы доказать, что определенная система окончательно удовлетворяет человека, необходимо заранее определить его сущностные потребности.

Если человек — существо, желающее материального благополучия, личной свободы и равного признания, либеральная демократия действительно выглядит мощным кандидатом на удовлетворение этих требований.

Но что, если человеческая природа не является неподвижной?

Что, если технологии изменят продолжительность жизни, когнитивные способности и структуру личности?

Что, если возникнут формы коллективного или гибридного сознания?

Что, если человеческий труд перестанет быть центром экономики?

Что, если разум начнет сознательно создавать новые потребности, формы достоинства и способы существования?

Тогда система, окончательная для одного антропологического типа, станет промежуточной для другого.

Фукуяма называет окончательным царством порядок, соответствующий определенной модели человека.

Но не доказывает окончательность самого человека.

Это фундаментальная слабость либеральной эсхатологии.

Ее земное царство спасения построено на антропологическом основании, которое уже начинает двигаться.

3. Коммунизм в роли поверженного зла

У каждой спасительной истории должен быть противник.

В религиозном повествовании зло не является случайной неприятностью. Оно выполняет структурную функцию. Через борьбу с ним раскрывается значение добра. Его окончательное поражение подтверждает наступление нового порядка.

В либеральной эсхатологии эту роль выполняют прежде всего фашизм и коммунизм.

Это не означает, что Фукуяма изображает их метафизическим злом в буквальном теологическом смысле. Речь идет о функции, которую они выполняют внутри его исторического повествования.

Фашизм предлагает иерархию, национальное или расовое превосходство и героическую мобилизацию.

Коммунизм обещает преодоление классового неравенства посредством общественной собственности и планирования.

Обе идеологии претендуют на универсальность.

Обе бросают вызов либеральному представлению о личности, собственности и государстве.

Обе становятся великими историческими соперниками либеральной демократии.

И обе терпят поражение.

После уничтожения фашистских режимов во Второй мировой войне коммунизм остается последним глобальным системным противником. Поэтому распад советского блока приобретает в фукуямовской конструкции значение не просто геополитического события, а финального акта всемирной идеологической драмы.

Последняя великая альтернатива повержена.

Претендентов больше нет.

Суд завершен.

Либерализм остается один перед Историей.

В статье 1989 года Фукуяма рассматривал происходящее как нечто большее, чем завершение холодной войны, — как возможный «конец истории как таковой».

Структурно это напоминает апокалиптическую победу над последним противником. Пока враг сохраняет силу, спасительный порядок не может считаться окончательным. Его претензия остается одной из конкурирующих вер. Но когда противник рушится, победитель начинает воспринимать свой успех как откровение исторической истины.

Здесь либеральная эсхатология достигает максимальной психологической убедительности.

Коммунизм не просто проиграл.

Он доказал правоту либерализма собственным поражением.

Экономические трудности социалистических стран стали подтверждением рынка.

Политическая несвобода — подтверждением либерального государства.

Дефицит потребительских товаров — подтверждением капитализма.

Распад СССР — подтверждением конца истории.

Все элементы поражения складывались в обвинительный приговор одной системе и одновременно в оправдательный приговор другой.

Однако логически такое соединение неправомерно.

Поражение коммунизма не доказывает финальность либерализма так же, как поражение геоцентрической модели не доказывало, что после Коперника физическая картина мира больше никогда не изменится.

Устранение одной ошибки не исчерпывает пространство будущих истин.

Даже если допустить, что советская модель обнаружила фундаментальные экономические и политические недостатки, это означало бы поражение данной модели. Для перехода к концу истории требовалось доказать еще по меньшей мере четыре положения:

1. невозможность иных форм социализма;
2. невозможность посткапиталистических систем, не являющихся социализмом XX века;
3. невозможность более высокой политической формы, сохраняющей достижения либерализма, но превосходящей его институты;
4. неизменность субъекта, для которого эти институты предназначены.

Ни распад СССР, ни падение восточноевропейских режимов не могли доказать эти положения.

Но эсхатологическое повествование не нуждается в тщательном рассмотрении всех возможных альтернатив. Ему достаточно решающего образа.

В 1991 году такой образ был получен.

Красный флаг спускался над Кремлем.

Советский Союз исчезал.

Либеральный Запад оставался победителем.

Политическое событие обладало столь мощной символической энергией, что вопрос о логических промежуточных звеньях воспринимался почти как интеллектуальная мелочность.

История словно сама показала результат.

Оставалось его истолковать.

Но именно истолкование и было спорным.

Распад СССР можно было понимать как:

• поражение конкретной советской модели;
• результат управленческого кризиса;
• следствие элитной дефекции;
• разрушение федеративного государства;
• завершение холодной войны;
• переход к новой форме капитализма;
• временное исчезновение социалистического центра силы.

Фукуямовская эсхатология выбрала максимальную интерпретацию:

окончательное поражение главной универсальной альтернативы либеральной демократии.

Эта интерпретация была политически удобна и психологически понятна. Она позволяла победителю рассматривать противника не как исторического соперника, проигравшего в определенных обстоятельствах, а как воплощение пройденной и опровергнутой ступени сознания.

Коммунист переставал быть носителем иной модели будущего.

Он становился человеком прошлого.

Социалистическая страна могла продолжать существовать, но уже как запоздавший фрагмент истории.

Нелиберальная система могла демонстрировать экономические успехи, но считалась переходной или внутренне противоречивой.

Побежденное зло не обязано исчезнуть мгновенно. Оно может еще сопротивляться, создавать локальные конфликты и соблазнять отсталые общества.

Но исход уже решен.

Такова типичная эсхатологическая асимметрия.

Силы финального порядка обладают будущим.

Их противники обладают только отсроченным прошлым.

4. Последний человек как обитатель постисторического рая

Земное царство спасения должно иметь своего обитателя.

У Фукуямы им становится последний человек.

Однако здесь либеральная эсхатология обнаруживает внутренний надлом. Последний человек не похож на спасенного праведника. Он не достигает высшей полноты бытия, не становится мудрее, творчески мощнее или духовно глубже.

Он получает безопасность.

Права.

Признание.

Возможность потребления.

Освобождение от великих исторических конфликтов.

Но одновременно рискует утратить нечто важнейшее.

Фукуяма заимствует образ последнего человека у Ницше, рассматривая его через призму кожевской интерпретации конца истории. Такой человек отказывается от опасной борьбы за превосходство, великой цели и героического самоутверждения. Он предпочитает комфортное самосохранение. Его желания становятся мелкими, управляемыми и рационально удовлетворяемыми.

В предисловии к книге Фукуяма доводит описание до предельной формулы: «последний человек перестал быть человеком».

Это удивительное признание.

История должна завершиться системой, окончательно удовлетворяющей фундаментальные человеческие потребности.

Но тип человека, произведенный этой системой, оказывается антропологически неполным.

Финальная политическая форма создает нефинального человека.

Более того, она может создавать существо, утратившее качества, благодаря которым история вообще была возможна: стремление превзойти данное, рискнуть, создать великое, пожертвовать комфортом ради цели и потребовать признания собственной исключительности.

Последний человек живет в постисторическом раю, но этот рай подозрительно напоминает благоустроенную резервацию.

Он защищен от великих трагедий.

И одновременно — от великого творчества.

Он свободен от необходимости умирать за абсолютные идеи.

Но, возможно, больше не имеет идей, ради которых стоило бы жить.

Он признан равным.

Но равенство не отвечает на вопрос, способен ли он стать больше самого себя.

Он удовлетворен.

Но именно удовлетворенность может означать завершение внутреннего движения.

В этом смысле Фукуяма значительно глубже многих собственных последователей. Он понимает, что победа либеральной демократии не гарантирует человеческого счастья и даже способна создать новое противоречие.

Человек хочет не только равного признания.

Он может стремиться быть признанным более великим, мужественным, мудрым, талантливым или достойным, чем другие. Фукуяма называет стремление к равному признанию изотимией, а желание превосходства — мегалотимией.

Либеральная демократия стремится удовлетворить изотимию: каждый признается равным носителем достоинства и прав.

Но она не может полностью уничтожить мегалотимию.

Если подавить стремление к превосходству, общество рискует произвести последнего человека — безопасного, рассудительного и духовно уменьшенного.

Если позволить мегалотимии свободно развиваться, она снова породит борьбу, неравенство, господство и исторический конфликт.

Таким образом, в самом центре финального порядка сохраняется противоречие, которое способно возобновить историю.

Либеральная демократия должна одновременно:

• признавать равенство людей;
• сохранять пространство для выдающегося достижения;
• ограничивать стремление к господству;
• не уничтожать стремление к величию;
• обеспечивать безопасность;
• не превращать безопасность в высшую ценность;
• завершить кровавую борьбу за признание;
• сохранить ту часть человеческой природы, которая сформировалась в этой борьбе.

Это не разрешенное противоречие.

Это баланс, который необходимо постоянно создавать заново.

Следовательно, речь идет не о конце истории, а об одной из ее наиболее сложных форм.

Фукуяма сам приближается к этому выводу. В финале книги он сравнивает человечество с обозом повозок, движущихся по различным дорогам к одному городу. Большинство, по его предположению, в итоге достигнет общего пункта назначения. Однако он признает, что имеющиеся данные о направлении движения остаются предварительными и что прибывшие могут счесть новый город недостаточным и отправиться дальше.

Это замечание фактически содержит зародыш «АнтиФукуямы».

Если прибывшие способны счесть конечный пункт неудовлетворительным и начать новое путешествие, он не является конечным.

Если человек может перерасти финальную систему, история не завершена.

Если новые горизонты становятся видимыми только после достижения прежнего горизонта, отсутствие наблюдаемой альтернативы не доказывает отсутствие будущей альтернативы.

Сам Фукуяма оставляет дверь открытой.

Но название книги продолжает утверждать, что дверь последняя.

Образ последнего человека разрушает либеральную эсхатологию еще и потому, что показывает различие между удовлетворением потребностей и восхождением разума.

Можно обеспечить человеку безопасность, комфорт, юридическое признание и широкий выбор товаров.

Но этим не определяется высшая ступень развития разумного бытия.

Ментальная мощность человека может оставаться ограниченной.

Продолжительность жизни — короткой.

Память — ненадежной.

Сознание — изолированным.

Творческие способности — случайно распределенными.

Общество — неспособным формировать долговременные цели.

Политика — подчиненной краткосрочным интересам.

Экономика — ориентированной на воспроизводство потребления.

Фукуяма спрашивает, удовлетворен ли человек либеральной демократией.

Демиургическая перспектива задает более высокий вопрос:

какие формы разума он еще способен создать?

С позиции этого вопроса последний человек оказывается не завершением эволюции, а существом, которое ошибочно приняло благоустроенность своей ступени за отсутствие следующих ступеней.

Он не последний человек.

Он человек, переставший искать преемника.

5. Почему либеральная эсхатология не менее мифологична, чем религиозная

Называя теорию Фукуямы мифологичной, необходимо избежать примитивного понимания мифа как простой лжи или суеверия.

Миф — это не обязательно вымышленный рассказ, лишенный интеллектуального содержания. Он может быть способом организации исторического опыта, придающим событиям направление, выделяющим героев и врагов, объясняющим страдание и связывающим настоящее с конечным смыслом.

Либеральная эсхатология мифологична именно в этом структурном смысле.

Она создает целостное повествование:

1. человечество начинает путь в условиях насилия, господства и неравного признания;
2. история развивается через борьбу политических форм;
3. разум и наука постепенно разрушают архаические порядки;
4. фашизм и коммунизм выступают последними великими ложными путями;
5. мировой исторический суд обнаруживает их несостоятельность;
6. либеральная демократия остается единственной универсальной системой;
7. человек получает права, материальное благополучие и равное признание;
8. идеологическая история достигает финала.

Это законченная драма падения, борьбы, суда и спасения.

Она отличается от религиозного мифа содержанием действующих сил, но не общей формой.

История вместо Провидения

В религиозной эсхатологии движение мира направляется божественным замыслом.

В либеральной версии направляющей силой становится История, понимаемая как рациональный и кумулятивный процесс. Наука, модернизация и борьба за признание постепенно ведут общества к определенному типу порядка.

Но слово «История» здесь начинает выполнять почти сакральную функцию.

Она судит.

Отбирает.

Разоблачает ложные системы.

Вознаграждает адаптивные.

Демонстрирует разумность победившего порядка.

При этом сама направленность истории не может быть непосредственно наблюдаема. Мы видим отдельные события, институты, подъемы и падения. Чтобы превратить их в единое движение к финалу, необходимо наложить на них интерпретирующую схему.

Фукуяма считает, что развитие естествознания создает необратимую модернизационную логику, а борьба за признание придает ей политическое направление. Но даже он признает, что модернизация не обеспечивает автоматического перехода к политической свободе и что эмпирические свидетельства общего направления остаются не вполне окончательными.

То есть История выполняет функцию Провидения, не обладая его предполагаемым всеведением.

Модернизация вместо пути спасения

Общества располагаются на единой дороге.

Одни находятся впереди.

Другие отстали.

Третьи временно свернули.

Четвертые застряли.

Но конечный пункт един.

Финальная метафора фукуямовской книги — обоз, движущийся к городу, — почти идеально выражает эту структуру. Различия между обществами оказываются не альтернативными способами существования, а различиями положения на общей дороге.

Западные либеральные демократии в этой модели становятся обществами, первыми приблизившимися к пункту назначения.

Остальные живут не в ином будущем.

Они живут в более раннем времени.

Так география преобразуется в хронологию, а политическое отличие — в степень исторической зрелости.

Это одна из классических функций мифа: расположить множество разнородных событий внутри единой смысловой карты.

Либеральная демократия вместо царства спасения

Либеральный порядок объявляется не безупречным, но принципиально непревзойденным.

Это даже сильнее обещания утопии.

Утопия может быть опровергнута несоответствием реальности обещанному совершенству. Либеральная эсхатология защищена различием между идеалом и осуществлением. Любой недостаток реального общества можно объяснить неполным воплощением финальных принципов.

Царство еще не вполне построено.

Но чертеж объявлен окончательным.

В этом смысле теория Фукуямы напоминает «реализованную эсхатологию»: конечный порядок уже присутствует в настоящем как принцип, хотя его полное осуществление остается незавершенным. В теологии этим понятием обозначается представление, согласно которому состояния, традиционно относимые к последним временам, в определенном смысле уже осуществляются в земной жизни.

Фукуямовский финал одновременно уже наступил и еще распространяется.

История закончилась на уровне принципа.

Но продолжается на уровне географии и исполнения.

Это позволяет системе быть завершенной и незавершенной одновременно.

Коммунизм вместо поверженного антицарства

Либерализм получает окончательное оправдание через поражение противника.

Коммунизм необходим либеральной эсхатологии не только как исторический соперник, но и как негативное доказательство.

Он показывает, что происходит с системой, отрицающей рынок, политический плюрализм и индивидуальные права.

Его крушение превращается в историческую притчу.

Однако такая притча упрощает действительность. Она стирает различие между идеей, конкретной системой и действиями конкретной элиты. Сложный процесс распада государства становится символическим наказанием ложного принципа.

Победитель получает моральный капитал из поражения врага.

Это чрезвычайно мощная мифологическая структура.

Не мы должны доказать свою окончательность.

Наш противник доказал ее, погибнув.

Последний человек вместо спасенного субъекта

В религиозной эсхатологии человек преображается.

В либеральной — получает окончательное признание внутри права.

Но фукуямовский последний человек оказывается странным спасенным. Он приобретает безопасность, но рискует утратить высоту. Получает равенство, но может потерять стремление к превосхождению себя. Избавляется от великой борьбы, но одновременно лишается великой цели.

Либеральное спасение поэтому амбивалентно.

Оно освобождает человека от исторической трагедии ценой угрозы исторического измельчания.

Именно здесь миф начинает противоречить самому себе.

Если спасенный человек становится менее человечным, финал не является спасением.

Если он сохраняет стремление к великому, финал не является окончательным.

Если борьба возобновляется, история продолжается.

Если борьба окончательно подавлена, подавлена существенная часть человеческой природы.

Фукуяма оказывается перед выбором:

либо последний человек действительно последний — но тогда он духовно редуцирован;

либо он остается полноценным человеком — но тогда его неудовлетворенность снова открывает историю.

Оба варианта разрушают эсхатологическую конструкцию.

Светская вера, скрытая под видом исторической науки

Религиозная эсхатология открыто признает, что говорит о конечном смысле истории на основании веры, откровения и теологической традиции.

Либеральная эсхатология предъявляет аналогичную структуру как результат рационального анализа исторических тенденций.

Именно поэтому она может оказаться не менее мифологичной.

Религиозный мыслитель говорит:

я верю, что история имеет установленный Богом финал.

Либеральный финалист говорит:

история эмпирически доказала, что ее финалом является либеральная демократия.

Но эмпирическая история не может доказать отсутствие всех будущих альтернатив.

Она может показать:

• какие системы существовали;
• какие победили;
• какие потерпели поражение;
• какие институты оказались устойчивее;
• какие ценности получили широкое признание.

Она не может показать, что разум больше никогда не создаст принципиально новой формы общественной организации.

Такое утверждение выходит за пределы наблюдаемых данных.

Оно является метафизической верой в закрытость пространства возможностей.

Фукуяма заменяет трансцендентную гарантию исторической гарантией.

Но история не подписывала этот договор.

Она не обязана сохранять современного человека.

Не обязана сохранять государство.

Не обязана сохранять рынок.

Не обязана сохранять нынешнее разделение личности и общества.

Не обязана сохранять биологический носитель разума.

Не обязана даже сохранять тот набор фундаментальных потребностей, на котором построена фукуямовская теория признания.

Если меняется субъект, меняется и смысл спасения.

Для человека XX века равное гражданство может представляться высшим политическим достижением.

Для гибридного интеллекта, коллективного сознания или автоэволюционирующего постчеловека сами понятия гражданства, индивида, собственности и представительства могут получить совершенно иное содержание.

Либеральная эсхатология не исследует это пространство.

Она закрывает его заранее.

Именно поэтому ее мифологичность заключается не в использовании образов и не в эмоциональности языка. Она заключается в превращении исторически ограниченной политической формы в космический предел разумного развития.

Религиозная эсхатология помещает абсолют за пределами истории.

Фукуяма помещает абсолют внутрь конца XX века.

Он сакрализует не вечность.

Он сакрализует современность.

Это делает либеральную эсхатологию особенно опасной для мышления. Религиозный миф оставляет земные институты принципиально несовершенными перед лицом трансцендентного идеала. Либеральный миф способен представить существующие институты почти окончательным воплощением универсального разума.

Первый говорит: совершенное царство еще не от мира сего.

Второй отвечает: его фундаментальная политическая архитектура уже построена в Вашингтоне, Лондоне, Париже и Брюсселе; остальным остается присоединиться.

Теория, начинавшаяся как защита свободы, превращается в запрет на воображение более высокой свободы.

Защита достоинства — в запрет на создание нового субъекта достоинства.

Защита открытого общества — в метафизическое закрытие будущего.

Так либеральная эсхатология достигает собственного парадокса.

Она провозглашает свободу окончательным принципом.

И одновременно лишает разум свободы создать следующую историю.

Но история не обязана подчиняться эсхатологическому сценарию.

Она может завершать отдельные эпохи, не завершая творчество.

Может уничтожать ложные системы, не назначая вечного победителя.

Может сохранять достижения либерализма, выходя за пределы его современных институтов.

Может превратить свободу, равенство и признание не в финальную станцию, а в исходный материал следующей нооформации.

Фукуяма увидел в либеральной демократии земное царство спасения.

Но любой земной порядок остается историческим.

А все историческое способно быть превзойдено.

Поэтому либеральная эсхатология не завершает историю.

Она лишь создает последний великий миф второй нооформации — миф о том, что разум уже достиг вершины в тот момент, когда он только начал приобретать средства сознательно изменить самого себя.

Фукуяма провозгласил светский Страшный суд.

Коммунизм был осужден.

Либеральная демократия оправдана.

Последний человек введен в постисторический рай.

Но затем выяснилось, что судья не всеведущ, приговор не окончателен, рай недостаточен, а последний человек еще способен захотеть продолжения пути.

Эсхатология закончилась раньше истории.

Примечания

[1] Понятие эсхатологии традиционно относится к учению о последних событиях мировой и человеческой истории, суде и окончательной судьбе человека. В настоящей главе термин «либеральная эсхатология» используется структурно и метафорически, а не как утверждение о буквальной религиозности либерализма.

[2] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. Фукуяма определяет предполагаемый финал как завершение идеологической эволюции и универсализацию западной либеральной демократии.

[3] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), pp. xi–xiii. Во введении либеральная демократия рассматривается как возможная конечная форма правления, не содержащая фундаментальных противоречий прежних режимов.

[4] Ibid., pp. 137–139, 201–207. Фукуяма соединяет направленную историю с борьбой за признание и кожевской концепцией универсального и однородного государства.

[5] Ibid., pp. 300–339. Образ последнего человека используется Фукуямой не как однозначно положительный идеал, а как выражение возможного духовного истощения либерального общества.

[6] Ibid., pp. 338–339. В заключительной метафоре движения повозок к единому городу Фукуяма признает предварительный характер доказательств и допускает, что достигнутый пункт назначения может оказаться недостаточным.

********

Часть II. Фокус конца истории

Глава 5. Сильный заголовок и слабая теория

Сильную теорию трудно опровергнуть потому, что она выдерживает столкновение с фактами.

Слабую теорию иногда трудно опровергнуть по противоположной причине: она устроена так, что столкновение с фактами почти не происходит.

Факты проходят рядом.

Войны начинаются и заканчиваются.

Демократии возникают и разрушаются.

Авторитарные режимы модернизируются.

Либеральные общества переживают внутренние кризисы.

Появляются новые технологии, новые формы власти и новые исторические субъекты.

Но теория сохраняет невозмутимость, поскольку заранее распределяет все возможные события между двумя категориями.

События, соответствующие ее ожиданиям, объявляются подтверждением.

События, противоречащие ожиданиям, объявляются временными отклонениями, остатками прошлого, неполным осуществлением финального принципа или явлениями, происходящими вне того уровня, на котором сформулирован тезис.

Так создается интеллектуальная конструкция, способная претендовать на максимальную объяснительную силу при минимальном риске быть опровергнутой.

Именно такую конструкцию представляет собой «конец истории».

Фукуяма выдвигает чрезвычайно сильный тезис: либеральная демократия может быть конечной точкой идеологической эволюции человечества и финальной формой человеческого правления. Но почти сразу после этого радикального заявления система начинает обрастать оговорками.

История закончилась, но события продолжаются.

Либерализм победил, но пока преимущественно в сфере идей.

Все общества движутся к либеральной демократии, но не обязательно быстро, прямо или без отступлений.

Авторитарные режимы могут сохраняться, но не представляют более высокой универсальной альтернативы.

Демократии могут разрушаться, но это еще не опровергает демократический финал.

Сам последний человек может оказаться неудовлетворенным, однако его неудовлетворенность тоже не обязательно отменяет конечность либеральных принципов.

Каждая оговорка по отдельности выглядит разумной.

В совокупности они создают теоретическую систему безопасности.

Фукуямовский тезис входит в мир в парадном мундире абсолютного финала. Но при первом приближении критики переодевается в скромную гипотезу о том, что на данный момент не видно убедительной универсальной альтернативы либеральной демократии.

Между этими версиями существует огромная разница.

Первая прославила автора.

Вторая защищает его от опровержения.

1. История закончилась, но события продолжаются

Наиболее распространенное возражение против Фукуямы формулируется просто: после 1989 года история явно продолжилась.

Произошли войны.

Распались государства.

Возникли новые политические движения.

Вернулись имперские конфликты.

Усилились национализм и религиозный фундаментализм.

Следовательно, теория конца истории опровергнута.

Это возражение эффектно, но недостаточно точно.

Фукуяма никогда не утверждал, что после предполагаемого конца истории прекратятся все события. Уже в статье 1989 года он прямо допускал продолжение этнических конфликтов, терроризма, национально-освободительных войн и столкновений между исторической и постисторической частями мира. Его тезис относился к завершению развития фундаментальных идеологических принципов, а не к исчезновению происшествий из газет.

Справедливая критика должна начинаться с признания этой оговорки.

История в фукуямовском смысле — это не календарная последовательность событий. Это направленный процесс борьбы крупных мировоззрений и форм общественной организации. Поэтому новая война сама по себе не опровергает конец Истории. Она может быть вызвана национализмом, территориальным спором, религиозным конфликтом или борьбой за ресурсы, не создавая более высокой универсальной модели общества.

Но после такого уточнения возникает более серьезная проблема.

Если события продолжаются, необходимо определить, какие из них имеют историческое значение, а какие являются лишь постисторическим шумом.

Кто устанавливает эту границу?

По какому критерию одна война считается остатком прежней истории, а другая могла бы свидетельствовать о рождении нового порядка?

Когда политическое движение является локальной реакцией, а когда — началом универсальной идеологии?

Когда технологическое изменение остается техническим, а когда преобразует саму структуру исторического субъекта?

Фукуямовская теория нуждается в строгом критерии исторической значимости. Но вместо операционального критерия мы часто получаем итоговую оценку: событие является историческим только тогда, когда оно создает принципиально более высокую форму общественной организации.

Возникает круг.

Как определить, создало ли событие более высокую форму?

Нужно сравнить ее с либеральной демократией.

Как определить, может ли форма считаться более высокой?

Она должна лучше разрешать фундаментальные противоречия человека.

Как установить, какие противоречия фундаментальны?

Через фукуямовскую концепцию человеческой природы и признания.

Таким образом, теория сама решает, какие события имеют право выступать против нее.

Обычная гипотеза подвергается проверке со стороны фактов.

В данном случае факты сначала проходят идеологический паспортный контроль.

Война не считается опровержением, потому что Фукуяма не обещал прекращения войн.

Диктатура не считается опровержением, потому что диктатура может принадлежать исторической части мира.

Национализм не считается опровержением, потому что не предлагает универсальной социально-политической системы.

Религиозный фундаментализм не считается опровержением, поскольку не обладает универсальной привлекательностью для секулярных обществ.

Кризис либеральной демократии не считается опровержением, если не порождает теоретически более высокую модель.

Новая модель не считается более высокой, если не удовлетворяет установленным Фукуямой представлениям о свободе, равенстве и признании.

В результате теория приобретает почти монопольное право определять содержание собственного опровержения.

Но допустим, что различие между событиями и Историей оправданно. Даже тогда выражение «конец истории» создает серьезное семантическое преувеличение.

Если войны, государства, нации, религии, экономические системы и формы власти продолжают меняться, то завершилась не история вообще. Завершился, в лучшем случае, один из ее предполагаемых процессов — поиск универсального нормативного принципа политической организации.

Тогда теория должна называться иначе:

«Возможное завершение поиска универсальных идеологических принципов государственного устройства».

Это намного точнее.

Но такая формула уже не обладает прежней сенсационностью.

Фукуяма сохраняет великое название, а его буквальное содержание постепенно сокращает посредством оговорок.

История заканчивается не полностью.

Не во всех странах.

Не на уровне событий.

Не на уровне культуры.

Не обязательно на уровне конфликтов.

Не обязательно на уровне конкретных режимов.

Не обязательно на уровне международных отношений.

Она заканчивается только в специальном смысле, который становится понятен после длительного теоретического разъяснения.

Заголовок обещает смерть Истории.

Теория оформляет ей частичную административную пенсию.

Особенно показателен финал статьи 1989 года. Фукуяма пишет, что конец истории будет «очень печальным временем», после чего описывает продолжающуюся ностальгию, соревнование и конфликты и даже допускает, что скука способна снова запустить историю.

Это поразительная оговорка.

История закончилась.

Но человеческая неудовлетворенность может ее возобновить.

Если история способна начаться заново, ее конец не является абсолютным.

Если ее возобновление вызывается внутренними свойствами постисторического общества, значит, данное общество содержит противоречие, способное породить новый цикл.

Если же речь идет лишь о психологическом беспокойстве без создания новой высшей формы, тогда выражение «запустить историю» используется уже не в строгом фукуямовском смысле.

Теория начинает колебаться между двумя значениями слова «история».

Когда необходимо объявить финал, История означает эволюцию фундаментальных принципов.

Когда необходимо описать возвращение борьбы, история снова приближается к обычному смыслу событий и конфликтов.

Этот семантический лифт позволяет перемещаться между этажами аргументации.

На верхнем этаже провозглашается конец Истории.

На нижнем продолжаются войны.

Если критик указывает на войны, ему отвечают, что он находится не на том этаже.

Если же необходимо придать драматизм будущему постисторического общества, конфликты снова получают право подниматься наверх.

Так первая защитная формула выглядит следующим образом:

История закончилась, но все, что обычно называют историей, может продолжаться.

Теория сохраняет название за счет изменения значения существительного.

2. Либерализм победил, но не обязательно в реальности

Вторая линия защиты строится на различии между идеальным и материальным миром.

В статье 1989 года Фукуяма утверждал, что победа либерализма произошла прежде всего в сфере идей или сознания. Материальный мир еще далеко не полностью соответствовал либеральному идеалу. Многие государства оставались авторитарными, социалистическими, националистическими или религиозно ориентированными. Но, по его мнению, они уже не предлагали убедительной универсальной модели, превосходящей либеральную демократию.

Это различие интеллектуально содержательно.

Политические идеи действительно могут утратить легитимность раньше, чем исчезнут воплощающие их институты. Режим способен сохраняться по инерции, принуждению или интересам элиты, даже если его официальная идеология больше не воспринимается как достоверное описание будущего.

Однако в конструкции конца истории различие идеи и реальности выполняет дополнительную функцию.

Оно позволяет объявить победу до фактической победы.

Либеральная демократия еще не универсальна в материальном мире.

Но уже универсальна на уровне высших принципов.

Авторитарные государства существуют.

Но якобы не обладают идеологической альтернативой.

Миллиарды людей живут вне либерального порядка.

Но их реальное положение не препятствует объявлению финала.

Теория начинает напоминать владельца компании, который объявил мировую монополию на том основании, что конкуренты пока не представили столь же убедительного рекламного слогана.

Фукуяма пишет, что для конца истории необязательно превращение всех обществ в успешные либеральные государства. Достаточно, чтобы они отказались от претензии представлять «другие и более высокие формы» общества.

Эта формулировка радикально снижает эмпирические требования к теории.

Необходимо доказать уже не то, что либеральная демократия фактически распространяется повсеместно.

Не то, что она устойчивее всех альтернатив.

Не то, что ее институты лучше работают в различных культурных и технологических условиях.

Достаточно установить, что соперники не предъявили убедительную универсальную претензию на превосходство.

Но отсутствие претензии не является доказательством окончательности победителя.

Система может быть исторически новой, не имея завершенной идеологии.

Институциональная инновация может возникнуть раньше ее философского самосознания.

Новая форма общества может первоначально рассматриваться как гибрид, исключение или временная мера.

Наконец, человечество может не формулировать универсальную альтернативу не потому, что она невозможна, а потому, что еще не созданы условия для ее возникновения.

В этом смысле сфера идей ничуть не менее исторична, чем материальный мир.

Она не является закрытым каталогом, в котором к 1989 году были представлены все возможные варианты.

Фукуяма фактически осмотрел витрину конца XX века и заключил, что товары будущего больше не поступят.

Есть и более глубокая проблема.

Что означает победа идеи, если она не обязана воплощаться в реальности?

В науке идея считается сильной не потому, что у нее нет популярного конкурента, а потому, что она лучше объясняет наблюдаемые явления и выдерживает проверку.

В политической философии нормативный принцип может быть убедительным независимо от его полного осуществления. Но тезис о конце истории имеет не только нормативный, но и исторический характер. Он утверждает направление реального развития человечества.

Если материальная реальность систематически не соответствует предполагаемому финалу, различие между идеалом и действительностью перестает быть уточнением и превращается в убежище.

Либеральная идея победила, даже если большинство мира не является устойчиво либеральным.

Рынок победил, даже если государства используют стратегическое планирование, государственные корпорации и политический контроль.

Демократия победила, даже если авторитарные системы сохраняют устойчивость и способность к модернизации.

Победа постепенно лишается обязательных внешних признаков.

Она становится состоянием теоретического сознания самого победителя.

Мы считаем нашу модель финальной.

Следовательно, на уровне идей она уже победила.

Но идея, признающая собственную окончательность, еще не доказала ее.

Религиозная доктрина может считать себя последним откровением.

Революционная идеология — научной истиной истории.

Империя — высшей цивилизационной формой.

Каждая из них обладает внутренней уверенностью. Но внутренняя уверенность не является историческим критерием.

Фукуяма стремится вывести либеральный финал из универсальной человеческой потребности в свободе и признании. Однако даже признание универсальности таких потребностей не доказывает финальность существующих либеральных институтов.

Можно согласиться, что человек нуждается в свободе.

Но не согласиться, что современная представительная демократия является последней формой свободы.

Можно признать равное достоинство личности.

Но отрицать, что капиталистическая система обеспечивает его окончательное воплощение.

Можно поддерживать правовое государство.

Но искать новые способы коллективного целеполагания, участия, собственности и управления.

Критика конкретной либеральной демократии не требует отказа от свободы.

Превосхождение либеральных институтов не обязательно означает возвращение к тирании.

Фукуямовская схема склонна помещать политическое воображение перед ложным выбором:

либо либеральная демократия;

либо возвращение к уже опровергнутым формам несвободы.

Но пространство будущего не обязано состоять из настоящего победителя и музея его прежних врагов.

Новая система может сохранить достижения либерализма, одновременно преодолев его исторические ограничения.

Она может быть постлиберальной, не будучи антилиберальной.

Так же как либеральный порядок сохранил отдельные достижения прежних эпох — государственность, право, административную организацию, гражданские добродетели, — не оставаясь феодальным или абсолютным.

Фукуяма сравнивает либерализм преимущественно с известными противниками.

Демиургическая перспектива сравнивает его с еще не созданными возможностями.

В первом сравнении либерализм может оказаться победителем.

Во втором — лишь материалом следующего уровня.

Вторая защитная формула поэтому звучит так:

Либерализм победил, даже если его победа еще не проявилась в устройстве значительной части мира.

Он победил не обязательно как действительность.

Достаточно, что теория присвоила ему статус непревзойденного принципа.

3. Все движутся к демократии, но не обязательно сейчас

Третья линия защиты относится ко времени.

Если конец истории представляет собой направление, а не одномоментное состояние планеты, отдельные общества могут долго отклоняться от финальной формы. Они способны двигаться вперед, останавливаться, возвращаться назад и даже на протяжении поколений сохранять авторитарный режим.

Все это не опровергает конечную траекторию.

Фукуяма различает историческую и постисторическую части мира. В постисторическом пространстве либеральные государства все больше сосредоточиваются на экономическом взаимодействии. В историческом продолжаются национальные, религиозные и идеологические конфликты, а традиционная силовая политика сохраняет значение. Граница между двумя мирами остается подвижной; отдельные страны могут переходить из одного состояния в другое или не завершать переход.

На первый взгляд это реалистичная модель неравномерного развития.

Она признает различия обществ, возможность задержек и отсутствие мгновенной универсализации демократии.

Но именно временная неопределенность создает новую проблему проверяемости.

Сколько времени должно пройти, прежде чем длительное отклонение перестанет считаться задержкой и станет альтернативной траекторией?

Десять лет?

Пятьдесят?

Два столетия?

Если авторитарное государство сохраняет политическую форму на протяжении нескольких поколений, развивает экономику, технологии и собственную нормативную модель, в какой момент его существование приобретает теоретическое значение?

Если демократия возникает, затем разрушается и уступает место устойчивому нелиберальному порядку, считать ли это временным регрессом?

Или свидетельством того, что движение не является однонаправленным?

Теория не устанавливает временного порога.

Поэтому любое настоящее можно объявить переходным.

Авторитаризм существует сегодня — демократизация произойдет позднее.

Демократизация сорвалась — общество еще не созрело.

Возникла новая диктатура — это реакция на сложности перехода.

Нелиберальный режим существует сто лет — в масштабе универсальной истории это небольшой период.

Теория растягивает собственный срок исполнения до тех пор, пока опровержение перестает иметь дату.

Пророчество, не указывающее времени исполнения, обладает почти неограниченным сроком годности.

Каждое поколение может передать его следующему:

пока не произошло, но направление остается прежним.

В этом смысле исторический детерминизм соединяется с хронологической неопределенностью.

Финал необходим.

Срок неизвестен.

Маршрут универсален.

Количество обходных путей не ограничено.

Движение направлено.

Но конкретная страна может двигаться в противоположную сторону сколь угодно долго.

Если представить эту модель геометрически, получится удивительная дорога. Все путешественники направляются к одному городу, хотя многие идут от него, часть движется по кругу, некоторые строят собственные города, а карта не содержит масштаба времени.

Но конечный пункт считается доказанным.

Фукуяма опирается на два механизма сближения обществ: модернизирующее воздействие современного естествознания и борьбу за признание. Наука и технология заставляют государства рационализировать производство, образование и управление. Экономическое развитие создает социальные условия, при которых требования политического участия становятся вероятнее. Но сам Фукуяма признает, что экономическая модернизация не производит демократию автоматически: развитый капитализм способен сосуществовать с авторитарной политикой.

Это признание ослабляет причинную цепочку.

Если модернизация не приводит к демократии с необходимостью, то направление к либеральному финалу зависит от второго механизма — стремления к признанию.

Но стремление к признанию также неоднозначно.

Оно может вести к равному гражданству.

А может — к национализму.

К религиозной мобилизации.

К имперскому реваншу.

К борьбе за культурное превосходство.

К требованию особого статуса группы.

К авторитарному лидеру, обещающему восстановить униженное достоинство общества.

То есть один и тот же антропологический двигатель способен приводить не только к либеральной демократии, но и к ее противникам.

Чтобы сохранить направленность, Фукуяме приходится разделять формы признания на рациональные и иррациональные, универсальные и частичные, исторически высшие и низшие.

Равное признание граждан считается рациональным завершением.

Национальное или религиозное превосходство — неполной, исключающей формой.

Но классификация уже содержит предполагаемый финал.

Либеральная форма признается высшей потому, что она универсальна.

Универсальность признается критерием высоты потому, что соответствует либеральному пониманию равенства.

Опять возникает круговая система.

Это не делает либеральный принцип равного достоинства ложным. Он может быть морально предпочтительным.

Но моральное предпочтение и историческая неизбежность — разные утверждения.

Из того, что либеральная демократия должна победить по определенной нормативной шкале, не следует, что все общества будут к ней двигаться.

История не является конкурсом, в котором морально лучший проект автоматически получает первое место.

У него могут быть слабые институты.

Низкая способность к долгосрочному планированию.

Неспособность защититься от внешних угроз.

Зависимость от культурных предпосылок, которые он сам разрушает.

Внутренняя фрагментация.

Краткосрочность политического цикла.

Именно Фукуяма в поздних разделах книги признает, что устойчивость демократии может зависеть от долиберальных культурных традиций, гражданских связей и иррациональной лояльности, которые невозможно полностью вывести из индивидуального интереса и универсального признания.

Если финальная система зависит от исторических ресурсов, которые сама не производит, ее универсальная воспроизводимость становится проблематичной.

Можно экспортировать конституцию.

Нельзя столь же легко экспортировать доверие, культуру самоограничения, привычку к компромиссу и способность институтов переживать поражение одной из сторон.

Следовательно, утверждение «все движутся к демократии» содержит скрытое условие:

если общества создадут экономические, культурные, антропологические и институциональные предпосылки, при которых демократия станет возможной и устойчивой.

Но если все необходимые условия включить в формулу, она приближается к тавтологии:

Все общества, в которых сформировались условия устойчивой либеральной демократии, вероятно, будут способны установить устойчивую либеральную демократию.

С этим трудно спорить.

Только это уже не конец истории.

Это определение успешной демократизации.

Третья защитная формула выглядит так:

Все движутся к демократии, но движение может быть настолько медленным, непрямым и обратимым, что практически неотличимо от отсутствия общего направления.

Историческая неизбежность сохраняется благодаря неопределенности срока.

4. Регресс возможен, но финал все равно достигнут

Четвертая линия защиты особенно важна: Фукуяма не отрицает возможность регресса.

Демократии могут падать.

Авторитаризм может возвращаться.

Общество способно разочароваться в свободе.

Национализм может вытеснить универсальное признание.

Историческая страна может приблизиться к постисторическому миру, а затем снова оказаться в пространстве силовой политики.

В книге Фукуяма допускает политический откат даже в государствах, которые уже считались перешедшими в постисторическое состояние.

Более того, он прямо признает, что распад коммунизма не доказывает невозможность будущих вызовов демократии и не гарантирует, что демократия когда-нибудь не разделит судьбу коммунизма. Для окончательной оценки он предлагает обращаться не только к эмпирическим событиям, которые могут быть неоднозначны, но и к трансисторическому пониманию человеческой природы.

Это одно из наиболее интеллектуально честных мест книги.

Фукуяма осознает недостаточность простого исторического триумфализма. Он понимает, что победа в конкретный момент не доказывает вечность. Поэтому пытается найти более глубокое основание: либеральная демократия должна считаться финальной не потому, что временно победила, а потому, что наилучшим образом удовлетворяет фундаментальные человеческие стремления — желание и потребность в признании.

Но именно здесь теория покидает область исторического доказательства и переходит в область антропологической метафизики.

Чтобы защитить финал от возможного регресса, Фукуяма должен различить:

• падение либерального режима;
• опровержение либерального принципа.

Первое возможно.

Второе — значительно труднее.

Государство может стать диктатурой, но это не доказывает превосходство диктатуры.

Граждане могут отказаться от демократии, но их выбор может быть результатом страха, манипуляции, экономического кризиса или иррационального стремления к признанию.

Авторитарное государство может оказаться эффективным, но эффективность не равна удовлетворению универсального достоинства.

Следовательно, реальный регресс не затрагивает нормативного финала.

Либеральная демократия сохраняет статус высшей формы даже тогда, когда реальные общества от нее отказываются.

Теоретически это возможно. Люди способны отвергать систему, которая лучше соответствует определенным моральным принципам.

Однако для исторического тезиса возникает парадокс.

Если общества могут бесконечно отказываться от финальной формы, распадаться, выбирать авторитаризм и воспроизводить нелиберальные порядки, в каком смысле финал является достигнутым?

Фукуяма отвечает: фундаментальные принципы уже открыты. Их нельзя улучшить, даже если их можно забыть, нарушить или временно отвергнуть.

Такая модель напоминает историю науки. Математическая истина остается истинной, даже если общество перестает ее знать. Теорема не опровергается тем, что люди сжигают учебники.

Но политический порядок не является теоремой.

Он существует только через институты, практики, культуру, власть и действия людей.

Свобода, не воплощенная в отношениях, не является политической свободой.

Признание, существующее лишь как философский идеал, не удовлетворяет реального человека.

Демократия, к которой никто не стремится и которую никто не способен поддерживать, не образует фактического конца истории.

Политическая форма не может окончательно победить, переселившись из общества в мир платонических идей.

Иначе можно объявить финальным практически любой достаточно привлекательный нормативный принцип, а его отсутствие в реальности объяснять человеческим несовершенством.

Коммунист мог бы сказать:

истинный коммунизм остается финальной формой, а Советский Союз был несовершенным воплощением.

Религиозный мыслитель:

царство справедливости является конечной истиной, даже если земные общества от нее постоянно отступают.

Анархист:

безгосударственная самоорганизация представляет высшую форму свободы, хотя человечество пока до нее не доросло.

Каждая система может перенести финал в нормативное пространство и объявить эмпирические поражения неполной реализацией.

Фукуяма критикует подобные утопические защиты у противников, но использует сходный механизм для либерального идеала.

Конкретные либеральные общества могут быть несправедливыми.

Это не дефект либерализма, а неполное применение его принципов.

Капитализм создает неравное признание.

Но пока не существует убедительной альтернативы, способной устранить его без больших потерь.

Либеральный человек может быть духовно неудовлетворенным.

Однако его неудовлетворенность пока не породила универсальной высшей системы.

Демократия может разрушиться.

Но разрушение не создает лучшего принципа.

По отдельности все ответы разумны.

Вместе они создают норму, которую фактически невозможно лишить финального статуса.

Чтобы опровергнуть Фукуяму, недостаточно показать кризис демократии.

Недостаточно показать устойчивый авторитаризм.

Недостаточно показать возвращение войн.

Недостаточно показать экономическое неравенство.

Недостаточно показать неудовлетворенность последнего человека.

Недостаточно даже показать падение либеральных государств.

Нужно предъявить полностью развитую, универсально привлекательную, устойчивую, морально более высокую систему, которая разрешает все основные противоречия лучше либеральной демократии.

Требование кажется справедливым: сильный тезис должен опровергаться сильной альтернативой.

Но существует асимметрия.

Либеральной демократии разрешается быть несовершенной, внутренне противоречивой и неполно осуществленной.

От альтернативы требуется появиться сразу в зрелом виде и доказать превосходство над идеализированной версией либерализма.

Реальная новая система сравнивается не с реальной либеральной демократией, а с ее нормативным идеалом.

Так победитель выбирает ринг, судей и весовую категорию соперника.

Есть и еще более разрушительная оговорка. В конце книги Фукуяма признает, что ни один режим, включая либеральную демократию, не способен удовлетворить всех людей. Неудовлетворенные свободой и равенством сохраняют возможность возобновить историю; устойчивость либерального порядка оказывается открытым вопросом.

В строгой логике это признание должно радикально ослабить тезис о финале.

Если либеральная система производит внутреннюю неудовлетворенность, способную породить ее преодоление, значит, она содержит исторически продуктивное противоречие.

Фукуяма может ответить, что неудовлетворенность приведет лишь к регрессу — например, к национализму, тирании или борьбе за превосходство, — но не к более высокой универсальной форме.

Однако откуда это известно?

Из того, что в начале 1990-х годов такой формы не было?

Это снова превращает отсутствие современной альтернативы в невозможность будущей.

История неоднократно создавала системы, которые невозможно было полностью описать средствами предшествующей эпохи.

До появления индустриального общества аграрный мир не обладал готовой теорией всех его институтов.

До современного государства не существовало развитой модели массового гражданства.

До цифровых сетей не было политической теории власти над глобальными потоками данных.

Будущая форма не обязана заранее присутствовать в каталоге политических идеологий Фукуямы.

Она может возникнуть из противоречий, которые сегодня кажутся частными.

Регресс также не всегда является возвращением в прежнюю точку. Он может разрушать существующий порядок и создавать условия для нового синтеза.

История не обязана двигаться по прямой линии.

Но если она способна создавать новое через кризис, то возможность регресса несовместима с окончательным финалом.

Четвертая защитная формула звучит так:

Финальная система может падать, исчезать и отвергаться, оставаясь финальной системой.

Финал достигается не в реальности, а в ранге принципа.

5. Теория, которая лежит на полу и не падает

Теперь можно увидеть общую архитектуру фукуямовского фокуса.

Теория делает радикальное заявление:

идеологическая эволюция человечества достигла конечной точки.

Затем вводятся последовательные ограничения.

Ограничение первое: конец истории не означает конца событий

Следовательно, войны, революции и конфликты не являются прямым опровержением.

Ограничение второе: победа либерализма происходит прежде всего в сфере идей

Следовательно, существование нелиберальных государств не является прямым опровержением.

Ограничение третье: не все общества должны немедленно стать либеральными

Следовательно, длительная устойчивость авторитарных систем не является прямым опровержением.

Ограничение четвертое: возможны откаты и регрессы

Следовательно, падение демократий не является прямым опровержением.

Ограничение пятое: опровержением может быть только более высокая универсальная система

Следовательно, отдельные институциональные инновации и гибридные модели не являются прямым опровержением.

Ограничение шестое: неудовлетворенность либеральным порядком может быть иррациональной или регрессивной

Следовательно, внутренний кризис последнего человека не является прямым опровержением.

После введения всех оговорок возникает вопрос:

какое событие вообще могло бы опровергнуть теорию?

Предположим, крупное государство строит устойчивую нелиберальную модель и демонстрирует высокую экономическую эффективность.

Ответ: экономическая эффективность еще не делает систему морально выше либеральной демократии.

Предположим, такая система получает международную привлекательность.

Ответ: привлекательность может быть временной или основанной на национализме.

Предположим, демократии переживают длительный кризис и теряют легитимность.

Ответ: кризис реальных демократий не опровергает либерального идеала.

Предположим, новые технологии создают формы управления, не укладывающиеся в классическую представительную демократию.

Ответ: пока не доказано, что они обеспечивают свободу и признание лучше.

Предположим, возникает постчеловек или гибридный интеллект с иной структурой потребностей.

Здесь теория оказывается перед действительно опасным вызовом, поскольку ее трансисторический критерий человека перестает быть трансисторическим. Но и тогда защитник может сказать, что речь идет уже не о человеческой истории.

Именно в этом заключается последняя линия обороны: изменение субъекта можно исключить из предмета теории посредством определения.

Получается конструкция, которую невозможно уронить, потому что она уже лежит на полу.

Обычная теория стоит вертикально: она выдвигает определенные предсказания и рискует рухнуть, если они не сбываются.

Фукуямовская теория постепенно снижает центр тяжести.

Сначала это громкое предсказание всемирного финала.

Затем — тезис о победе на уровне идей.

Затем — утверждение об отсутствии современных универсальных альтернатив.

Наконец — нормативное суждение о том, что известные либеральные принципы пока невозможно улучшить.

Последняя версия чрезвычайно устойчива.

Но она уже почти не совпадает с первой.

Сравним две формулировки.

Сильная версия

Либеральная демократия является конечной формой человеческого правления; фундаментальная идеологическая эволюция завершена.

Защищенная версия

В конце XX века не существовало общепризнанной универсальной идеологии, убедительно демонстрировавшей нормативное превосходство над принципами свободы, равенства и взаимного признания.

Сильная версия является сенсационной и крайне уязвимой.

Защищенная — разумной, но почти тривиальной.

Фокус состоит в том, что общественная слава создается первой версией, а академическая защита осуществляется второй.

Когда теорию восхваляют, говорят о конце истории.

Когда ее критикуют, выясняется, что автор лишь зафиксировал отсутствие более высокой универсальной идеологии.

Так концепция путешествует между максимализмом и минимализмом.

Она расширяется при получении интеллектуальных дивидендов.

Сокращается при предъявлении доказательных обязательств.

Это можно назвать эффектом философского аккордеона.

В открытом состоянии теория объясняет судьбу человечества.

В сжатом — только интеллектуальный климат конца холодной войны.

Оба состояния объявляются одной и той же концепцией.

Но нельзя одновременно получать славу за максимальное утверждение и защищаться доказательствами минимального.

Если Фукуяма утверждает лишь отсутствие известной альтернативы, он не доказал конец истории.

Если он утверждает невозможность будущей альтернативы, его аргументация недостаточна.

Если либеральная демократия — только наиболее привлекательная из существующих систем, теория представляет сравнительную оценку.

Если она является последней возможной системой, требуется знание о всех будущих формах человека, разума и общества.

Именно этого знания у Фукуямы нет.

Он располагает анализом истории идей.

Наблюдениями за модернизацией.

Философской антропологией признания.

Критикой известных конкурентов.

Но не картой всего пространства возможных нооформаций.

Фукуяма исследует горизонт второй нооформации и объявляет его границей бытия.

Он сравнивает либеральную демократию с монархией, фашизмом, коммунизмом, национализмом и теократией — формами, возникшими в рамках человеческой истории привычного типа.

Но не рассматривает радикальное преобразование субъекта.

Автоэволюцию.

Искусственный и гибридный разум.

Новые способы коллективного сознания.

Посттрудовую экономику.

Творческую теорию стоимости.

Институты, предназначенные для существ с иной продолжительностью жизни, когнитивной мощностью и структурой личности.

Поэтому его вывод заведомо шире исследованного множества.

Он доказал — в лучшем случае — относительное превосходство либеральных принципов над рядом известных конкурентов.

Затем распространил вывод на неизвестные формы будущего.

Это логически сходно с утверждением:

Мы исследовали все известные континенты и не обнаружили животного крупнее синего кита; следовательно, во всей Вселенной никогда не возникнет более крупная форма жизни.

Первая часть может быть достоверной.

Вторая не следует из нее.

Фукуямовская теория лежит на полу еще и в другом смысле. Она не задает точного уровня, ниже которого должна упасть, чтобы считаться опровергнутой.

Демократии могут деградировать.

Либеральные общества — становиться менее свободными.

Неравенство — расти.

Граждане — терять доверие к институтам.

Государства — возвращаться к силовой политике.

Но пока не предъявлена идеальная универсальная альтернатива, теория продолжает считаться живой.

Это удивительное соревнование.

Либерализм участвует в нем как реальная система со всеми недостатками, когда требуется продемонстрировать исторические успехи.

Но превращается в чистый нормативный идеал, когда требуется отвечать за поражения.

Его конкуренты, напротив, оцениваются по реальным результатам.

Советский социализм судят по дефицитам, репрессиям, управленческим ошибкам и распаду государства.

Либерализм защищают ссылкой на еще не полностью осуществленные свободу и равенство.

Один участник приходит на суд со всей историей своих преступлений.

Другой присылает вместо себя конституционный принцип.

При такой процедуре вердикт действительно предсказуем.

Но он доказывает скорее устройство суда, чем конец истории.

Конец фокуса

Сила фукуямовской концепции заключается не в отсутствии оговорок.

Напротив, оговорок много, и часть из них демонстрирует интеллектуальную добросовестность автора. Фукуяма понимает, что войны продолжатся, демократии могут падать, либеральное общество способно порождать неудовлетворенность, а коммунистический крах не гарантирует отсутствия будущих вызовов.

Проблема заключается в соотношении этих оговорок с главным тезисом.

Чем больше ограничений принимается, тем меньше оснований сохраняется для слов «конец истории».

Если события продолжаются, общества движутся разными путями, демократии обратимы, либеральная система не удовлетворяет всех людей, а новые вызовы принципиально возможны, то перед нами не финал.

Перед нами открытый исторический процесс, в котором одна система в определенный момент получила значительное преимущество.

Это важно.

Но не окончательно.

Это историческая победа.

Но не отмена истории.

Это сильная позиция в споре.

Но не закрытие самого пространства спора.

Фукуяма создал теорию, способную выживать почти при любом ходе событий. Но цена такого выживания — постепенное исчезновение первоначального содержания.

Теория остается неопровергнутой не потому, что все ее ожидания сбылись.

Она остается неопровергнутой потому, что любое несбывшееся ожидание можно вывести за пределы тезиса.

История закончилась — но не события.

Либерализм победил — но не обязательно материально.

Все движутся к демократии — но не обязательно сейчас.

Регресс возможен — но не затрагивает финального принципа.

А если постисторический человек снова начнет Историю, это будет либо временный конфликт, либо возвращение к уже преодоленным формам, либо событие, которое теория изначально не обещала исключить.

Фокус завершен.

Шляпа пуста.

Кролик давно бегает по сцене.

Но зрителям объясняют, что на уровне идеи он все еще находится внутри.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. В статье Фукуяма различает материальный мир и сферу идей, допускает продолжение международных, этнических и национальных конфликтов и не требует немедленного превращения всех стран в успешные либеральные демократии.

[2] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), особенно введение, главы о механизме Истории и заключительные главы о либеральном недовольстве и последнем человеке. В книге либеральная демократия названа конечной точкой идеологической эволюции, но одновременно признаются возможность будущих вызовов, внутренней неудовлетворенности и возобновления исторического конфликта.

[3] В книге проводится различие между историческим и постисторическим мирами; граница между ними признается изменчивой, а политический откат — возможным.

[4] Фукуяма прямо отмечает, что эмпирический крах коммунизма сам по себе не доказывает невозможность будущих вызовов демократии. Для защиты финального статуса либерального порядка он обращается к предполагаемому трансисторическому пониманию человека и его стремления к признанию.

******

Глава 6. Фокусник Егорка

Интеллектуальный фокус отличается от обычной ошибки.

Ошибка возникает тогда, когда мыслитель формулирует определенное утверждение, принимает на себя ясные доказательные обязательства, а затем обнаруживается, что его аргументы недостаточны или факты противоречат выводу.

Фокус устроен сложнее.

Зрителю сначала показывают нечто грандиозное: исчезновение предмета, чтение мыслей, нарушение законов природы или окончательный ответ на вопрос о судьбе человечества. Но когда зритель пытается проверить, что именно произошло, выясняется, что предмет не совсем исчез, мысли читались не буквально, законы природы формально не нарушались, а окончательный ответ был всего лишь осторожной гипотезой о вероятном направлении развития.

Эффект создается максимальным заявлением.

Защита осуществляется минимальным.

На сцене появляется великий философский финал:

история закончилась.

За кулисами обнаруживается значительно более скромная конструкция:

в конце XX века не было видно универсальной идеологии, убедительно превосходящей нормативные принципы либеральной демократии.

Первое утверждение производит сенсацию.

Второе выдерживает критику.

Фокус состоит в том, что оба утверждения предъявляются как одна и та же теория.

Именно поэтому Фукуяма оказывается интеллектуальным Фокусником Егоркой. Не в том смысле, что он сознательно обманывает читателя или подменяет философию дешевой манипуляцией. Его книга серьезна, аргументация сложна, а многие оговорки демонстрируют рефлексивность автора. Но объективная структура концепции работает как фокус: громкость тезиса и строгость его проверяемого содержания находятся на разных уровнях.

Публике показывают конец истории.

Критикам выдают справку о временном отсутствии конкурентов.

1. Как построить неопровержимую концепцию

Чтобы создать теорию, которую невозможно опровергнуть, необязательно собрать неопровержимые доказательства.

Есть более простой путь: не указывать, что именно должно произойти, чтобы теория считалась ложной.

Построение подобной конструкции можно представить как последовательность операций.

Операция первая: выбрать максимально масштабный предмет

Чем больше предмет теории, тем сильнее производимое впечатление и тем труднее его исследовать.

Можно анализировать причины кризиса советской системы.

Можно сравнивать устойчивость либеральных и авторитарных институтов.

Можно изучать связь экономической модернизации и демократизации.

Но значительно эффектнее объявить предметом исследования всю направленность человеческой истории.

При таком масштабе отдельные факты заранее теряют решающее значение. Любое конкретное событие можно объявить слишком локальным, краткосрочным или случайным, чтобы оно опровергало тысячелетнюю историческую тенденцию.

Неудача одной демократии не опровергает Историю.

Устойчивость одного авторитарного режима не опровергает Историю.

Даже несколько десятилетий глобального демократического регресса можно представить как временную фазу внутри многовекового движения.

Чем длиннее историческая перспектива, тем легче обесценить неудобное настоящее.

Операция вторая: сформулировать тезис предельно громко

Фукуяма не назвал статью «Ослабление коммунистической альтернативы».

Не назвал ее «О возможном глобальном превосходстве либеральной демократии».

Не назвал «Кризис универсалистских идеологий конца XX века».

Он выбрал «Конец истории?».

В книге вопросительный знак исчез, а тезис был сформулирован как предположение о либеральной демократии в качестве «конечной точки идеологической эволюции человечества» и «финальной формы человеческого правления».

Такое утверждение берет на себя колоссальные доказательные обязательства.

Необходимо показать не только превосходство либеральной демократии над известными конкурентами, но и невозможность появления более высокой формы в будущем.

Недостаточно исследовать государства.

Нужно установить границы политической изобретательности.

Недостаточно исследовать современного человека.

Нужно доказать неизменность исторического субъекта.

Недостаточно показать, что известные альтернативы имеют фундаментальные недостатки.

Нужно исключить неизвестные альтернативы.

Иными словами, автор должен знать не только историю существовавшего, но и пределы еще не созданного.

Операция третья: перенести победу в непроверяемую область

Либеральная демократия не обязана немедленно победить во всех государствах. Фукуяма различает материальный мир и сферу идей: либеральная победа, по его первоначальной формулировке, происходит прежде всего в сознании, тогда как действительность еще может долго не соответствовать финальному принципу.

Это позволяет объявить победу независимо от фактического устройства мира.

Авторитарные государства продолжают существовать?

Но у них якобы нет более высокой универсальной идеи.

Демократизация остановилась?

Материальная действительность еще не догнала историческую истину.

Либеральные институты не работают?

Речь идет о неполной реализации правильных принципов.

Люди поддерживают нелиберальный порядок?

Они могут заблуждаться относительно собственных фундаментальных интересов.

Победа переводится из пространства наблюдаемых институтов в пространство нормативной иерархии.

Там ее значительно труднее проверить.

Операция четвертая: разделить теорию на идеал и реализацию

Реальный либерализм может быть несправедливым.

Но идеальный либерализм остается справедливым.

Реальная демократия может деградировать.

Но демократический принцип сохраняет превосходство.

Реальный рынок может создавать огромную концентрацию богатства.

Но это еще не опровергает нормативную конструкцию свободного общества.

Так теория получает возможность собирать исторические успехи реальной системы и одновременно дистанцироваться от ее поражений.

Когда западные государства обеспечивают высокий уровень жизни, правовую защищенность и политическую устойчивость, эти достижения записываются на счет либеральной демократии.

Когда те же общества производят неравенство, отчуждение, политическую поляризацию или институциональную деградацию, объяснение переносится на неполноту осуществления либеральных принципов.

Победа принадлежит теории.

Поражение — исполнителям.

Операция пятая: сделать финал независимым от сроков

Все общества могут двигаться к либеральной демократии, но не обязаны достигнуть ее сейчас.

Или через десять лет.

Или через сто.

Возможны остановки, отклонения, возвраты и длительные авторитарные периоды.

Но если теория не устанавливает срока, течение времени не может ее опровергнуть.

Каждое несбывшееся ожидание переносится в будущее.

Пророчество не нарушено.

Оно просто еще не осуществилось.

Операция шестая: определить альтернативу настолько строго, чтобы она почти не могла появиться

Для опровержения Фукуямы недостаточно предъявить любую нелиберальную систему. Она должна быть одновременно:

• устойчивой;
• экономически эффективной;
• нормативно привлекательной;
• универсализируемой;
• способной удовлетворять человеческое стремление к признанию;
• свободной от фундаментальных внутренних противоречий;
• очевидно более высокой, чем либеральная демократия.

При этом сам либеральный порядок может сохранять многочисленные противоречия. Они объясняются несовершенством воплощения.

Новая система должна сразу явиться в своем идеальном виде.

Либеральной демократии разрешено иметь историческое детство, болезни роста и неудачные реализации.

Альтернативе предлагается прибыть взрослой, безупречной и с академически оформленным доказательством собственного превосходства.

Операция седьмая: присвоить право определять, что считается более высоким

Допустим, новая система обеспечивает более эффективное долгосрочное планирование, быстрый научно-технический рост и высокую социальную координацию, но ограничивает электоральную конкуренцию.

Фукуямовская шкала может признать ее экономически успешной, но не исторически высшей, поскольку она не обеспечивает универсального равного признания.

Допустим, возникает новая форма коллективного управления, не основанная на современном представительстве.

Она не будет признана высшей, пока не докажет соответствие либеральному пониманию свободы личности.

Получается, что альтернативная система должна превзойти либерализм по критериям, установленным либерализмом.

Это напоминает соревнование религий, в котором истинность каждой веры проверяется по степени ее соответствия догматам одной из участниц.

Так строится неопровержимая концепция.

Она не запрещает фактам существовать.

Она заранее объясняет, почему почти ни один факт не имеет права вынести ей окончательный приговор.

2. Максимальная громкость тезиса

Название «конец истории» обладает максимальной метафизической громкостью.

Оно не сообщает о победе одной политической коалиции.

Не констатирует завершение холодной войны.

Не описывает кризис определенной идеологии.

Оно объявляет предел всему процессу принципиального исторического развития.

В формулировке статьи 1989 года Фукуяма предположил, что человечество наблюдает не просто окончание холодной войны, а достижение конечной точки идеологической эволюции и универсализацию западной либеральной демократии. При этом он связывал фукуямовский финал с гегелевско-кожевским тезисом: базовые принципы либерально-демократического государства обрели такую теоретическую истинность, которая «не могла быть улучшена».

Слова подобраны предельно сильно.

Конечная точка.

Финальная форма.

История как таковая.

Теоретическая истина, которую невозможно улучшить.

Перед нами не осторожная сравнительная оценка.

Это заявление об исчерпании высших политических возможностей человечества.

Но чем громче тезис, тем точнее должны быть его понятия.

Что такое «идеологическая эволюция»?

Что считается ее новым этапом?

Что означает «финальная форма»?

Означает ли она финальность принципов или институтов?

Должна ли система стать всемирной?

Обязана ли быть устойчивой?

Должна ли удовлетворять большинство людей?

Может ли она считаться финальной, если регулярно разрушается?

Что именно значит «невозможно улучшить»: невозможно усовершенствовать свободу и равенство или невозможно создать более высокую институциональную форму их реализации?

Без ответов громкость становится способом скрыть неопределенность.

Фраза «либеральная демократия лучше известных альтернатив» допускает достаточно ясную проверку. Можно выбрать показатели и сравнить системы.

Фраза «либеральная демократия является последней возможной формой» требует исследования неограниченного будущего.

Первая формула может быть доказана относительно определенных критериев.

Вторая превращает исторический анализ в метафизическое пророчество.

Фукуяма постоянно перемещается между этими уровнями.

Когда он рассматривает поражение фашизма и коммунизма, аргументация выглядит сравнительной.

Когда утверждает невозможность дальнейшего улучшения основополагающих принципов, она становится абсолютной.

Когда обсуждает реальные режимы, он выступает как политический исследователь.

Когда выносит приговор будущему, занимает позицию наблюдателя над всей историей.

Но для перехода от относительного к абсолютному требуется доказательство, которого не дает победа над известными противниками.

Представим врача, успешно вылечившего несколько распространенных заболеваний. Его достижения могут быть выдающимися. Но из них не следует, что медицина достигла финальной формы и новых болезней больше не возникнет.

Представим научную теорию, превзошедшую существующие альтернативы. Ее успех не доказывает, что дальнейшее развитие науки завершено.

Представим политическую систему, оказавшуюся лучше монархии, фашизма и государственного социализма XX века. Это не доказывает невозможность системы, которая сохранит ее достижения и преодолеет ограничения.

Но формула «конец истории» незаметно превращает победу в последнем известном соревновании в закрытие всех будущих соревнований.

В этом состоит риторическая гиперинфляция тезиса.

Наблюдаемый капитал — победа над конкретными конкурентами.

Заявленная стоимость — окончательное решение политической проблемы человечества.

Разница обеспечивается не доказательствами, а силой формулировки.

Теория берет интеллектуальный кредит у заголовка.

3. Минимальная определенность критериев

Чтобы утверждение можно было проверить, необходимо указать условия его истинности и ложности.

В случае конца истории требуется ответить по меньшей мере на пять вопросов.

Первый вопрос: что именно должно закончиться?

События продолжаются.

Войны продолжаются.

Государства меняются.

Технологии развиваются.

Фукуяма отвечает: завершается развитие фундаментальных принципов и институтов.

Но где проходит граница между фундаментальным принципом и его новой реализацией?

Представительная демократия — фундаментальный институт или временная технология участия?

Национальное государство — конечная политическая форма или одна из исторических оболочек?

Частная собственность в ее современном виде — финальный принцип или изменяемый механизм распределения прав?

Если новая система сохранит свободу и признание, но радикально изменит выборы, собственность, государство и устройство личности, будет ли это продолжением либерального финала или новой Историей?

Без ясной границы теория получает возможность присвоить любую успешную инновацию.

Все хорошее можно объявить дальнейшим развитием либеральных принципов.

Все нелиберальное — регрессом.

Второй вопрос: что считается победой?

Мировое распространение?

Большинство государств?

Большинство населения?

Нормативная привлекательность?

Отсутствие философски разработанной альтернативы?

Фукуяма не требует немедленной материальной универсализации. Победа может состояться в сфере идей, даже если реальный мир сохраняет множество нелиберальных режимов.

Но тогда победа лишается количественного критерия.

Нельзя указать долю демократий, после достижения которой история заканчивается.

Нельзя определить срок устойчивости.

Нельзя установить допустимый масштаб отката.

Нельзя измерить, насколько универсальной должна стать модель.

Победа фиксируется качественным суждением: серьезных универсальных конкурентов больше нет.

Но кто определяет серьезность конкурента?

Если это делает сама теория, критерий становится самоподтверждающимся.

Третий вопрос: что такое более высокая альтернатива?

Она должна быть свободнее?

Справедливее?

Эффективнее?

Устойчивее?

Творчески продуктивнее?

Способнее к долгосрочному выживанию?

Лучше удовлетворять признание?

Что делать, если одна система превосходит либеральную демократию по одним показателям, но уступает по другим?

Никакая сложная общественная форма не может быть расположена на одной линейной шкале без предварительного выбора ценностей.

Фукуяма делает таким интегральным критерием удовлетворение человеческого желания и стремления к признанию. В книге именно «логика современной науки» и «борьба за признание» представлены как основные силы, придающие истории направление.

Но этот критерий зависит от определенной антропологии.

Человек понимается как существо, желающее материального удовлетворения и признания собственного достоинства.

Даже если такая модель верна для современного человека, из нее не следует, что она исчерпывает все будущие формы разумного субъекта.

Четвертый вопрос: какой временной горизонт допустим?

Если демократизация обратима, сколько времени может продолжаться регресс?

Если авторитарная система сохраняется сто лет, это временное отклонение?

Если либеральный порядок уступает место иной системе на несколько поколений, финал остается достигнутым?

Без указания временного горизонта теория не рискует столкнуться с окончательной неудачей.

История всегда может догнать пророчество позднее.

Пятый вопрос: что должно произойти, чтобы Фукуяма оказался неправ?

Это главный вопрос.

Не «какие трудности переживает либеральная демократия».

Не «какие режимы ей противостоят».

А именно: какое наблюдаемое состояние мира заставило бы отказаться от тезиса о финальности?

Если ответ звучит так: должна возникнуть очевидно более высокая универсальная система, — проблема не решена.

Нужно определить «очевидно», «более высокая» и «универсальная» независимо от самой теории.

Иначе концепция напоминает соревнование, победитель которого определяется формулой:

побеждает тот, кто доказал, что лучше победителя.

Формально все честно.

Практически победитель назначен заранее.

Минимальная определенность критериев создает максимальную свободу интерпретации.

Любой ход истории можно разместить внутри концепции.

Распространение демократии — подтверждение.

Регресс — временное отклонение.

Устойчивый авторитаризм — неполная модернизация.

Экономический успех авторитаризма — заимствование рыночных механизмов.

Кризис капитализма — несовершенство реализации.

Новая политическая форма — развитие либеральных принципов, если она успешна, или исторический тупик, если неуспешна.

Это уже не прогноз.

Это универсальная система переименования результатов.

4. Отступления, оговорки и философская страховка

Оговорка сама по себе не является недостатком.

Напротив, серьезная теория обязана учитывать сложность предмета, ограничивать свои утверждения и заранее различать существенные и случайные возражения.

Проблема начинается тогда, когда оговорки не уточняют тезис, а постепенно отменяют его проверяемое содержание, сохраняя первоначальную риторическую оболочку.

У фукуямовской конструкции можно выделить несколько уровней философской страховки.

Страховка первая: вопросительный знак

Статья называлась «Конец истории?».

Это позволяет сохранить различие между постановкой вопроса и окончательным утверждением.

Но содержание статьи шло намного дальше осторожного вопроса. Фукуяма говорил о возможном завершении идеологической эволюции и финальной форме правления. В книге 1992 года эти формулы были повторены уже без вопросительного знака в названии.

Вопросительный знак обеспечил вход.

Утвердительное название книги закрепило славу.

Страховка вторая: слово «возможно»

«Мы, возможно, наблюдаем…»

Формально это гипотеза.

Но если автор лишь предполагает определенное направление, почему концепция называется концом истории, а не гипотезой о кризисе альтернатив?

Слово «возможно» снижает доказательное обязательство.

Остальная фраза увеличивает историческую ставку.

Получается идеальная комбинация: максимальная сенсационность при минимальной формальной категоричности.

Страховка третья: события не считаются Историей

Если после предполагаемого финала начинаются войны, революции и глобальные конфликты, это не опровержение. Фукуяма заранее различил события и направленную идеологическую Историю. В его статье даже предполагалось, что конфликты между историческими и постисторическими обществами продолжатся.

Различие разумно, но его можно применять слишком широко.

Если война меняет мировую систему, она все равно может быть названа событием.

Если технологическая революция преобразует политическую власть, ее можно считать развитием внутри финального принципа.

Если появляется новый субъект, можно заявить, что это уже не человеческая история в первоначальном смысле.

Чем строже отделяется История от событий, тем меньше фактов остаются способными ее затронуть.

Страховка четвертая: идея отделяется от реализации

Реальные либеральные государства не обязаны соответствовать идеалу.

Следовательно, неудачи реальных режимов не опровергают финальную ценность принципов.

Но успехи реальных режимов регулярно используются как подтверждение превосходства модели.

Возникает асимметрия:

положительные факты относятся к теории;

отрицательные — к несовершенной практике.

Это страховой полис, по которому теория получает выплаты при любом исходе.

Страховка пятая: регресс разрешен

Даже возвращение авторитаризма не обязательно опровергает направленность Истории.

Отдельные общества могут отступать.

Но если регресс допускается без временных и пространственных ограничений, он становится не исключением, а альтернативной нормой.

Теория утверждает общее движение к демократии.

Одновременно разрешает любому количеству обществ двигаться в обратную сторону на неопределенный срок.

Оба положения сохраняются, потому что относятся к разным масштабам.

При увеличении масштаба всегда обнаруживается предполагаемый прогресс.

При уменьшении — допустимый регресс.

Страховка шестая: победитель может быть неудовлетворительным

Книга Фукуямы значительно сложнее триумфалистского лозунга. Она спрашивает, полностью ли удовлетворяет либеральная демократия человеческое стремление к признанию, и допускает появление новых альтернатив в зависимости от ответа. Сам образ последнего человека выражает сомнение в антропологической достаточности постисторического порядка.

Но эта интеллектуальная честность создает новую проблему.

Если конечная система может фундаментально не удовлетворять человека и порождать силы, способные возобновить историческую борьбу, на каком основании она называется конечной?

Оговорка спасает автора от обвинения в наивном оптимизме.

Но одновременно подрывает финальность теории.

Страховка седьмая: будущий вызов заранее понижается в статусе

Новый противник либеральной демократии может появиться.

Но пока не доказано, что он является более высокой универсальной формой, он не считается продолжением идеологической эволюции.

Так возникает своеобразная философская таможня.

Каждая новая система должна предъявить документы:

• доказательство универсальности;
• доказательство морального превосходства;
• доказательство устойчивости;
• доказательство удовлетворения признания;
• доказательство отсутствия фундаментальных противоречий.

Либеральная демократия проходит через зеленый коридор как уже признанная финальной.

Остальные подвергаются полному досмотру.

Оговорки работают не как уточнения одной гипотезы, а как каскадные линии обороны.

Если рушится внешний периметр — «все станут демократиями», — теория отступает к тезису о долгосрочном направлении.

Если и направление становится неочевидным — к победе в сфере идей.

Если победа идей оспаривается — к нормативному превосходству свободы и равенства.

Если реальные либеральные общества этим принципам не соответствуют — к различию идеала и реализации.

Если сам идеал не удовлетворяет человека — к утверждению, что лучшая универсальная альтернатива пока не создана.

В конце остается позиция, практически не поддающаяся атаке:

На данный момент нам неизвестна система, которую все признали бы бесспорно лучше идеализированной либеральной демократии.

Это утверждение, вероятно, можно защищать.

Только оно не имеет права называться концом истории.

5. Победа, которую невозможно проверить

Любая содержательная победа должна иметь наблюдаемые признаки.

Шахматист победил, когда противник получил мат или сдался.

Армия — когда достигла политических и военных целей.

Научная теория — когда объясняет данные лучше конкурентов и успешно проходит проверки.

Политическая система — когда демонстрирует устойчивость, способность к развитию и определенные нормативные преимущества.

Что означает победа либеральной демократии у Фукуямы?

Она не требует всемирного распространения.

Не требует исчезновения авторитарных режимов.

Не требует прекращения демократических откатов.

Не требует отсутствия войн.

Не требует полного удовлетворения человека.

Не требует даже безупречной работы реальных либеральных государств.

Достаточно, чтобы не существовало общепризнанной более высокой универсальной идеологии.

Но отсутствие общепризнанной альтернативы невозможно надежно отделить от временной бедности политического воображения.

Возможны по меньшей мере четыре состояния, внешне выглядящие одинаково.

Состояние первое: финальная система действительно найдена

Человечество открыло наиболее высокие возможные принципы политической организации, и дальнейшее развитие будет состоять только в их применении.

Состояние второе: существующая система просто доминирует

Альтернативы подавлены политически, экономически или культурно, но возможность их появления сохраняется.

Состояние третье: новая система еще не концептуализирована

Ее элементы возникают в технологиях и институтах, однако еще не соединены в универсальную теорию.

Состояние четвертое: меняется сам субъект истории

Прежние политические понятия остаются господствующими, пока не возникли новые формы разума, для которых потребуется иная организация.

В каждый конкретный момент все четыре состояния могут выглядеть одинаково: убедительной завершенной альтернативы нет.

Следовательно, отсутствие альтернативы не позволяет определить, достигнут ли финал.

Это ключевая ошибка.

Фукуяма принимает эпистемическое состояние наблюдателя — «мы не видим более высокой системы» — за онтологическое свойство будущего — «более высокая система невозможна».

Но незнание не является пределом бытия.

Неспособность вообразить следующую ступень не доказывает отсутствия лестницы.

Победа либеральной демократии оказывается непроверяемой еще и потому, что теория не устанавливает независимого судью.

Сама либеральная система задает критерии высоты:

• индивидуальная свобода;
• равное достоинство;
• политическое участие;
• правовое признание;
• возможность удовлетворения желаний.

Эти ценности значимы. Но конкурирующая система может предложить иной набор:

• увеличение коллективной когнитивной мощности;
• долгосрочное выживание цивилизации;
• способность к сознательной автоэволюции;
• сокращение экзистенциальных рисков;
• создание новых форм разумной жизни;
• творческое расширение пространства возможного.

По фукуямовской шкале подобные достижения будут вторичными, пока не доказано сохранение либерального понимания индивидуального признания.

По демиургической шкале, наоборот, сама либеральная демократия может оказаться ограниченной системой, поскольку она слабо организует долгосрочное восхождение разума.

Как определить, какая шкала окончательна?

История не выдает сертификатов.

Она демонстрирует последствия.

Но оценка последствий зависит от целей.

Фукуяма объявляет либеральный набор целей универсальной человеческой природой, а затем показывает, что либеральная демократия лучше всего этим целям соответствует.

Логическая структура получается следующей:

1. высшей является система, которая удовлетворяет либерально понятые свободу и признание;
2. либеральная демократия лучше всего удовлетворяет либерально понятые свободу и признание;
3. следовательно, либеральная демократия — высшая система.

Вывод верен относительно исходного определения.

Но исходное определение уже содержит победителя.

Это не историческая проверка.

Это концептуальное назначение.

Чтобы действительно проверить фукуямовскую победу, потребовались бы независимые критерии:

• ясно определенный набор необходимых свойств финальной системы;
• наблюдаемые показатели их достижения;
• временной горизонт;
• условия опровержения;
• способ сравнения альтернатив;
• доказательство неизменности исторического субъекта;
• доказательство того, что новые технологии не изменят содержание фундаментальных потребностей;
• доказательство невозможности более высокой нооформации.

Последний пункт особенно важен.

Фукуяма сравнивает политические режимы внутри одной историко-антропологической области. Все они предназначены для современного человека, организуют его труд, собственность, признание и государственную жизнь.

Но окончательный вывод распространяется на будущее разума вообще.

Это похоже на конкурс транспортных средств, в котором сравнили лошадь, паровоз и автомобиль, после чего объявили победителя последним возможным способом движения во Вселенной.

Не исследованы самолеты.

Космические корабли.

Телепортация.

Изменение самого понятия перемещения.

Но финальный кубок уже вручен.

Победа либеральной демократии не может быть проверена, потому что соревнование не имеет установленного конца, полного списка участников и независимого жюри.

Известен только действующий чемпион.

Фукуяма называет его последним.

Разоблачение номера

Теперь фокус можно повторить медленно.

Сначала публике показывают максимальное утверждение:

Либеральная демократия — финальная форма человеческого правления.

Затем критик предъявляет войну.

Ему отвечают:

Конец истории не означает прекращения событий.

Критик предъявляет устойчивый авторитаризм.

Ответ:

Материальный мир еще не обязан соответствовать победившей идее.

Он указывает на демократический регресс.

Ответ:

Возможны временные откаты.

Показывает кризис либеральных обществ.

Ответ:

Это несовершенные реализации правильных принципов.

Указывает на внутреннюю неудовлетворенность последнего человека.

Ответ:

Неудовлетворенность может возобновить борьбу, но пока не породила более высокой универсальной системы.

Предлагает новую гибридную модель.

Ответ:

Она не доказала морального превосходства над либеральным идеалом.

Предполагает изменение человеческой природы.

Ответ:

Тогда речь может идти уже не о человеческой истории.

После каждого возражения теория остается на месте.

Не потому, что возражение опровергнуто.

А потому, что место, где находилась теория, объявляется несущественным и она перемещается глубже.

Это и есть искусство Фокусника Егорки.

Шляпа всегда пуста именно там, куда предлагают посмотреть.

Кролик находится в другом определении.

Но философский фокус имеет предел.

Можно бесконечно сохранять неопровержимость, сокращая содержание тезиса. Нельзя одновременно сохранять его первоначальную грандиозность.

В конце процедуры остается одно из двух.

Либо Фукуяма действительно утверждает абсолютный финал идеологической эволюции.

Тогда его теория недостаточно доказана, не имеет ясных критериев проверки и зависит от сомнительной гипотезы о неизменности человека.

Либо он утверждает только, что либеральная демократия в конце XX века не имела убедительного универсального конкурента.

Тогда тезис правдоподобен, но не сенсационен.

Он описывает интеллектуальный рынок определенной эпохи.

Не судьбу человечества.

Фукуяма получил славу за первую формулу.

Защищается преимущественно второй.

В этом состоит номер.

Но история — плохой зритель.

Она не обязана соблюдать правила сценической постановки.

Она способна изменить декорации, участников, критерии победы и даже вид существа, которое наблюдает представление.

Фокусник может спрятать кролика.

Он не может спрятать бесконечность.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. В статье конец истории определяется как завершение идеологической эволюции и универсализация западной либеральной демократии; одновременно победа помещается прежде всего в сферу идей, а продолжение международных конфликтов прямо допускается.

[2] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992). Во введении либеральная демократия вновь характеризуется как возможная конечная точка идеологической эволюции и финальная форма правления; направленность истории связывается с логикой современного естествознания и борьбой за признание.

[3] Фукуяма не сводит постисторический порядок к безусловному благополучию: вопрос о полноте признания и возможных будущих альтернативах остается в книге открытым, а образ последнего человека выражает внутреннюю неудовлетворенность достигнутым порядком.

******

Глава 7. Что именно закончилось

Главный вопрос к теории Фукуямы звучит проще, чем кажется:

что именно, по его мнению, закончилось?

Не когда закончилось.

Не почему.

Не кто победил.

А прежде всего — что.

Слово «история» используется Фукуямой сразу в нескольких значениях. Иногда оно обозначает последовательность событий. Иногда — борьбу универсальных идеологий. Иногда — эволюцию политических институтов. Иногда — гегелевский процесс борьбы за признание. Наконец, иногда оно приобретает предельно широкое значение: направленное развитие человечества как единого исторического субъекта.

Эти значения связаны, но не тождественны.

История событий может продолжаться после поражения конкретной идеологии.

История идеологий может продолжаться после исчезновения определенной политической формы.

История политических форм может продолжаться даже при сохранении одних и тех же нормативных принципов.

Борьба за признание может изменять свои объекты, не прекращаясь.

А эволюция исторического субъекта способна открыть совершенно новое пространство истории, не предусмотренное ни одной из существующих идеологий.

Фукуяма формулирует тезис так, словно завершилось все целое. Но при защите концепции последовательно сужает значение слова «история» до специально определенного процесса.

В статье 1989 года он говорит о «конечной точке идеологической эволюции человечества» и «финальной форме человеческого правления». В книге 1992 года уточняет, что прекратилось не возникновение событий, а История, понятая как единый направленный эволюционный процесс.

Следовательно, главный тезис оказывается построен на семантическом расслоении.

Слово сохраняет максимальный объем в заголовке.

Но получает минимально необходимый объем в доказательстве.

Публика слышит:

закончилась история человечества.

Защитник теории уточняет:

завершилось развитие фундаментальных принципов легитимной политической организации.

Это уже не одно и то же утверждение.

Между ними находится вся история, которую Фукуяма попытался завершить одним словом.

1. История событий

Наиболее очевидное значение истории — последовательность происходящего.

Возникновение и распад государств.

Войны и революции.

Экономические кризисы.

Религиозные движения.

Научные открытия.

Технологические преобразования.

Миграции, эпидемии, культурные перевороты, смены элит и изменения способов производства.

В этом смысле история не закончилась, и Фукуяма никогда всерьез не утверждал обратного.

В книге он специально объясняет, что имел в виду не прекращение событий, даже крупнейших и трагических, а конец Истории с большой буквы — единого эволюционного процесса, ведущего человечество через различные формы общественного устройства к современному либеральному порядку. Он также подчеркивает, что после предполагаемого финала люди продолжат рождаться и умирать, а газеты — сообщать о значительных событиях.

Это уточнение необходимо принять.

Иначе критика превратится в карикатуру:

Фукуяма сказал, что ничего больше не произойдет. Но потом произошли войны. Следовательно, он ошибся.

Нет, он не говорил, что события прекратятся.

Но здесь возникает следующий вопрос:

можно ли отделить историю событий от истории фундаментальных принципов настолько радикально, как этого требует теория?

События не просто заполняют время между уже установленными институтами. Некоторые события создают новые институты, новые ценности и новые типы субъектов.

Война может изменить устройство международного порядка.

Экономический кризис — представления о собственности и справедливости.

Технологическая революция — структуру власти.

Возникновение нового средства коммуникации — формы политической мобилизации.

Изменение производительных сил — социальную архитектуру общества.

Появление нового типа разумного субъекта — само содержание политики.

Следовательно, события нельзя заранее отнести к несущественному постисторическому шуму. Их значение становится понятным лишь ретроспективно.

То, что в момент возникновения выглядит локальным происшествием, впоследствии может оказаться началом новой формации.

Падение одного города может завершить империю.

Изобретение одного технического устройства — изменить экономику.

Публикация одного текста — породить политическое движение.

Научный эксперимент — разрушить господствующую картину человека.

Фукуямовское различие между событиями и Историей было бы обоснованным только при наличии надежного критерия, позволяющего заранее определять, какие события способны изменить фундаментальные принципы, а какие нет.

Такого критерия нет.

Можно сказать:

событие является историческим в сильном смысле, если оно порождает более высокую универсальную форму общества.

Но тогда возникает новая проблема. Чтобы определить, появилась ли более высокая форма, необходимо уже знать, что считать высотой, универсальностью и принципиальной новизной.

Если критерии задаются либеральной демократией, новая форма признается исторически значимой лишь тогда, когда превосходит либеральный порядок по либеральной шкале.

Если же новая форма вводит иной набор целей, фукуямовская теория может отказать ей в историческом статусе.

Получается, что завершившаяся История сама определяет, какие будущие события имеют право ее возобновить.

История событий формально продолжается.

Но ее способность создавать новое заранее ограничивается.

Это похоже на разрешение писать следующие главы при условии, что они не изменят смысл уже объявленного финала.

Подобное разделение позволяет защитить теорию от любого количества катастроф.

Началась война?

Это событие, но не новая История.

Распалось государство?

Событие.

Возник авторитарный режим?

Временный регресс.

Появилась новая технология управления сознанием?

Институциональное изменение внутри известных принципов.

Человечество приступило к преобразованию собственной биологической и когнитивной природы?

Здесь теория начинает испытывать настоящие трудности, потому что речь идет уже не о новом событии старого субъекта, а о возможном изменении самого производителя событий.

Но до этого предела почти все происходящее можно вывести за пределы сильного понятия Истории.

В результате формируется странный постисторический мир.

События продолжаются.

Они могут быть масштабными.

Могут приводить к гибели миллионов людей.

Могут разрушать государства.

Могут радикально изменять экономику, культуру и способы коммуникации.

Но пока они не предъявили завершенную универсальную модель, превосходящую либеральную демократию, им отказывается в праве считаться продолжением Истории.

Получается, что история событий не закончилась.

Закончилась ее презумпция невиновности.

Каждое новое событие теперь обязано доказывать, что оно достаточно велико, чтобы считаться историческим.

2. История идеологий

Наиболее точная формулировка первоначального тезиса Фукуямы относится не к событиям, а к идеологической эволюции человечества.

Это значительно более узкое и серьезное утверждение.

Фукуяма не говорит, что люди перестанут выдвигать политические лозунги, создавать партии или спорить о справедливости. Он утверждает, что завершился поиск универсальных идеологических принципов, способных претендовать на более высокую форму политического порядка.

Фашизм потерпел поражение.

Коммунизм пережил системный крах.

Национализм, по его интерпретации, не предлагал универсальной социально-экономической модели.

Религиозные идеологии сохраняли ограниченную цивилизационную применимость.

В результате западный либерализм оставался единственной идеологией с глобальной претензией.

В таком виде тезис выглядит значительно убедительнее, чем буквальный конец истории.

В конце 1980-х годов действительно произошло резкое ослабление главного универсалистского конкурента западной либеральной демократии. Фукуяма наблюдал не просто политический кризис СССР, а утрату марксизмом-ленинизмом способности убедительно изображать себя мировым будущим. Именно этот упадок он рассматривал как один из главных признаков идеологического финала.

Но из кризиса существующих идеологий не следует конец идеологического творчества.

Здесь необходимо различать три утверждения.

Первое утверждение

К концу 1980-х годов коммунизм советского типа потерял значительную часть глобальной привлекательности.

Это исторически конкретное и проверяемое положение.

Второе утверждение

В тот же период не существовало другой полностью разработанной универсальной идеологии, способной конкурировать с либеральной демократией в мировом масштабе.

Это более широкое, но все еще исторически ограниченное положение.

Третье утверждение

В будущем такая идеология уже не возникнет, поскольку основные идеологические вопросы решены.

Это метафизическое утверждение.

Первые два не доказывают третьего.

Идеологии не существуют в виде конечного набора, составленного однажды и навсегда. Они возникают как ответы на новые конфликты, технологии, способы производства, формы идентичности и типы исторических субъектов.

Феодальный мир не мог заранее сформулировать идеологию индустриального общества во всей ее полноте.

Аграрная цивилизация не обладала готовыми теориями массовой демократии, всеобщего образования, социального государства и цифровой власти.

Политические идеи появляются не только из размышлений философов. Они формируются вместе с новыми возможностями и новыми противоречиями.

Пока не существует определенной производительной силы, трудно создать идеологию ее общественного использования.

Пока не возник новый субъект, невозможно полностью описать его права.

Пока не появилась новая форма зависимости, не существует развитой теории освобождения от нее.

Пока человечество не получило возможность целенаправленно изменять разум, не могла возникнуть полноценная идеология автоэволюции.

Фукуяма рассматривает историю идеологий так, словно к 1989 году основные варианты уже были представлены на мировом рынке.

Либерализм.

Фашизм.

Коммунизм.

Национализм.

Религиозный фундаментализм.

После проверки этих моделей победитель может быть объявлен окончательным.

Но подобный перечень отражает историю идеологий XIX и XX веков, а не все пространство возможных мировоззрений.

В нем отсутствуют идеологии, которые могут возникнуть вокруг:

• искусственного и гибридного разума;
• радикального продления жизни;
• сознательной модификации человеческих способностей;
• новых форм коллективного субъекта;
• посттрудовой экономики;
• космической экспансии;
• управления экзистенциальными рисками;
• производства не товаров, а новых пространств возможного;
• перехода между нооформациями.

Нельзя требовать, чтобы идеология следующей эпохи была полностью сформулирована до появления материальных и субъектных оснований этой эпохи.

Фукуяма же фактически устанавливает такое требование.

Раз в 1989 году не было убедительной постлиберальной универсальной системы, либеральная демократия объявляется конечной.

Но идеологическое отсутствие может иметь два противоположных объяснения.

Первое: лучшая система действительно найдена.

Второе: следующая система еще не стала исторически мыслимой.

Наблюдатель внутри эпохи не способен надежно различить эти состояния.

Житель позднего Средневековья мог считать христианско-монархическую картину мира окончательной не потому, что будущее было закрыто, а потому, что еще не сформировались язык и институты следующего порядка.

Точно так же современное отсутствие завершенной идеологии третьей нооформации не доказывает финальность идеологий второй.

Оно может доказывать только то, что переход еще не состоялся.

Идеологическая история заканчивается не тогда, когда побеждена последняя известная идеология.

Она закончилась бы только при исчезновении самой способности разумных субъектов создавать новые нормативные картины будущего.

Но если творчество продолжается, идеология не может быть окончательно закрыта.

Она меняет предмет.

Вчера идеологии спорили о собственности на фабрики.

Завтра они будут спорить о собственности на когнитивную архитектуру.

Вчера — о распределении произведенного труда.

Завтра — о доступе к изменению природы разума.

Вчера — о политическом представительстве человеческих граждан.

Завтра — о статусе искусственных, гибридных и коллективных субъектов.

Фукуяма объявил конец идеологической эволюции в тот момент, когда ее будущий предмет еще не появился.

Это не доказательство финала.

Это фотография межидеологической паузы.

3. История политических форм

Тезис о конце идеологической эволюции соединяется у Фукуямы с еще более сильным утверждением: либеральная демократия может представлять финальную форму человеческого правления. Именно так он формулирует результат в статье и повторяет его во введении к книге.

Здесь необходимо спросить:

что именно называется политической формой?

Есть по меньшей мере три уровня.

Первый уровень: нормативные принципы

Свобода личности.

Равное достоинство.

Правовое ограничение власти.

Участие управляемых в управлении.

Защита от произвольного насилия.

Возможность публичного несогласия.

Эти принципы могут обладать длительной и даже трансисторической ценностью.

Второй уровень: институциональные механизмы

Выборы.

Разделение властей.

Парламент.

Политические партии.

Суды.

Конституция.

Национальное гражданство.

Территориальное государство.

Частная собственность.

Представительство.

Эти механизмы являются исторически возникшими способами реализации определенных ценностей.

Третий уровень: конкретные режимы

Реальные государства с их правовыми системами, элитами, бюрократией, экономикой, неравенством, культурой и политической практикой.

Фукуямовская теория постоянно перемещается между этими уровнями.

Когда нужно доказать превосходство либерализма, приводятся успехи реальных государств и институтов.

Когда критик указывает на недостатки реальных государств, теория отступает к нормативным принципам.

Когда ставится вопрос о будущем институтов, финальными объявляются уже не обязательно их современные формы, а фундаментальные ценности свободы и признания.

Но если финальны только самые общие принципы, тезис о последней форме правления становится чрезмерным.

Свобода не является формой правления.

Равное достоинство — не государственный аппарат.

Признание — не избирательная процедура.

Одни и те же принципы могут получать множество институциональных воплощений.

Более того, новые формы могут реализовать старые ценности глубже, чем существующие системы.

Представительная демократия возникла как ответ на ограниченность прямого участия в крупных обществах. Но если технологии радикально изменят масштаб и качество коллективного мышления, представительство может уступить место иным механизмам.

Национальное государство организует политическое пространство территориально. Но новые формы распределенного субъекта могут потребовать нетерриториальной политической организации.

Право строится вокруг автономного индивида. Но появление гибридных или коллективных сознаний изменит само понятие юридического лица.

Собственность предполагает определенную границу между владельцем и объектом. Но если объектом становится модификация сознания, память, алгоритмическая личность или созданный разум, классические формы собственности могут оказаться недостаточными.

Политическая история не прекращается с открытием ценных принципов.

Она продолжает искать формы их воплощения.

Можно признать свободу фундаментальной и одновременно считать современную либеральную демократию исторически ограниченной.

Можно защищать равное достоинство и искать институты, превосходящие нынешнюю электоральную систему.

Можно считать произвольную власть злом, не признавая национально-государственную архитектуру последним способом ограничения власти.

Здесь Фукуяма сталкивается с дилеммой.

Если финальны современные институты

Тезис чрезмерно конкретен и уязвим. Институты очевидно зависят от технологической среды, масштаба общества, типа коммуникации и природы субъекта.

Если финальны только общие либеральные принципы

Тезис становится значительно более разумным, но уже не доказывает конец политической истории.

Будущая политическая форма может сохранять свободу, достоинство и участие, оставаясь принципиально непохожей на либеральную демократию XX века.

Ее можно будет назвать развитием либерализма.

Можно — постлиберализмом.

Можно — переходом к иной нооформации.

Название не имеет решающего значения.

Важно, что политическое творчество продолжится.

Фукуяма утверждает, что после достижения финала «все действительно большие вопросы» основных принципов и институтов уже решены.

Но какие вопросы следует считать большими?

Кому принадлежит власть?

Как ограничить произвол?

Что такое свобода?

Кто является субъектом права?

Как согласовать индивидуальные и коллективные цели?

Как распределять риски?

Кто имеет право создавать новые формы разума?

Как устанавливать правила автоэволюции?

Может ли искусственный субъект быть гражданином?

Какова политическая единица общества, если сознания способны объединяться и разделяться?

Ни один из этих вопросов не решен либеральной демократией конца XX века.

Некоторые из них в ее классическом понятийном аппарате даже не могут быть поставлены адекватно.

Фукуяма объявил решение больших вопросов до того, как появились еще большие.

4. История борьбы за признание

Экономическая модернизация сама по себе не приводит к либеральной демократии с необходимостью. Фукуяма это понимает. Поэтому второй опорой его универсальной истории становится гегелевская, интерпретированная через Кожева, борьба за признание.

Человек стремится не только удовлетворять материальные желания.

Он хочет, чтобы другие признавали его достоинство.

Он способен рисковать жизнью не ради физической выгоды, а ради символического статуса, свободы, веры, нации, чести или принципа.

Именно эта способность выводит человека за пределы чисто экономического существа.

В книге Фукуяма рассматривает борьбу за признание как один из главных двигателей исторического процесса. Через конфликты господства и подчинения человечество должно прийти к универсальному взаимному признанию, воплощенному в либерально-демократическом государстве.

В этой части теория Фукуямы значительно глубже простого экономического либерализма.

Он правильно видит, что политика не сводится к распределению материальных интересов. Люди готовы действовать вопреки экономической выгоде, если чувствуют унижение, непризнание или утрату коллективного достоинства.

Но из важности признания не следует, что его история завершена.

Прежде всего, признание имеет множество форм.

Человек может требовать признания:

• как равный гражданин;
• как представитель народа;
• как носитель религиозной идентичности;
• как член культурной группы;
• как творец;
• как уникальная личность;
• как существо, превосходящее других;
• как представитель нового типа разума.

Либеральная демократия стремится решить проблему признания посредством универсального равенства прав. Каждый гражданин получает одинаковый юридический статус, а власть должна признавать его автономию и достоинство.

Это великое достижение.

Но юридическое равенство не исчерпывает потребности в признании.

Формально равные граждане могут ощущать культурное унижение.

Экономическая зависимость способна превращать юридическое равенство в абстракцию.

Творческая личность может требовать признания своего превосходящего вклада.

Группа — признания исторической травмы.

Нация — признания суверенитета или величия.

Новый тип субъекта — признания самого права считаться личностью.

Фукуяма различает стремление к равному признанию и стремление быть признанным выше других. Либеральная демократия институционализирует первое, но не может полностью уничтожить второе. Поэтому в самом постисторическом порядке сохраняется источник напряжения.

Если стремление к превосходству подавлено, появляется последний человек — безопасный, уравненный и лишенный величия.

Если оно сохраняется, борьба за признание продолжается.

Фукуяма сам видит это противоречие. В книге он спрашивает, могут ли желание материального удовлетворения и тимотическая потребность в признании быть столь аккуратно удовлетворены одними и теми же институтами, или то, что удовлетворяет одно, будет раздражать другое.

Этот вопрос разрушает линейность финала.

Если рынок удовлетворяет желание, но производит неравенство и унижение, борьба за признание возобновляется.

Если демократия обеспечивает равный статус, но не дает выхода стремлению к величию, возникает бунт против уравненности.

Если универсальные права абстрагируются от культурной принадлежности, группы требуют особого признания.

Если государство признает человека только как гражданина и экономического агента, он может потребовать признания как творческого, духовного или автоэволюционного существа.

Следовательно, признание не является задачей, которую можно однажды окончательно решить юридической формулой.

Оно зависит от того, кого признают и за что.

А эти вопросы меняются вместе с субъектом.

Раб, требующий признания человеком, ставит один исторический вопрос.

Гражданин, требующий равных прав, — другой.

Народ, требующий национального самоопределения, — третий.

Созданный разум, требующий признания субъектом, поставит четвертый.

Метачеловек, отличающийся от обычного человека когнитивно и биологически, — пятый.

Коллективное сознание — шестой.

Либеральная демократия отвечает на вопросы признания определенного исторического человека.

Она не может заранее ответить за всех возможных носителей разума.

Борьба за признание закончилась бы только в том случае, если бы:

1. множество возможных субъектов было окончательно установлено;
2. все значимые формы достоинства были известны;
3. отношения между равенством и превосходством были окончательно разрешены;
4. новые способности не создавали новых иерархий;
5. новые формы сознания не требовали нового права;
6. сами критерии признания больше не могли изменяться.

Ни одно из этих условий не выполнено.

Фукуяма представляет либеральное гражданство окончательным решением борьбы за признание, поскольку предполагает устойчивую человеческую природу.

Но если природа субъекта изменяется, история признания начинается заново на каждом новом уровне.

Новая нооформация создает нового претендента на достоинство.

Следовательно, борьба за признание не заканчивается.

Она восходит.

5. История как эволюция субъекта

Именно здесь обнаруживается главное отсутствие в теории Фукуямы.

Он рассматривает историю как эволюцию общественных форм, но почти не рассматривает ее как эволюцию самого субъекта.

Государства меняются.

Экономические системы меняются.

Идеологии меняются.

Но человек, ради которого они существуют, сохраняется в основных чертах.

Он желает материального удовлетворения.

Использует разум для достижения целей.

Стремится к признанию.

Боится смерти.

Желает достоинства.

Способен к гордости, гневу, честолюбию и самопожертвованию.

Именно эта антропологическая структура позволяет Фукуяме искать финальный режим. Если фундаментальные человеческие потребности постоянны, теоретически можно построить систему, которая удовлетворяет их лучше всех остальных.

Но если субъект способен изменяться, финальный режим становится невозможен.

Каждая новая форма субъекта создаст:

• новые потребности;
• новые формы зависимости;
• новые конфликты;
• новые представления о свободе;
• новые объекты собственности;
• новые основания достоинства;
• новые способы коллективного действия;
• новые политические институты.

Фукуяма понимает, что историческая победа режима сама по себе не доказывает отсутствия будущих противоречий. Поэтому он обращается к трансисторическому пониманию человеческой природы: только зная иерархию существенных человеческих потребностей, можно определить, действительно ли общество удовлетворило человека или лишь временно подавило конфликт.

Но именно понятие трансисторического человека является наиболее уязвимым звеном.

Человек не только биологическое существо с постоянными потребностями.

Он также существо, создающее средства изменения собственных потребностей и способностей.

Он меняет среду.

Создает язык.

Изобретает письмо.

Организует коллективную память.

Расширяет органы чувств приборами.

Передает вычисления машинам.

Перестраивает социальные механизмы формирования личности.

Наконец, получает возможность вмешиваться в собственный биологический и когнитивный субстрат.

Исторический субъект никогда не был абсолютно постоянным.

Античный гражданин, средневековый верующий, индустриальный рабочий и пользователь глобальных цифровых сетей принадлежат одному биологическому виду, но существуют в различных когнитивных, временных и институциональных мирах.

Они по-разному понимают личность.

Свободу.

Ответственность.

Публичность.

Собственность.

Знание.

Будущее.

Даже без радикального биологического преобразования культурная и технологическая эволюция меняет структуру субъекта.

Но следующий переход может оказаться еще глубже.

До сих пор разум преимущественно изменял внешние условия существования.

Теперь он приближается к способности сделать объектом проектирования собственную архитектуру.

Это означает переход от стихийной антропогенезы к сознательной автоэволюции.

В такой перспективе история является не только борьбой режимов за организацию данного человека.

Она становится процессом создания новых типов разумного существа.

Именно здесь фукуямовская модель заканчивается.

Не история.

Модель.

Она не располагает понятийным аппаратом для мира, в котором субъектом является не только биологический Homo sapiens.

Даже выражение «финальная форма человеческого правления» невольно выдает ограничение. Возможно, либеральная демократия претендует на финальность именно как форма правления исторического человека определенного типа.

Но из этого не следует ее финальность для:

• генетически и когнитивно модифицированного человека;
• человека с радикально увеличенной продолжительностью жизни;
• гибридного человеческо-машинного разума;
• искусственного субъекта;
• коллективного сознания;
• распределенной личности;
• метачеловеческого сообщества;
• аронта;
• иных форм, которые пока невозможно корректно описать.

Для субъекта, живущего несколько десятилетий, политический цикл имеет одно значение.

Для субъекта, существующего столетиями, — другое.

Для индивидуального сознания представительство означает передачу политической воли другому человеку.

Для интегрированного коллективного разума само различие представителя и представляемого может исчезнуть.

Для человека собственность на средство производства является экономическим правом.

Для субъекта, способного копировать собственное сознание, возникает вопрос о собственности на личность и ее версии.

Для общества, основанного на человеческом труде, распределение дохода является центральным политическим вопросом.

Для общества, где основные производительные функции выполняются нечеловеческим интеллектом, прежняя связь труда, достоинства и собственности разрушается.

Фукуяма ищет последнюю форму правления, не поставив вопрос о последней форме того, кем правят.

Это его вертикальная ошибка.

Горизонтально он сравнивает существующие системы второй нооформации и выбирает победителя.

Вертикально он принимает саму вторую нооформацию за предел исторического развития.

Но история субъекта не завершена.

Современный человек — не последний человек.

Он первый человек, получивший потенциальную возможность сознательно создать следующего.

В этот момент История не заканчивается.

Она впервые становится предметом намеренного творчества.

6. Семантическое расслоение главного понятия

Теперь можно разложить понятие «конец истории» на уровни.

Уровень первый: конец истории событий

Тезис: значительные события перестанут происходить.

Позиция Фукуямы: он этого не утверждает.

Вердикт: данный смысл опровергает не Фукуяму, а популярную карикатуру на него.

Уровень второй: конец конкретного исторического периода

Тезис: холодная война и советско-западная конфигурация подходят к завершению.

Позиция Фукуямы: его статья действительно зафиксировала подобный перелом.

Вердикт: сильное и своевременное наблюдение, но это конец эпохи, а не истории.

Уровень третий: конец конкуренции великих идеологий XX века

Тезис: фашизм и советский коммунизм потерпели поражение, а западный либерализм остался главным универсальным претендентом.

Позиция Фукуямы: центральная историческая основа его статьи.

Вердикт: частично верное описание момента, неправомерно расширенное на все будущее идеологического творчества.

Уровень четвертый: конец развития фундаментальных политических принципов

Тезис: свобода, равенство, признание и либеральное государство представляют непревзойденный нормативный предел.

Позиция Фукуямы: наиболее защищенная философская версия концепции.

Вердикт: общие принципы могут сохранять ценность, но это не доказывает финальность способов их институционального воплощения.

Уровень пятый: конец истории политических форм

Тезис: либеральная демократия является последней формой человеческого правления.

Позиция Фукуямы: прямо сформулирована в статье и книге.

Вердикт: не доказано, поскольку технологическое и субъектное развитие способно создавать принципиально новые механизмы власти, права и коллективного действия.

Уровень шестой: конец борьбы за признание

Тезис: универсальное равное гражданство окончательно удовлетворяет фундаментальное стремление человека к признанию.

Позиция Фукуямы: гегелевско-кожевское основание политического финала.

Вердикт: равное правовое признание не устраняет культурные, экономические, творческие, групповые и субъектные формы борьбы за достоинство; сам Фукуяма признает напряжение между удовлетворением желания и тимоса.

Уровень седьмой: конец эволюции исторического субъекта

Тезис: современный человек является последним возможным носителем истории.

Позиция Фукуямы: прямо не формулируется, но молчаливо предполагается всей конструкцией.

Вердикт: это наиболее глубокая и наименее обоснованная предпосылка теории.

Именно семантическое перемещение между этими уровнями создает устойчивость концепции.

Когда заголовок должен производить эффект, используется максимальное значение:

завершился великий путь человечества.

Когда необходимо отвечать на критику, теория переходит к более узкому:

не видно более высокой универсальной политической идеологии.

Когда указывают на новые идеологии, финал переносится в область нормативных принципов:

свободу и равное достоинство невозможно превзойти.

Когда ставится вопрос о новых институтах, их можно объявить развитием тех же принципов.

Когда ставится вопрос о новом субъекте, его можно вывести за предел «человеческой» истории.

Так слово «история» выполняет роль семантического убежища.

Теория перемещается из одного значения в другое, сохраняя неизменным заголовок.

Это можно представить как последовательное сжатие:

История всего человечества
→ идеологическая история
→ история универсальных идеологий
→ история фундаментальных принципов
→ история известных принципов человеческого правления
→ отсутствие современной альтернативы либеральной демократии.

На каждом шаге утверждение становится слабее.

И защищеннее.

В конце остается тезис, с которым трудно спорить:

В 1989 году Фукуяма не видел завершенной универсальной политической доктрины, явно превосходившей либеральную демократию по принятым им критериям.

Это вполне правдоподобно.

Но из этого не следует ни конец истории, ни конец идеологий, ни конец политических форм, ни завершение борьбы за признание, ни финальность современного человека.

Следует лишь отсутствие видимой альтернативы в поле зрения конкретного мыслителя конкретной эпохи.

Что же действительно закончилось?

Ответ можно дать предельно точно.

В конце XX века закончилась определенная конфигурация мировой истории.

Завершилась холодная война.

Распался Советский Союз.

Советский марксизм-ленинизм утратил статус главного глобального проекта альтернативной модернизации.

Западная либеральная демократия оказалась в положении почти безальтернативного универсального претендента.

Определенный идеологический цикл завершился.

Это был настоящий исторический конец.

Но он был относительным.

Закончилась не История.

Закончилась одна история.

Не исчезло идеологическое творчество.

Исчез один его великий конфликт.

Не была найдена последняя форма политического порядка.

Временно остался один наиболее влиятельный кандидат.

Не завершилась борьба за признание.

Изменилась ее конфигурация.

Не остановилась эволюция субъекта.

Она приблизилась к переходу, масштаб которого Фукуяма не включил в свою модель.

В этом смысле его ошибка состояла не в том, что он увидел конец там, где никакого конца не было.

Конец действительно произошел.

Но Фукуяма неправильно определил его уровень.

Он увидел завершение крупной субнооформации и объявил финал всей вертикали.

Он увидел закрытие одной исторической дуэли и объявил закрытым пространство всех возможных противников.

Он увидел, что человечество вышло из одной комнаты, и решил, что оно покинуло здание истории.

На самом деле оно лишь оказалось в коридоре.

Фукуяма спросил, что находится за последней известной дверью.

Не увидел следующей комнаты.

И объявил конец архитектуры.

Но отсутствие открытой двери не означает отсутствия этажей.

История событий продолжается.

История идеологий продолжается.

История политических форм продолжается.

История признания продолжается.

Главное — продолжается история самого субъекта.

А пока субъект способен становиться иным, ни один его порядок не может быть последним.

Фукуяма завершил историю только в том значении, которое предварительно сделал достаточно узким для завершения.

Во всех остальных значениях она даже не собиралась заканчиваться.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. В статье предполагаемый финал определяется как завершение идеологической эволюции человечества и универсализация западной либеральной демократии как последней формы правления.

[2] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), введение. Фукуяма специально отличает окончание Истории как единого направленного процесса от прекращения событий и утверждает, что развитие основополагающих принципов и институтов достигло предела.

[3] Там же, разделы, посвященные борьбе за признание. Фукуяма опирается на гегелевско-кожевскую модель, в которой стремление к признанию выступает одним из двигателей истории, а универсальное взаимное признание — предполагаемым основанием ее завершения.

[4] Там же. Фукуяма признает методологическую проблему: историческая победа либеральной демократии сама по себе не гарантирует отсутствия новых противоречий; для защиты финала ему требуется трансисторическая концепция человеческой природы.

*******

Глава 8. Конец, который невозможно датировать

Всякий конец предполагает время.

Закончилась война — можно назвать день прекращения боевых действий или подписания соглашения.

Распалась империя — можно указать момент упразднения ее институтов.

Завершилась политическая эпоха — историки могут спорить о точной границе, но предлагают события, после которых прежний порядок уже невозможно считать существующим.

Даже смерть, этот наиболее бесспорный из концов, получает дату.

С концом истории Фукуямы происходит странное.

Он объявлен.

Описан.

Философски обоснован.

Превращен в название статьи и книги.

Но его невозможно уверенно поместить в календарь.

История закончилась в 1806 году?

В 1945-м?

В 1989-м?

В 1991-м?

Или она еще только должна закончиться после того, как большая часть человечества достигнет либеральной демократии?

Каждый из этих ответов можно вывести из фукуямовской конструкции.

Ни один не является окончательным.

Теория одновременно утверждает, что конец уже состоялся на уровне принципов, еще не завершился в материальном мире, действует только в части государств, должен распространиться на большинство человечества и теоретически способен породить условия для нового запуска истории.

Получается финал, который уже наступил, еще наступает, наступит когда-нибудь позднее и, возможно, будет отменен собственными последствиями.

Это не просто хронологическая неясность. Это симптом фундаментальной методологической проблемы.

Если теорию невозможно датировать, трудно определить, когда она начала действовать.

Если невозможно установить момент начала, трудно проверить ее последствия.

Если неизвестно, какие события принадлежат периоду до финала, а какие — после него, теория получает возможность ретроспективно перераспределять факты.

Удобные события объявляются признаками наступившей постистории.

Неудобные — остатками истории, временными откатами или конфликтами между обществами, находящимися на разных стадиях движения.

Таким образом, неопределенность даты превращается в средство защиты.

Конец истории ускользает от календаря по той же причине, по которой он ускользает от опровержения: всякий раз, когда реальность приближается к месту предполагаемого финала, теория переносит его на другой уровень.

1. Когда должен был наступить финал

Первый возможный ответ кажется почти абсурдным для читателя, познакомившегося с Фукуямой через события конца холодной войны:

история закончилась в 1806 году.

Именно такую дату связывал с гегелевским финалом Александр Кожев, чью интерпретацию Фукуяма использовал как одну из философских основ своей концепции. Победа Наполеона над прусской монархией при Йене понималась в этой традиции как историческое торжество принципов Французской революции — свободы и равенства. Последующие события могли расширять сферу их осуществления, устранять рабство, распространять политические права и совершенствовать институты, но сами фундаментальные принципы либерального государства уже считались найденными.

Такой конец не означает, что в 1806 году весь мир стал либеральным.

Он означает, что человечество якобы открыло окончательную нормативную архитектуру политического порядка. Реальные государства могли еще не соответствовать ей. Большая часть населения могла не обладать гражданскими правами. Империи, диктатуры и тоталитарные режимы могли возникать и исчезать. Но с точки зрения идеологической истины нового фундаментального принципа уже не требовалось.

Это первый вариант датировки:

1806 год — конец истории как открытие окончательных принципов

Преимущество такой версии очевидно. Она позволяет объяснить, почему после конца истории произошло еще почти два столетия войн, революций, социальных преобразований и политических катастроф.

Все эти события не создавали принципиально новой нормы. Они только распространяли, искажали, отрицали или восстанавливали уже открытые идеи свободы и равенства.

Но цена подобного объяснения чрезвычайно высока.

Если конец наступил в 1806 году, то мировые войны, коммунистическая революция, фашизм, деколонизация, возникновение социального государства и массовой демократии оказываются не новыми этапами развития основных принципов, а огромными историческими примечаниями к уже написанному финалу.

Тогда само понятие развития становится сомнительным.

Все последующее новое заранее понижается до уровня распространения известного.

Если возникает принцип, который трудно вывести из политического мира начала XIX века, его можно ретроспективно представить как более последовательное применение свободы или равенства.

Так теория приобретает способность присваивать будущее.

Что бы человечество ни создало, успешная новизна будет объявлена уточнением уже достигнутого либерального принципа.

Неуспешная — временным отклонением.

Но если все последующие достижения можно включить в идеологический финал 1806 года, то он становится практически неограниченным понятием. Конец истории начинает означать не завершение политического творчества, а открытие нескольких настолько общих ценностей, что почти любое дальнейшее развитие можно описать как их реализацию.

Свобода и равенство действительно могут сохранять фундаментальное значение.

Но из этого не следует, что в 1806 году были найдены последние политические формы.

Открытие принципа не тождественно исчерпанию его будущих смыслов.

Второй возможный ответ связан с окончанием Второй мировой войны.

В статье 1989 года Фукуяма описывал послевоенную Европу как пространство, в котором сознание универсального однородного государства уже получило историческое воплощение. Западная Европа, Северная Америка и некоторые развитые азиатские общества рассматривались им как ядро постисторического мира. В этой части мира традиционная политика великих держав должна была уступать место экономическому расчету, взаимозависимости и управлению техническими проблемами.

Отсюда возникает вторая датировка:

1945 год — конец истории как создание постисторического пространства

Здесь финал уже не просто идеален. Он институционализирован.

Фашистский вызов уничтожен.

Западные демократии стабилизированы.

Между ними формируется порядок, в котором военное соперничество постепенно утрачивает прежнюю роль.

Политическая энергия переносится в экономику, управление и потребление.

Однако и эта дата не решает проблему.

После 1945 года продолжалась холодная война.

Существовал Советский Союз.

Коммунистическая идеология сохраняла универсальную претензию.

Происходили войны, революции, деколонизация и борьба различных моделей модернизации.

Следовательно, в 1945 году история могла закончиться только для части мира.

Но частичный конец истории — противоречивое выражение.

Если История является единым направленным процессом всего человечества, она не может завершиться только в нескольких государствах. Можно сказать, что некоторые общества раньше других достигли предполагаемого финала. Тогда история разделяется географически: одни уже находятся после нее, другие продолжают жить внутри нее.

Именно к такому решению прибегает Фукуяма.

Но оно создает новое затруднение. Конец истории перестает быть моментом и становится статусом.

Страна может находиться в истории.

Может перейти в постисторию.

Может, по-видимому, вернуться назад.

Конец превращается не в календарную границу человечества, а в категорию классификации государств.

Это уже не окончание единого процесса.

Это распределение обществ по предполагаемым стадиям.

Третья возможная дата — 1989 год.

Именно летом этого года была опубликована статья «Конец истории?». Фукуяма заявил, что человечество, возможно, наблюдает не просто завершение холодной войны, а конец истории как таковой: окончание идеологической эволюции и утверждение западной либеральной демократии как финальной формы правления. При этом он сразу уточнял, что победа еще не завершена в материальном мире и произошла прежде всего в сфере идей.

Отсюда третья датировка:

1989 год — конец истории как интеллектуальное признание победителя

Этот вариант наиболее тесно связан с публичной репутацией Фукуямы.

Кризис советской системы стал очевидным.

Коммунистическая идеология утрачивала привлекательность.

В Восточной Европе начинался политический перелом.

Либеральная демократия выглядела единственной системой, сохранявшей глобальную универсалистскую претензию.

Но 1989 год также плохо подходит на роль точной даты финала.

Советский Союз еще существовал.

Холодная война формально не завершилась.

Китай не стал либеральной демократией.

Сам Фукуяма писал о мире, в котором значительная часть человечества продолжает оставаться в истории.

Следовательно, 1989 год оказывается не датой объективного окончания процесса, а моментом, когда один автор объявил, что смысл процесса уже раскрыт.

История завершилась не в государствах.

Она завершилась в интерпретации.

Это принципиальное различие.

Можно обнаружить событие после того, как оно произошло.

Можно предсказать событие до его наступления.

Но нельзя считать событие состоявшимся только потому, что была сформулирована теория его неизбежности.

Четвертая возможная дата — 1991 год.

Распад Советского Союза действительно устранил крупнейший государственный центр марксистско-ленинской альтернативы. Книга Фукуямы вышла в 1992 году уже после этого перелома и вновь представила либеральную демократию как возможную конечную точку идеологической эволюции. При этом автор подчеркнул: речь идет не о прекращении событий, а об отсутствии дальнейшего прогресса в фундаментальных принципах и институтах, поскольку «все действительно большие вопросы были решены».

Так возникает четвертая датировка:

1991 год — конец истории как исчезновение главного системного противника

Но поражение противника не является датой достижения финальной формы.

Оно показывает, что одна система перестала быть действующей глобальной альтернативой.

Не показывает, что новые альтернативы невозможны.

Более того, сам Фукуяма признавал: внезапное появление новых идеологий невозможно исключить. Он лишь считал, что современный ему мир подтверждает отсутствие фундаментального прогресса за пределами либеральных принципов.

Это признание разрушает хронологическую окончательность.

Если новая идеология может появиться, 1991 год нельзя считать последней датой идеологической истории.

Можно считать его завершением советско-либерального противостояния.

Но не прекращением способности разума создавать новые модели.

Наконец, существует пятый вариант:

Конец истории еще не наступил полностью

Он реализован на уровне принципов, но должен постепенно распространиться в материальном мире.

Большая часть человечества в долгосрочной перспективе якобы движется к либеральной демократии. Процесс может быть нелинейным, сопровождаться регрессами и занимать неопределенное время. В книге вопрос формулируется как движение большей части человечества к либерально-демократическому порядку, а не как одномоментное установление этого порядка повсюду.

Это спасает теорию от противоречия с нелиберальной реальностью.

Но одновременно отменяет уже объявленный финал.

Если конец еще должен распространиться, он не завершен.

Если он завершен только в идее, речь идет не об историческом состоянии мира, а о нормативной гипотезе.

Если он уже действует в отдельных обществах, но может быть утрачен, это не конец, а политический режим.

Если дата достижения финала не установлена, теория превращается в пророчество с бесконечным сроком исполнения.

Таким образом, фукуямовский конец имеет пять возможных дат и ни одной действительной:

• 1806 — открыты принципы;
• 1945 — сформировано постисторическое ядро;
• 1989 — объявлена идеологическая победа;
• 1991 — исчез главный системный противник;
• неопределенное будущее — предполагается материальная универсализация финала.

Теория использует каждую дату в подходящем контексте.

Но не принимает доказательных обязательств ни по одной из них.

Конец истории оказывается распределен по двум столетиям.

Очень продолжительная агония для процесса, уже признанного мертвым.

2. Какие события могли бы его опровергнуть

Вопрос о дате неизбежно ведет к вопросу об опровержении.

Если теория утверждает, что история достигла финала, должно существовать событие или класс событий, после которых этот тезис пришлось бы признать ложным.

Что могло бы опровергнуть Фукуяму?

Новая крупная война?

Нет.

Фукуяма прямо различает конец идеологической Истории и прекращение международных конфликтов. В его статье мир после финала остается разделенным на историческую и постисторическую части, а войны между государствами, находящимися на разных стадиях, сохраняются как возможность.

Следовательно, война сама по себе не опровергает теорию.

Война между либеральными демократиями?

Это было бы более серьезным вызовом, поскольку постисторический мир описывается как пространство, где взаимодействие государств становится преимущественно экономическим, а традиционная политика силы утрачивает значение. Однако даже такой конфликт можно было бы объяснить неполнотой либерализма, националистическим регрессом или временным выпадением государства из постистории.

Теория снова сохраняется.

Падение устойчивой демократии?

Тоже нет.

В предисловии к книге Фукуяма допускает, что отдельные страны могут не достичь устойчивой демократии или вернуться к теократии и военной диктатуре. Подобный регресс не опровергает идеал, поскольку недостаток приписывается реализации, а не принципам свободы и равенства.

Долговечный авторитарный режим?

Недостаточно.

Он может сохраняться, модернизироваться и добиваться успехов, не становясь более высокой универсальной формой. Его устойчивость будет фактом политической истории, но не доказательством нормативного превосходства.

Экономическое превосходство нелиберальной системы?

Снова недостаточно.

Экономическая эффективность не равна удовлетворению стремления к равному признанию. Кроме того, успех можно объяснить использованием рынка, науки и иных механизмов, совместимых с частью либеральной модерности.

Глобальный кризис либеральных обществ?

Недостаточно, пока кризис не породил полностью разработанную и явно более высокую универсальную альтернативу.

Возникновение новой идеологии?

Это уже ближе к действительному опровержению.

Но она должна быть не просто новой. Она обязана обладать мировой значимостью, предлагать целостную социально-экономическую модель, воплощаться в крупных политических силах и доказывать превосходство над либеральной демократией.

Такой критерий Фукуяма фактически закладывает уже в статье, исключая из рассмотрения идеи, не воплощенные в значительных исторических движениях.

Но здесь возникает асимметрия.

Чтобы объявить либерализм финальным, оказалось достаточно поражения его известных конкурентов и отсутствия новой сильной альтернативы.

Чтобы опровергнуть финальность, от новой системы требуется почти завершенная мировая победа.

Либерализм получает статус окончательной формы до полной универсализации.

Его соперник должен пройти универсализацию, чтобы вообще быть признанным серьезным.

Это неравенство доказательных стандартов.

Победителю достаточно существовать и не иметь очевидного конкурента.

Претенденту необходимо быть зрелым, всемирным, устойчивым, привлекательным и нормативно превосходящим идеализированный либерализм.

Теория поэтому может быть опровергнута только событием, которое уже почти невозможно игнорировать без всякой теории.

Когда новая форма охватит значительную часть мира, создаст собственную философию, продемонстрирует устойчивость и будет признана более высокой, даже самый убежденный финалист столкнется с очевидностью.

Но проверяемая теория должна рисковать раньше.

Она должна сообщать, какие тенденции будут свидетельствовать о ее ослаблении еще до окончательной победы альтернативы.

Иначе теория не прогнозирует.

Она капитулирует только после полного поражения.

Можно сформулировать несколько реальных условий опровержения фукуямовского тезиса.

Первое условие: появление универсальной постлиберальной идеологии

Не антилиберального возврата к прежним формам, а системы, которая сохраняет ценность свободы и достоинства, но предлагает более высокую организацию власти, собственности, участия и коллективного целеполагания.

Второе условие: устойчивое существование новой политической формы

Она должна не просто возникнуть как чрезвычайный режим, а воспроизводиться, развиваться и создавать собственную легитимность.

Третье условие: изменение фундаментального субъекта

Появление искусственных, гибридных, коллективных или радикально модифицированных разумных субъектов поставит вопросы, на которые либеральная демократия, созданная для автономного биологического индивида, не имеет готового ответа.

Четвертое условие: возникновение нового основного противоречия

Например, противоречия между человеческим и нечеловеческим интеллектом, между свободой автоэволюции и безопасностью вида, между индивидуальной автономией и коллективной когнитивной интеграцией.

Пятое условие: появление системы, способной создать новую нооформацию

Это уже не просто конкурентный режим. Это иной уровень ментальной, творческой и экзистенциальной организации.

Но именно такие условия Фукуяма не рассматривает полноценно, поскольку его теория ограничена политическими системами современного человека.

Она проверяет настоящее по горизонтали.

Настоящее же может быть опровергнуто будущим по вертикали.

3. Где проходит граница постистории

Если конец истории не имеет единой даты, возможно, он имеет географию.

Фукуяма делит мир на историческую и постисторическую части.

В постисторическом мире взаимодействие государств должно все больше определяться экономикой, а традиционная силовая политика — утрачивать значение. В историческом мире сохраняются религиозные, национальные и идеологические конфликты, военное соперничество и привычная логика борьбы государств.

На первый взгляд граница понятна.

Постисторические общества — устойчивые индустриальные либеральные демократии.

Исторические — государства, не завершившие переход к либеральному порядку.

Однако сам Фукуяма признает, что границу между этими мирами «трудно провести»: она меняется, одни страны переходят в постисторию, другие не достигают ее, а регресс остается возможным.

Это признание принципиально.

Если границу трудно провести, невозможно уверенно установить область действия теории.

Рассмотрим возможные критерии постисторического статуса.

Критерий первый: наличие выборов

Недостаточно.

Выборы могут существовать при слабом правовом государстве, ограниченной конкуренции и зависимости институтов от элит.

Критерий второй: рыночная экономика

Тоже недостаточно.

Фукуяма сам отличает экономическую модернизацию от политической свободы. Рыночные механизмы могут сочетаться с авторитарным управлением.

Критерий третий: устойчивые либеральные институты

Но что означает устойчивость?

Десятилетие?

Поколение?

Столетие?

Возможность регресса признается даже для обществ, которые уже отнесены к постисторическим.

Критерий четвертый: отказ от силовой политики

Тогда статус государства зависит не только от внутреннего строя, но и от поведения во внешней политике.

Если либеральная демократия возвращается к военному соперничеству, она снова оказывается в истории?

Или ее действия считаются защитой постисторического порядка от исторического мира?

Критерий пятый: доминирование экономических интересов

Но экономическая взаимозависимость не устраняет политического конфликта. Она способна стать его средством.

Если государство использует торговлю, финансы, технологии или инфраструктуру для достижения политических целей, является ли это экономикой постистории или новой формой исторической власти?

Граница начинает распадаться.

Она не совпадает полностью ни с формой правления, ни с уровнем развития, ни с географией, ни с внешней политикой.

Постистория оказывается оценочным статусом, присваиваемым теорией.

Государство считается постисторическим, если оно достаточно похоже на предполагаемый финал.

Когда его поведение противоречит модели, можно использовать несколько объяснений:

• институты еще не вполне либеральны;
• произошел временный регресс;
• общество сохранило исторические остатки;
• конфликт навязан внешним историческим миром;
• материальная реальность отстает от нормативного принципа.

При такой системе постисторический статус практически невозможно окончательно потерять.

Можно отступить от нормы, но норма продолжает считаться сущностью государства.

Противоположная асимметрия действует в отношении нелиберальных обществ.

Их реформы, рост благосостояния, использование рынка и включение в мировую экономику могут интерпретироваться как движение к постистории.

Но сохранение их собственной политической формы — как временная задержка.

То есть либеральное общество при регрессе остается в основе постисторическим.

Нелиберальное при успехе уже рассматривается как скрыто движущееся к либерализму.

Стрелка времени настроена только в одну сторону.

Граница постистории поэтому является не линией на карте, а идеологической перспективой наблюдателя.

Западные общества помещаются в будущее.

Остальные распределяются по степеням приближения.

Но если часть мира уже достигла конца истории, а другая остается внутри нее, единая История человечества распадается на множество несовпадающих времен.

Это могло бы стать продуктивным выводом: различные общества действительно могут принадлежать разным историческим циклам.

Но Фукуяма использует множественность времен не для признания множества возможных направлений, а для сохранения одного финала.

Различаются скорости.

Не цели.

Одни пришли раньше.

Другие опаздывают.

Третьи временно идут назад.

Но город назначения уже выбран.

Так географическая неопределенность превращается в еще одну философскую страховку.

Если либеральный порядок торжествует, постистория расширяется.

Если отступает, граница временно сдвигается.

Ни одно движение линии не меняет конечной карты.

4. Что считается исторической альтернативой

Вопрос об альтернативе является центральным для всей конструкции.

Фукуяма не обязан считать опровержением любую политическую новизну.

Новая партия, идеологический лозунг или локальный режим действительно не образуют новую ступень всемирной истории.

Серьезная альтернатива должна отвечать нескольким требованиям.

Она должна быть достаточно целостной.

Предлагать принципы политического и социально-экономического устройства.

Претендовать на применение за пределами одной культуры.

Обладать значительной общественной силой.

Разрешать противоречия, которые либеральная демократия не способна разрешить.

В статье Фукуяма прямо ограничивает анализ идеями, воплощенными в крупных социальных и политических движениях и потому принадлежащими мировой истории.

Такое ограничение разумно.

Но оно создает проблему возникновения нового.

Ни одна историческая альтернатива не рождается сразу всемирной.

Сначала она является мыслью.

Затем — языком небольшой группы.

Потом — движением.

Институтом.

Экспериментом.

И лишь после этого может стать глобальной моделью.

Если теория признает альтернативу только на последней стадии, она неизбежно пропустит процесс ее формирования.

До победы новая система будет казаться маргинальной.

После победы — очевидной.

Но между этими моментами проходит собственно история.

Фукуямовский критерий замечает альтернативу слишком поздно.

Можно выделить четыре уровня исторической новизны.

Первый уровень: новая критика

Она обнаруживает противоречие, которое прежняя система не способна адекватно описать.

Например, несоответствие между юридической свободой и фактической зависимостью, между краткосрочной демократией и долгосрочным выживанием, между человеческими правами и статусом созданного разума.

Второй уровень: новый нормативный принцип

Критика превращается в положительную идею.

Не просто отрицание либерализма, а новая цель общественной организации.

Третий уровень: новая институциональная форма

Принцип получает механизмы реализации: способы принятия решений, распределения ресурсов, признания субъектов и контроля власти.

Четвертый уровень: новая нооформация

Изменяются не только институты, но и тип разума, для которого они создаются.

Фукуяма в основном готов признать альтернативу на третьем уровне — и только если она достигла значительного исторического масштаба.

Но идеологическая эволюция начинается раньше.

Новая история рождается в момент, когда прежние категории теряют достаточность, а не только тогда, когда новый порядок завоевал половину планеты.

Более того, фукуямовский критерий альтернативы остается слишком узким по содержанию.

Он ищет конкурента либеральной демократии среди политических режимов.

Но следующим историческим вызовом может стать не режим.

Им может оказаться технология, изменяющая структуру власти.

Новый способ производства, делающий человеческий труд периферийным.

Новая форма субъективности.

Новая модель коллективного интеллекта.

Изменение продолжительности жизни.

Возможность копирования, объединения или модификации сознания.

Такие процессы сначала не выглядят как идеология.

Но именно они создают условия для идеологий следующей эпохи.

Паровая машина не была политической доктриной.

Однако индустриальное производство изменило классовую структуру и породило новые политические идеологии.

Цифровая сеть не является государственным строем.

Но она изменила организацию коммуникации, наблюдения и коллективного действия.

Искусственный разум сам по себе может не быть политической альтернативой.

Но общество, в котором он становится основной производительной и управленческой силой, не сможет бесконечно сохранять неизменными понятия труда, собственности, представительства и достоинства.

Следовательно, историческая альтернатива не обязательно сначала появляется как книга с готовой конституцией будущего.

Она может возникать как новая возможность бытия.

Именно здесь демиургическая перспектива расходится с фукуямовской.

Фукуяма ищет новую систему среди уже организованных политических претендентов.

Демиургизм ищет изменения в способности разума создавать новые миры и новые версии самого себя.

Первая перспектива горизонтальна.

Вторая — вертикальна.

По горизонтали либеральная демократия действительно могла остаться без равного конкурента в конце XX века.

По вертикали вся эта конкуренция происходила внутри одной нооформации.

Капитализм.

Социализм.

Авторитарная модернизация.

Либеральная демократия.

Государственное планирование.

Рыночная координация.

Все они организуют существующего человека.

Следующая историческая альтернатива может организовывать уже не его.

Именно поэтому отсутствие конкурента внутри старого этажа не доказывает, что здание завершено.

5. Почему теория уклоняется от собственного суда

Фукуяма предлагает вынести исторический приговор другим системам.

Фашизм был судим историей и потерпел поражение.

Коммунизм был судим историей и утратил глобальную претензию.

Монархические и теократические формы не разрешили фундаментальные противоречия свободы и признания.

Либеральная демократия осталась победителем.

Но затем возникает вопрос:

готова ли сама теория конца истории предстать перед тем же судом?

Чтобы это произошло, необходимо предъявить ей дату, территорию, критерии и условия опровержения.

И здесь конструкция начинает уклоняться.

Ее нельзя судить по дате

Потому что конец одновременно относится к 1806 году, послевоенному либеральному миру, моменту кризиса коммунизма и неопределенному будущему.

Ее нельзя судить по распространению

Потому что материальная универсализация не требуется. Достаточно победы в сфере идей.

Ее нельзя судить по войнам

Потому что события продолжаются, а исторический и постисторический миры могут конфликтовать.

Ее нельзя судить по падению демократий

Потому что возможен регресс, не опровергающий идеала.

Ее нельзя судить по устойчивости авторитарных режимов

Потому что устойчивость еще не доказывает нормативного превосходства.

Ее нельзя судить по кризисам либерального порядка

Потому что реальные государства воплощают идеал несовершенно.

Ее нельзя судить по появлению новых идей

Потому что они еще не стали универсальными историческими силами.

Ее нельзя судить по отсутствию полного удовлетворения человека

Потому что неудовлетворенность может быть иррациональной, регрессивной или еще не породившей лучшего порядка.

После всех исключений теория остается перед судом в почти нематериальном виде.

Она больше не утверждает, что либеральная демократия победит везде и навсегда.

Не утверждает, что прекратятся войны.

Не утверждает, что исчезнет авторитаризм.

Не утверждает, что люди будут удовлетворены.

Не утверждает, что новые идеологии логически невозможны.

Она утверждает лишь, что фундаментальные либеральные принципы пока не были убедительно превзойдены.

Но это утверждение нельзя признать эквивалентом конца истории.

Оно означает только, что на определенном этапе развития политической мысли свобода, равенство и признание сохранили высочайший нормативный статус.

С этим можно согласиться, не принимая ни одной финалистской претензии Фукуямы.

Можно считать свободу неустранимой ценностью и одновременно полагать, что ее будущие формы неизвестны.

Можно защищать достоинство личности и не считать современную личность окончательным субъектом.

Можно признавать достижения либеральной демократии и видеть в ней не финал, а необходимый материал следующего порядка.

Теория уклоняется от суда благодаря постоянному переходу между двумя статусами.

Когда выносится приговор другим системам, она является исторической теорией

Она говорит о победах, поражениях, режимах и мировых тенденциях.

Когда судят ее саму, она становится нормативной философией

Она говорит об идеалах, которые не опровергаются несовершенством реальности.

Это неравноправная процедура.

Коммунизм оценивается по государствам, называвшим себя коммунистическими.

Либерализм — по своим лучшим принципам.

Социализм несет ответственность за результаты конкретных институтов.

Либеральная демократия освобождается от ответственности за все, что считается неполным осуществлением свободы и равенства.

Одна система приходит в суд телесно.

Другая присутствует как идея.

При таком сравнении идея почти неизбежно побеждает действительность.

Но честный исторический суд требует симметрии.

Либо сравниваются реальные системы с реальными системами.

Либо идеалы с идеалами.

Либо исторические результаты с историческими результатами.

Нельзя противопоставлять распавшийся Советский Союз идеальной либеральной демократии, которая нигде не обязана быть воплощена полностью.

Нельзя считать все пороки социалистического государства пороками социализма, а все пороки либерального государства — недостаточным либерализмом.

Именно эта асимметрия позволяет фукуямовской теории выносить окончательные приговоры, не принимая их в отношении себя.

Хронологическая неопределенность как философская привилегия

У невозможности датировать конец истории есть еще одно важное последствие.

Теория получает возможность менять собственное отношение ко времени.

Когда события благоприятны либеральному порядку, история ускоряется.

Падение диктатуры.

Расширение политических свобод.

Усиление рыночной экономики.

Все это немедленно признается движением к финалу.

Когда события неблагоприятны, масштаб времени увеличивается.

Авторитарный регресс становится временным.

Длительный кризис — колебанием.

Поколение нелиберального развития — коротким эпизодом всемирной истории.

Так теория использует два календаря.

Календарь подтверждений измеряется годами.

Календарь опровержений — столетиями.

Положительная тенденция получает историческое значение немедленно.

Отрицательная должна сохраняться неопределенно долго, прежде чем будет признана альтернативной траекторией.

Но неопределенно долго не наступает никогда.

Сколько бы ни продолжалось отклонение, его можно считать еще не завершенным.

Поэтому конец истории невозможно датировать не случайно.

Точная дата сделала бы теорию уязвимой.

Если бы Фукуяма сказал:

к 2010 году большинство крупных государств станет устойчивыми либеральными демократиями, —

утверждение можно было бы проверить.

Если бы он определил:

постисторическим является государство, сохраняющее определенные институты и определенный тип внешнего поведения не менее пятидесяти лет, —

можно было бы провести классификацию.

Если бы указал:

появление устойчивой постлиберальной системы с такими-то свойствами опровергнет тезис, —

теория приняла бы на себя риск.

Но конец истории сформулирован иначе.

Он находится там, где теория его обнаруживает после интерпретации событий.

Не события проверяют финал.

Финал распределяет события.

Конец как относительная граница

Проблему даты можно решить только путем отказа от абсолютного финализма.

Исторические концы существуют.

Они действительно могут быть датированы приблизительно или точно.

Заканчиваются войны.

Распадаются государства.

Исчезают институты.

Теряют силу идеологии.

Завершаются формации и субформации.

Но каждый такой конец относится к определенному историческому объекту.

В конце XX века завершилась холодная война.

Распалась советская государственная система.

Марксизм-ленинизм утратил статус главной глобальной альтернативы западному либеральному порядку.

Закончилась определенная биполярная конфигурация мира.

Все эти процессы имеют временные границы.

Именно потому, что их предмет определен.

Фукуямовский конец невозможно датировать, потому что его предмет постоянно расширяется и сужается.

Когда требуется величие, он охватывает всю Историю.

Когда требуется точность, относится только к фундаментальным либеральным принципам.

Абсолютный конец не имеет даты, поскольку не имеет достаточно определенного объекта.

Теория нооформаций предлагает другую модель.

Каждая крупная нооформация и субнооформация имеет собственный исторический цикл.

Она возникает.

Развивает свои способы мышления, производства и координации.

Достигает пределов.

Порождает противоречия, которые невозможно разрешить внутри прежней структуры.

И уступает место следующей форме.

Такой конец можно исследовать, потому что он относителен.

Заканчивается не возможность истории.

Заканчивается определенный способ ее осуществления.

Это не ослабление понятия конца.

Это его освобождение от метафизического преувеличения.

Фукуяма увидел реальный конец.

Но назвал неверный объект.

Закончилась не история.

Закончился один из конфликтов второй нооформации.

Именно поэтому его финал невозможно датировать однозначно. Дата зависит от того, какой смысл слова «история» выбран в конкретный момент.

Если речь о либеральных принципах — 1806 год.

Если о послевоенном постисторическом пространстве — 1945-й.

Если об интеллектуальном истощении коммунистической альтернативы — 1989-й.

Если о распаде ее главного государственного центра — 1991-й.

Если о всемирной либеральной универсализации — дата отсутствует.

Это не пять разных концов одной истории.

Это пять разных историй, искусственно сведенных в один финал.

Приговор теории

Конец, который невозможно датировать, невозможно проверить.

Конец, не имеющий ясной территории, невозможно локализовать.

Конец, допускающий продолжение противоположных процессов, невозможно отличить от незавершенности.

Конец, который может быть отменен скукой последнего человека, не является концом.

В заключении статьи Фукуяма даже предположил, что столетия постисторической скуки способны снова запустить историю.

Эта фраза почти комически разрушает первоначальный финал.

История окончательно завершилась.

Но может начаться снова.

Принципы достигли непревзойденного состояния.

Но их результат способен породить неудовлетворенность.

Постистория наступила.

Но в ней сохраняются конфликты, ностальгия и желание возвращения Истории.

Перед нами уже не конец.

Перед нами пауза.

Возможно, длительная.

Возможно, значительная.

Но пауза внутри открытого процесса.

Настоящая теория должна разрешить судить себя теми же средствами, которыми она судит историю.

Фукуяма требует от идеологий доказать жизнеспособность.

Его собственная теория должна доказать датируемость.

Требует от систем разрешения фундаментальных противоречий.

Его концепция должна разрешить противоречие между уже наступившим и еще не осуществленным финалом.

Требует от альтернатив универсальности.

Сам должен показать, почему опыт части мира определяет судьбу всего человечества.

Требует от соперников исторического воплощения.

Сам не должен прятать либеральную победу исключительно в сфере идей.

Пока эти требования не выполнены, конец истории остается не событием, а привилегированной интерпретацией.

Он наступает тогда, когда Фукуяма смотрит на победы либерализма.

Отступает в неопределенное будущее, когда мир демонстрирует обратное.

Происходит на уровне идей, когда не происходит в реальности.

Сохраняется в качестве идеала, когда рушатся институты.

Такой конец действительно невозможно уничтожить.

Но только потому, что его невозможно найти.

История не завершилась ни в 1806-м, ни в 1945-м, ни в 1989-м, ни в 1991 году.

В эти даты завершались конкретные процессы и открывались новые.

Фукуяма сложил несколько относительных концов и получил из них один абсолютный.

Но сумма конечных исторических циклов не образует конца способности разума создавать новые циклы.

У истории нет единственной последней даты.

Есть множество дат, после которых начинается иная история.

Именно поэтому вопрос должен звучать не так:

когда закончилась История?

А так:

какая именно история закончилась — и какой субъект начал следующую?

На этот вопрос теория Фукуямы ответа не дает.

Она слишком занята датировкой вечности.

Примечания

[1] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. На первых страницах статьи конец истории связывается с завершением идеологической эволюции, но одновременно отделяется от материальной универсализации либерального порядка.

[2] Там же, pp. 6–7. В изложении гегелевско-кожевской позиции идеологический финал связывается с принципами Французской и Американской революций, уже не подлежащими фундаментальному улучшению, даже если реальные государства осуществляют их неполно.

[3] Там же, pp. 14–15. Фукуяма разделяет историческую и постисторическую части мира, допускает продолжение международных и национальных конфликтов и предполагает, что постисторическая скука может снова привести историю в движение.

[4] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992), pp. xi–xiii. Во введении автор отличает прекращение событий от завершения направленного процесса развития фундаментальных принципов и институтов.

[5] Там же, pp. 276–278. Постисторический и исторический миры описываются как сосуществующие области, граница между которыми остается изменчивой и трудноопределимой; возможность обратного движения прямо не исключается.

*********

Глава 9. Фальсифицируемость либерального пророчества

Теория, претендующая на объяснение истории, должна не только сообщать, почему произошедшее соответствует ее логике.

Она должна заранее определить, какое развитие событий заставило бы признать эту логику ошибочной.

Иначе перед нами не проверяемая теория, а универсальная машина истолкования.

Такая машина способна объяснить любой результат.

Победа либеральной демократии подтверждает конец истории.

Поражение демократии означает временный регресс.

Устойчивость авторитарного режима свидетельствует о незавершенности модернизации.

Его экономический успех объясняется использованием рынка и современной науки.

Возникновение новой идеологии не имеет значения, пока она не стала универсальной.

Ее распространение не имеет значения, пока она не доказала нормативного превосходства.

Кризис либерального общества не опровергает принципов либерализма, поскольку конкретное общество воплощает их несовершенно.

Так теория всегда оказывается права.

Но право теории не подвергаться поражению и способность теории выдерживать проверку — не одно и то же.

Концепция может сохраняться после столкновения с фактами потому, что факты недостаточны для ее опровержения. Это нормальная ситуация. Один необычный случай редко уничтожает сложную историческую модель.

Но концепция может сохраняться и по другой причине: ее положения сформулированы так, что никакое мыслимое состояние мира не считается достаточным для отказа от них.

В первом случае теория сильна.

Во втором — застрахована.

Фукуямовский «конец истории» находится между этими состояниями. Он не является бессодержательным утверждением, которое нельзя связать ни с какими наблюдениями. Фукуяма действительно описывает направленное развитие: модернизация сближает общества, борьба за признание подталкивает их к политическому равенству, а либеральная демократия оказывается предполагаемым завершением этого процесса. В книге он связывает универсальную историю с двумя основными механизмами — логикой современного естествознания и борьбой за признание.

Следовательно, концепция обладает эмпирическим и философским содержанием.

Проблема в другом.

Когда реальность соответствует направлению, она используется как доказательство.

Когда не соответствует, включается одна из систем защиты.

Так либеральное пророчество не столько опровергает возражения, сколько поглощает их, переводя в категорию заранее допустимых исключений.

1. Проверяемая гипотеза и историософская декларация

Понятие фальсифицируемости связано прежде всего с философией науки Карла Поппера. В наиболее известной формулировке Поппера теория имеет научный статус лишь в том случае, если она способна вступить в противоречие с возможным наблюдением. Иными словами, должны существовать мыслимые факты, при которых теория окажется ложной.

Это не означает, что всякая философская, историческая или нормативная концепция обязана быть научной теорией в строгом попперовском смысле.

Историософия ставит вопросы, которые невозможно полностью свести к эксперименту.

Нельзя поместить человечество в две лаборатории, в одной завершить историю либеральной демократией, в другой продолжить ее альтернативной системой, а затем сравнить результаты.

Нельзя повторить распад цивилизации при контролируемых условиях.

Нельзя получить окончательные данные обо всем будущем.

Поэтому было бы ошибкой механически требовать от Фукуямы того же типа проверяемости, что от физической гипотезы.

Но из этого не следует, что историософская теория освобождается от всякой доказательной дисциплины.

Если она делает утверждения о направлении реального исторического процесса, она должна по меньшей мере указывать:

• какие тенденции подтверждают предполагаемое направление;
• какие тенденции ему противоречат;
• какие события считаются временным отклонением;
• как долго отклонение может оставаться временным;
• какие институциональные изменения образуют новую форму;
• что именно могло бы заставить автора пересмотреть вывод.

Иначе различие между объяснением и верой исчезает.

Фукуяма выдвигает не только нормативное утверждение:

либеральная демократия морально предпочтительнее известных альтернатив.

Он выдвигает историческое утверждение:

либеральная демократия может представлять конечную точку идеологической эволюции человечества и финальную форму человеческого правления. Именно так тезис сформулирован в статье 1989 года и во введении к книге 1992 года.

Первое утверждение является политико-философской оценкой.

Его можно обсуждать через понятия свободы, достоинства, прав человека, справедливости и ограничения власти.

Второе утверждение содержит предсказательную и онтологическую претензию.

Оно говорит не только о наших ценностях, но и о границах будущего.

Не просто:

мы предпочитаем либеральную демократию.

А:

принципиально более высокая универсальная система не возникнет.

Именно эта вторая часть должна нести доказательный риск.

Чтобы понять проблему, сравним несколько типов утверждений.

Проверяемая историческая гипотеза

По мере роста доходов, образования и урбанизации вероятность демократизации увеличивается.

Такую гипотезу можно исследовать сравнительно.

Определить показатели.

Собрать данные.

Установить случаи, которые ей соответствуют и противоречат.

Уточнить условия.

Возможно, обнаружить, что экономическая модернизация ведет к демократии только при определенной структуре институтов, распределении ресурсов или международной среде.

Гипотеза способна проиграть.

Сильная историософская гипотеза

Модернизация и борьба за признание в долгосрочной перспективе направляют человечество к либеральной демократии.

Проверка сложнее, поскольку понятия «долгосрочная перспектива» и «человечество» охватывают неопределенный период и огромное множество обществ.

Но и здесь можно было бы определить промежуточные признаки:

• рост числа устойчивых либеральных демократий;
• уменьшение привлекательности нелиберальных моделей;
• сближение политических институтов;
• исчезновение жизнеспособных альтернативных центров развития;
• постепенное отделение экономической модернизации от авторитаризма.

Если наблюдается противоположное направление, доверие к гипотезе должно уменьшаться.

Непроверяемая историософская декларация

Независимо от количества регрессов, войн, авторитарных режимов и кризисов либеральная демократия остается финальной формой, пока не появилась бесспорно более высокая универсальная система.

Здесь теория почти не рискует.

Любой конкретный факт считается недостаточным.

Для опровержения требуется появление целой завершенной цивилизации, победившей либеральный порядок по всем основным критериям.

Теория согласится с поражением только тогда, когда поражение станет настолько полным, что ее согласие уже не имеет познавательной ценности.

Фукуямовская концепция колеблется между вторым и третьим типами.

В сильные моменты она утверждает направленность истории.

В защитных — только отсутствие видимой более высокой альтернативы.

Это различие особенно заметно в книге 1992 года. Фукуяма отмечает, что первоначальный спор часто сводился к вопросу о наличии в современном мире жизнеспособных альтернатив либеральной демократии. Но далее он пытается сделать более глубокий вывод, связывая финал с универсальной человеческой природой, желанием и признанием.

Если речь идет лишь об отсутствии видимой альтернативы, тезис исторически ограничен и проверяем.

Можно исследовать политический мир 1989 или 1992 года и согласиться, что либеральная демократия тогда обладала исключительной идеологической позицией.

Если же речь идет об окончательном удовлетворении трансисторических потребностей человека, теория переходит на другой уровень.

Тогда необходимо доказать:

1. что фундаментальная человеческая природа известна;
2. что она останется неизменной;
3. что либеральная демократия удовлетворяет ее лучше любой мыслимой системы;
4. что новые формы разума не создадут новых потребностей;
5. что известные принципы нельзя воплотить в более высокой институциональной форме.

Таких доказательств у Фукуямы нет.

Их, возможно, невозможно получить в принципе.

Но тогда следует отказаться от слова «конец».

Можно говорить о сильной тенденции.

О нормативном преимуществе.

Об исторической победе.

О кризисе альтернатив.

Но не о финальной форме всего человеческого правления.

Фальсифицируемость здесь важна не как формальное требование превратить историософию в физику.

Она важна как проверка интеллектуальной честности масштаба.

Чем сильнее утверждение, тем яснее должен быть риск его поражения.

Фукуяма предъявляет максимально сильное утверждение и минимально определяет условия отказа от него.

2. Какие факты Фукуяма допускает заранее

Неопровержимость теории создается не только отсутствием критериев.

Она создается также широтой множества фактов, которые теория заранее объявляет совместимыми с собой.

Чем больше противоположных состояний мира допускает концепция, тем меньше наблюдений способны ее поколебать.

Рассмотрим основные факты, заранее разрешенные фукуямовским финалом.

Продолжение крупных событий

Фукуяма прямо предупреждает: победа либерализма на уровне идей не означает, что события исчезнут из международных обзоров. Материальный мир еще не полностью соответствует идеальному, а войны, конфликты и политические потрясения продолжатся.

Следовательно, новая война не является опровержением.

Революция — тоже.

Распад государства — тоже.

Само наличие драматического исторического материала не затрагивает тезиса, поскольку История с большой буквы отделена от событий.

Сохранение авторитарных режимов

Конец истории не требует немедленной демократизации всех государств.

Одни общества могут находиться в постисторическом мире, другие — продолжать историческую борьбу. Материальная универсализация финальной формы остается незавершенной.

Следовательно, существование диктатур не опровергает теорию.

Они могут считаться запаздывающими обществами, временными режимами или историческими остатками.

Демократические откаты

Даже общество, достигшее либеральных институтов, способно вернуться к авторитаризму, теократии или военному правлению. Во введении к книге Фукуяма отделяет недостатки конкретных государств от предполагаемой бездефектности основных либеральных принципов.

Следовательно, падение демократии не опровергает либеральный финал.

Оно показывает только неустойчивость реализации.

Нелиберальная экономическая модернизация

Фукуяма не утверждает, что современное естествознание и индустриализация механически создают политическую свободу. В книге он признает, что экономическая модернизация способна привести к капитализму, не обязательно немедленно производя демократию. Для политического перехода ему требуется дополнительный механизм борьбы за признание.

Следовательно, технологически развитый авторитаризм также не является прямым опровержением.

Он может трактоваться как неполное развитие, в котором экономика уже модернизирована, а политическая сфера еще не догнала ее.

Национализм и религиозная мобилизация

Фукуяма заранее рассматривает национализм и религию как возможные источники конфликтов, но сомневается в их способности предложить универсальную социально-политическую альтернативу либеральной демократии. В первоначальной статье они допускаются как продолжающиеся силы исторического мира, не отменяющие финального статуса либеральной идеи.

Следовательно, рост национализма не опровергает теорию.

Религиозное возрождение — тоже, если оно не предъявило всемирно универсализируемой модели.

Неудовлетворенность либеральным порядком

Последний человек может быть духовно неудовлетворен.

Либеральная демократия способна подавлять или перенаправлять стремление к превосходству, порождая скуку и желание новой борьбы. Фукуяма допускает, что неудовлетворенность может вернуть людей в историю с ее войнами, несправедливостью и революциями.

Следовательно, даже внутреннее антропологическое недовольство финальной системой заранее включено в концепцию.

Это особенно важно.

Обычно фундаментальная неудовлетворенность порядком свидетельствует о наличии неразрешенного противоречия.

В фукуямовской конструкции она становится драматическим, но допустимым следствием финала.

Появление новых политических вызовов

Фукуяма не обязан отрицать, что могут возникать новые левые, правые, национальные или религиозные движения. Вопрос заключается в том, предложат ли они более высокую универсальную форму. В книге он прямо обсуждает возможные будущие вызовы и допускает, что форма нового левого проекта может существенно отличаться от прежних.

Следовательно, появление нового движения тоже не является достаточным опровержением.

Оно должно сначала доказать всемирное значение.

Возможность возобновления истории

Наиболее удивительно, что теория конца истории заранее допускает даже возвращение истории.

Если постисторическое существование окажется неудовлетворительным, человек может снова начать борьбу. Фукуяма рассматривает такую возможность не как немедленное уничтожение всей концепции, а как выражение противоречий последнего человека.

Получается необычная конструкция:

конец истории совместим с повторным началом истории.

Это почти вершина теоретической терпимости.

Какие факты остаются за пределами допустимого?

Чтобы действительно опровергнуть Фукуяму, недостаточно показать:

• продолжение событий;
• войны;
• устойчивый авторитаризм;
• экономически успешную диктатуру;
• падение демократии;
• националистический реванш;
• религиозную мобилизацию;
• недовольство либеральным обществом;
• возникновение новой идеологии;
• даже возвращение масштабной исторической борьбы.

Необходимо показать нечто большее: появление универсальной формы, которая бесспорно превосходит либеральную демократию.

Но слово «бесспорно» делает условие почти недостижимым.

В политической философии не существует внешнего арбитра, способного окончательно установить превосходство одной системы.

Различные теории используют различные ценности.

Одни ставят выше индивидуальную свободу.

Другие — равенство.

Третьи — коллективную устойчивость.

Четвертые — творческую продуктивность.

Пятые — долгосрочное выживание.

Шестые — способность к автоэволюции.

Следовательно, защитник либерализма всегда может заявить, что новая система не обеспечивает определенного типа свободы или признания.

А значит, не является более высокой.

Теория заранее допускает почти все факты, кроме факта, который сама согласится признать собственным опровержением.

Так судья и подсудимый оказываются одним лицом.

3. Теория, поглощающая собственные опровержения

Слабая теория может игнорировать неудобные факты.

Более совершенная защитная теория поступает иначе.

Она включает их в собственное объяснение.

Факт перестает быть внешним возражением и превращается во внутренний элемент системы.

Это можно назвать механизмом поглощения опровержений.

Авторитарный успех как неполный либерализм

Если нелиберальное государство использует рынок, развивает промышленность, технологии и образование, его успех можно трактовать не как доказательство альтернативной траектории, а как подтверждение универсальности модернизации.

Оно успешно именно потому, что усвоило часть механизмов современного порядка.

Политически оно еще сопротивляется финалу.

Экономически уже движется к нему.

Таким образом, конкурент подтверждает теорию собственным успехом.

Демократический провал как недостаток демократии

Если либеральный режим разрушается, можно утверждать, что он не был достаточно либеральным.

Не имел сильного правового государства.

Не сформировал культуру доверия.

Не обеспечил реального равенства.

Не ограничил коррупцию.

Не создал устойчивых институтов.

То есть провал либеральной демократии становится доказательством необходимости более полного либерализма.

Социальный протест как требование настоящего признания

Если граждане выступают против либерального порядка, их протест можно интерпретировать как требование осуществить его собственные обещания.

Они требуют достоинства.

Равенства.

Защиты от произвола.

Политического голоса.

Экономической справедливости.

Следовательно, даже бунт против либерального государства якобы остается внутри либеральной нормативной грамматики.

Противник требует не отмены финала.

Он требует его подлинного воплощения.

Национализм как неполное признание

Если общество мобилизуется вокруг национального достоинства, Фукуяма может рассматривать это как частичную и нерациональную форму признания. Она признает равенство членов одной нации, но исключает остальных. Универсальная либеральная форма остается выше, поскольку расширяет признание на человека как такового. В книге национализм именно так помещается ниже универсального равного признания.

Следовательно, националистический вызов не создает новую историческую высоту.

Он является незавершенной версией уже известного стремления.

Религиозный вызов как ограниченная универсальность

Религиозная идеология может претендовать на абсолютную истину, но ее политическая применимость будет объявлена ограниченной культурой верующих или несовместимой с универсальным признанием автономной личности.

Следовательно, религиозная альтернатива тоже заранее располагается ниже либерального порядка.

Неудовлетворенность последнего человека как подтверждение глубины анализа

Когда критик говорит, что либеральное общество производит скуку, духовное измельчание и желание нового конфликта, защитник может ответить:

Фукуяма сам это предвидел.

И действительно, предвидел.

Но здесь происходит удивительное превращение.

Противоречие, которое должно ослаблять тезис о финальности, начинает укреплять репутацию автора как глубокого мыслителя.

Если последний человек удовлетворен — либеральный порядок завершает историю.

Если неудовлетворен — Фукуяма проявил прозорливость, описав его неудовлетворенность.

Оба состояния повышают ценность книги.

Но только одно из них поддерживает конец истории.

Способность автора предусмотреть возражение не означает, что возражение перестало быть разрушительным.

Врач может заранее предвидеть, что пациент умрет после лечения.

Это доказывает прогностическую проницательность.

Но не эффективность лечения.

Точно так же Фукуяма может верно предвидеть бунт последнего человека.

Но если этот бунт создает новую Историю, финальный порядок перестает быть финальным.

Новая форма как развитие либерализма

Предположим, возникает система, расширяющая политическое участие посредством новых технологий, преобразующая собственность, вводящая долгосрочное коллективное целеполагание и признающая новые типы разумных субъектов.

Если она сохраняет индивидуальное достоинство и защиту от произвола, ее можно объявить более полным воплощением либеральных принципов.

В таком случае успешная альтернатива поглощается победившей теорией.

Она не опровергла либерализм.

Она его развила.

Если же новая система отвергает часть либеральных принципов, ее можно объявить регрессом.

Возникает безвыходная классификация:

• хорошая новизна — продолжение либерализма;
• плохая новизна — отклонение от либерального финала.

При такой системе либерализм не может проиграть концептуально.

Все ценное принадлежит ему по праву наследования.

Все опасное исключается как регресс.

Это и есть теория, поглощающая собственные опровержения.

Она напоминает империю, которая называет любое добровольное присоединение доказательством своей привлекательности, а любое сопротивление — проявлением варварской незрелости.

Изменение субъекта как выход за пределы предмета

Самое сильное возможное опровержение Фукуямы связано не с очередным режимом, а с изменением носителя истории.

Если появляются искусственные, гибридные, коллективные или радикально модифицированные субъекты, либеральная демократия современного типа перестает быть очевидно достаточной.

Но и здесь существует аварийный ответ:

Фукуяма говорил о финальной форме человеческого правления. Новый субъект уже не является человеком в прежнем смысле.

Формально теория спасена.

Но ценой полного отказа от универсальности.

Если конец истории действует только до появления следующего субъекта, он является концом определенного антропологического цикла.

Именно это утверждает теория нооформаций.

Каждая историческая форма имеет относительный конец.

Но смена субъекта открывает новый цикл.

Следовательно, даже наиболее радикальное опровержение можно поглотить путем изменения границ предмета.

Фукуяма остается прав относительно прежнего человека.

Новая история объявляется другой историей.

Но тогда заголовок должен звучать иначе:

«Возможный конец политико-идеологической эволюции биологического человека второй нооформации при условии сохранения его фундаментальной антропологии».

Фраза значительно точнее.

И значительно менее бессмертна.

4. Интеллектуальная конструкция с аварийными выходами

Теперь можно составить карту аварийных выходов фукуямовской теории.

Каждый выход предназначен для определенного типа угрозы.

Выход первый: различие событий и Истории

Угроза: войны, революции, распады государств.

Ответ: события продолжаются, но фундаментальная идеологическая эволюция завершена.

Цена спасения: понятие Истории отделяется от большинства явлений, обычно называемых историческими.

Выход второй: различие идеи и материального мира

Угроза: большая часть человечества не живет в устойчивом либеральном порядке.

Ответ: победа состоялась прежде всего в сфере идей; материальная реализация остается неполной. Фукуяма прямо вводит это различие в статье 1989 года.

Цена спасения: историческая победа перестает требовать фактического господства.

Выход третий: различие идеала и реализации

Угроза: кризисы, несправедливость и деградация либеральных демократий.

Ответ: проблемы вызваны неполным осуществлением свободы и равенства, а не дефектами самих принципов.

Цена спасения: теория получает успехи реальных систем, но освобождается от ответственности за их провалы.

Выход четвертый: неопределенный временной горизонт

Угроза: длительная устойчивость нелиберальных режимов.

Ответ: исторический процесс нелинеен; возможны задержки и регресс.

Цена спасения: не существует срока, после которого прогноз можно считать несбывшимся.

Выход пятый: нормативное понижение альтернативы

Угроза: появление успешной нелиберальной модели.

Ответ: успех не доказывает более высокого удовлетворения свободы, равенства и признания.

Цена спасения: победитель определяет критерии, по которым должен быть побежден.

Выход шестой: недостаточная универсальность

Угроза: новая идеология или политическое движение.

Ответ: оно локально, культурно ограничено или не предлагает целостной универсальной системы.

Цена спасения: новая идея признается альтернативой только после достижения почти мирового масштаба.

Выход седьмой: присвоение успешной новизны

Угроза: появление более совершенных институтов.

Ответ: если они сохраняют свободу и признание, значит, являются развитием либеральной демократии.

Цена спасения: вся прогрессивная институциональная эволюция включается в уже завершившийся финал.

Выход восьмой: регрессивное объяснение недовольства

Угроза: граждане отвергают либеральный порядок.

Ответ: они могут стремиться не к более высокой системе, а к национализму, господству, исключительности или возвращению прежних форм.

Цена спасения: общественное недовольство теряет статус рационального свидетельства против системы.

Выход девятый: смена субъекта выводится за предел теории

Угроза: постчеловек или нечеловеческий разум требует иных институтов.

Ответ: первоначальная концепция относилась к человеческому правлению.

Цена спасения: конец Истории превращается в конец одной антропологической истории.

Каждый выход по отдельности можно защитить.

Действительно, не всякая война создает новую идеологию.

Не всякий авторитарный успех доказывает моральное превосходство.

Не всякое недовольство рационально.

Не всякая институциональная новизна является сменой формации.

Проблема возникает в совокупности.

Когда теория имеет отдельный аварийный выход для каждого мыслимого типа опровержения, она больше не подвергается нормальному риску.

Она становится интеллектуальным зданием, из которого невозможно эвакуировать только одно — центральный тезис.

Все остальные утверждения могут быть оставлены.

История может продолжаться.

Демократия может отступать.

Авторитаризм — развиваться.

Либеральный человек — бунтовать.

Новые идеологии — возникать.

Субъект — меняться.

Но вывеска «конец истории» должна остаться над входом.

Как сделать тезис Фукуямы проверяемым

Критика будет неполной, если только заявить, что теория плохо фальсифицируема.

Следует показать, как ее можно было бы переформулировать в содержательные и рискованные гипотезы.

Гипотеза о демократической конвергенции

В долгосрочной перспективе экономическая и технологическая модернизация увеличивает долю устойчивых либеральных демократий среди наиболее развитых государств.

Такое утверждение допускает сравнительное исследование.

Если развитые общества систематически сохраняют различные политические формы, конвергенция ослабляется.

Гипотеза об идеологическом преимуществе

Либеральная демократия будет сохранять большую глобальную нормативную привлекательность, чем авторитарные, теократические и социалистические модели.

Можно исследовать общественные предпочтения, миграцию, политические движения, конституционные заимствования и международное влияние.

Гипотеза о демократическом мире

Устойчивые либеральные демократии реже вступают в военные конфликты друг с другом.

Это ограниченное и проверяемое утверждение, не требующее объявления конца всей истории.

Гипотеза о признании

Универсальное гражданское равенство лучше снижает политическое унижение и конфликты признания, чем иерархические политические системы.

Также возможна сравнительная проверка, хотя потребуется определить показатели признания и унижения.

Гипотеза о непревзойденных принципах

Любая политическая система, претендующая на более высокую легитимность, будет вынуждена сохранять определенную форму свободы личности, равного достоинства и ограничения произвольной власти.

Это сильное философско-историческое положение.

Оно не утверждает финальности современных институтов, но предполагает необратимость отдельных нормативных достижений.

Именно последняя версия является наиболее защищаемой частью фукуямовского проекта.

Возможно, никакая действительно более высокая система не сможет строиться на полном отрицании человеческого достоинства, свободы от произвола и взаимного признания.

Но даже если это так, история не заканчивается.

Нормативная необратимость отдельных достижений не означает институциональной окончательности.

Математика не закончилась после открытия арифметики.

Наука — после формулирования принципа причинности.

Политическая история не заканчивается после признания достоинства.

Она начинает искать все более совершенные формы его реализации для новых субъектов и новых условий.

Проверяемая версия Фукуямы могла бы быть значительной теорией исторической конвергенции.

Непроверяемая версия стала либеральным пророчеством.

Знаменитой ее сделало второе.

Интеллектуально защищаемым остается преимущественно первое.

Фальсификация посредством вертикального перехода

Обычная критика Фукуямы ищет альтернативу либеральной демократии среди существующих политических режимов.

Это горизонтальная проверка.

Она задает вопросы:

• может ли социализм оказаться эффективнее капитализма;
• может ли авторитарное государство устойчиво модернизироваться;
• может ли китайская модель стать универсальной;
• могут ли религия или национализм заменить либеральную идеологию.

Все эти вопросы важны.

Но они остаются внутри второй нооформации.

Все сравниваемые системы организуют современного человека.

Используют государство.

Распределяют труд и собственность.

Управляют биологическими индивидами с ограниченной продолжительностью жизни и когнитивными способностями.

Настоящее опровержение финализма может прийти не с горизонтального направления.

Оно может прийти сверху.

Третья нооформация не обязана выглядеть как очередная партия или конституция.

Она может начаться с изменения способа существования разума.

С объединения человеческого и машинного интеллекта.

С исчезновения трудоцентричной экономики.

С возникновения автоэволюционных субъектов.

С новых форм коллективного сознания.

С превращения творчества новых пространств возможностей в главный источник ценности.

В такой ситуации вопрос будет стоять не так:

какой режим лучше управляет человеком?

А так:

какой тип организации способен создавать более высокие формы разумного бытия?

Либеральная демократия может сохранить часть своих достижений.

Свободу от произвольного насилия.

Признание достоинства.

Правовые гарантии.

Защиту разнообразия.

Но эти достижения станут исходным материалом, а не последней формой.

Именно вертикальный переход является наиболее сильным условием фальсификации Фукуямы.

Если возникает новый субъект, требующий принципиально иной организации общества, тезис о финальной форме человеческого правления теряет абсолютность.

Можно попытаться спасти его, уточнив:

либеральная демократия была финальной формой для человека прежнего типа.

Но тогда происходит переход от абсолютного конца Истории к относительному завершению определенной нооформации.

Это уже не Фукуяма.

Это Метаконец Истории.

Приговор пророчеству

Теория Фукуямы не является полностью непроверяемой.

Она содержит эмпирические предположения:

• о направлении модернизации;
• о кризисе универсальных альтернатив;
• о привлекательности либерального порядка;
• о значении борьбы за признание;
• о сближении развитых обществ.

Эти предположения можно анализировать и сопоставлять с историей.

Но центральное пророчество — финальность либеральной демократии — защищено значительно лучше, чем доказано.

Оно допускает заранее:

войны;

диктатуры;

демократические откаты;

неравенство;

неудовлетворенность;

национализм;

религиозную мобилизацию;

новые идеологии;

возвращение исторической борьбы.

Каждый потенциально опровергающий факт получает специальный статус.

Остаток прошлого.

Временный регресс.

Неполная модернизация.

Неуниверсальная альтернатива.

Несовершенная реализация.

Иррациональная форма признания.

Развитие либеральных принципов.

Событие, не затрагивающее Историю.

Так концепция создает вокруг себя пояс объяснений, который защищает центральное ядро от прямого столкновения с реальностью.

Она не падает не потому, что находится на прочном основании.

Она падает на заранее подготовленные подушки.

Фальсифицируемая теория говорит:

вот что должно произойти, чтобы я отказалась от своего вывода.

Либеральное пророчество отвечает:

когда появится нечто бесспорно более высокое, я признаю, что финал не был финальным.

Но к тому времени история уже вынесет приговор без его согласия.

Теория, которая признает поражение только после полной победы противника, не предсказывает будущее.

Она ожидает официального уведомления о собственном банкротстве.

Фукуяма хотел показать, что история вынесла окончательный приговор фашизму и коммунизму.

Но свою концепцию он вывел из-под юрисдикции того же суда.

Другие системы обязаны отвечать за реальные результаты.

Либеральная демократия может ссылаться на идеал.

Другие идеологии должны доказать всемирную жизнеспособность.

Либеральному финалу достаточно отсутствия признанного соперника.

Другие режимы судятся по поражениям.

Либеральное пророчество — по невозможности заранее представить его преемника.

Это не равенство перед историей.

Это философский иммунитет.

История, однако, не обязана соблюдать иммунитеты, выданные теорией самой себе.

Она не опровергает финал одним событием.

Она делает нечто более опасное.

Меняет вопросы.

Меняет критерии.

Меняет субъекта.

Создает возможности, которых не было в исходном споре.

И когда это происходит, старая теория может продолжать объяснять вчерашнюю историю.

Но уже не способна запрещать завтрашнюю.

Фукуямовское пророчество трудно фальсифицировать внутри его собственных определений.

Зато легко превзойти путем создания нового пространства определений.

Метаконец Истории не просто объявляет теорию Фукуямы ложной.

Он лишает ее монополии определять, что вообще считается продолжением истории.

Именно так заканчиваются неопровержимые пророчества.

Не тогда, когда соглашаются с собственным опровержением.

А тогда, когда разум перестает спрашивать у них разрешения на будущее.

Примечания

[1] Карл Поппер формулировал фальсифицируемость как способность системы утверждений вступить в конфликт с возможными наблюдениями. В настоящей главе этот критерий применяется к историософии не как требование придать ей строгий естественно-научный статус, а как метод проверки ясности ее доказательных обязательств.

[2] Francis Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, no. 16 (Summer 1989): 3–18. В статье либеральная победа помещается преимущественно в сферу идей, а продолжение событий и конфликтов прямо допускается.

[3] Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992). Книга связывает направленность универсальной истории с логикой современного естествознания и борьбой за признание, одновременно допуская регресс, неудовлетворенность последнего человека и возможность новых вызовов.

[4] В книге Фукуяма отмечает, что спор о конце истории часто сводился к наличию видимых жизнеспособных альтернатив либеральной демократии, но стремится дополнить этот исторически ограниченный критерий трансисторической антропологией признания.

[5] Фукуяма допускает, что неудовлетворенность постисторического человека способна вернуть мир к войнам, несправедливости и революции. Это делает его анализ глубже простого триумфализма, но одновременно ослабляет тезис об окончательности достигнутого порядка.

*******

Часть III. СССР проиграл или был разобран?

Глава 10. Распад государства как ложный эксперимент

Распад Советского Союза часто изображается как величайший сравнительный эксперимент XX века.

С одной стороны находился социализм.

С другой — капитализм.

Обе системы десятилетиями конкурировали в экономике, науке, военной мощи и глобальном влиянии. В 1991 году Советский Союз исчез. Западный капиталистический мир сохранился.

Следовательно, эксперимент будто бы завершился.

Капитализм победил.

Социализм проиграл.

Либеральная демократия оказалась исторически высшей системой.

Фукуяма превратил эту последовательность событий в одно из главных эмпирических оснований либерального финализма. Крах коммунистического мира воспринимался как подтверждение того, что у западной либеральной демократии больше нет универсального соперника и что идеологическая эволюция приблизилась к своему завершению.

Но подобная интерпретация зависит от скрытой предпосылки:

распад СССР должен рассматриваться как чистый результат соревнования двух экономико-политических моделей.

Именно эта предпосылка ложна.

В 1991 году не проводился контролируемый эксперимент.

Никто не взял два одинаковых общества, не предоставил одному социалистическую систему, другому капиталистическую, не обеспечил им одинаковые ресурсы, границы, внешнюю среду, качество управления и политическую стабильность, чтобы затем сравнить результаты.

Произошло нечто значительно более сложное.

Одновременно изменялись:

• экономический механизм;
• политический режим;
• отношения между союзным центром и республиками;
• структура собственности;
• правовая система;
• партийная власть;
• внешнеполитическая среда;
• принципы государственного суверенитета;
• элитные коалиции;
• денежное обращение;
• межреспубликанские хозяйственные связи;
• само существование государства.

При таком количестве переменных невозможно честно выделить одну и объявить ее единственной причиной результата.

Распад Советского Союза был одновременно экономическим кризисом, политической революцией, конституционным конфликтом, борьбой элит, распадом федерации, кризисом идеологии и разрушением единого пространства управления.

Превращать это событие в простой тест «социализм против капитализма» — значит выдавать историческую катастрофу за лабораторный опыт.

Причем лабораторию разрушили во время эксперимента, оборудование разделили между участниками, финансирование прекратили, персонал разбежался, а затем объявили, что полученный результат научно доказывает несостоятельность одной из исследуемых теорий.

1. Что именно произошло в 1991 году

Чтобы понять значение распада СССР, необходимо сначала отделить событие от его последующей идеологической интерпретации.

В 1991 году не произошло одномоментного исчезновения государства под тяжестью экономической неэффективности.

Советский Союз был демонтирован через последовательность политических и юридических решений.

Этому предшествовали серьезный хозяйственный кризис, ослабление центральной власти, рост республиканского суверенитета, изменение партийной системы, национальные движения и борьба различных центров легитимности.

Но между словом «кризис» и словом «распад» находились действия конкретных политических субъектов.

Март: попытка сохранить обновленный Союз

17 марта 1991 года состоялся всесоюзный референдум. Вопрос был сформулирован не о сохранении СССР в неизменном виде, а о сохранении его как обновленной федерации равноправных суверенных республик с гарантированными правами и свободами.

В голосовании официально участвовали девять из пятнадцати союзных республик; власти шести республик отказались проводить референдум. Среди принявших участие избирателей 76,4 процента поддержали сохранение обновленного Союза.

Этот результат необходимо интерпретировать точно.

Он не доказывал всеобщего желания сохранить прежний централизованный СССР.

Вопрос прямо предполагал его преобразование.

Гражданам предлагался не старый Союз, а новая федеративная конструкция, основанная на суверенитете республик.

Кроме того, значительная часть республик в общесоюзном голосовании институционально не участвовала.

Но результат опровергает и противоположную упрощенную версию, согласно которой население Советского Союза к началу 1991 года уже однозначно решило разойтись по независимым государствам.

В участвовавших республиках существовал массовый запрос на сохранение некоторой общей государственности.

То есть весной 1991 года распад еще не был единственным политически легитимным сценарием.

Союз мог быть преобразован.

Мог стать более договорным.

Мог утратить значительную часть полномочий центра.

Но само существование единого государства поддерживалось большинством участников референдума.

Август: разрушение остаточной легитимности центра

Августовская попытка переворота стала одним из ключевых ускорителей распада.

Она нанесла удар сразу по нескольким основаниям союзной государственности.

Коммунистическая партия потеряла остатки политической легитимности.

Союзный центр продемонстрировал неспособность контролировать собственный силовой и административный аппарат.

Республиканские лидеры получили возможность представить себя защитниками законности и суверенитета.

Президент РСФСР Борис Ельцин резко усилил позиции по отношению к президенту СССР Михаилу Горбачеву.

После провала путча процесс перехода власти, собственности и институтов от Союза к республикам резко ускорился. Архивные подборки документов о финале СССР показывают, что конец государства складывался через решения союзного и республиканского руководства, провал августовского путча и последующее перераспределение полномочий, а не через одно автоматическое экономическое событие.

Экономический кризис мог ослабить государство.

Но бюджетный дефицит сам не подписывает декреты.

Дефицит товаров не создает новые органы суверенной власти.

Падение производства не ликвидирует должность президента государства.

Для этого требуются политические решения.

Декабрь: изменение общественных мандатов

Особенно важен украинский референдум 1 декабря 1991 года. Более девяноста процентов участвовавших избирателей поддержали Акт провозглашения независимости Украины. Поддержка независимой государственности была выражена в разных регионах республики и придала решению Верховной рады самостоятельную демократическую легитимность.

Этот факт не отменяет мартовский референдум.

Он показывает, что политическая воля не является окаменевшей величиной.

Мартовское голосование касалось обновленной федерации.

Декабрьское — независимости Украины.

Между ними произошли провал нового союзного договора, августовский путч, разрушение союзной партийной власти, дальнейший экономический кризис и радикальное ослабление центра.

Поэтому некорректны обе крайности.

Нельзя утверждать, что Беловежские соглашения просто исполнили единую и неизменную волю всех народов СССР.

Но нельзя утверждать и то, что распад был исключительно тайным решением трех политиков, не имевшим никаких массовых или республиканских оснований.

К концу 1991 года существовали одновременно:

• воля значительной части населения сохранить обновленный Союз;
• движения за независимость в республиках;
• новые мандаты республиканских властей;
• борьба элит за суверенные ресурсы;
• неспособность союзного центра предложить работоспособную договорную конструкцию.

Популярная легитимация независимости и политический демонтаж союзных институтов не исключали друг друга.

Они действовали совместно.

Беловежье: юридическое утверждение распада

8 декабря 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии подписали соглашение о создании Содружества Независимых Государств.

В документе утверждалось, что СССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает существование. Соглашение подписали не руководители всех союзных республик, а представители трех государств, являвшихся первоначальными участниками Союзного договора 1922 года.

Это был не отчет статистического ведомства о естественной смерти экономики.

Это был политико-правовой акт.

Его участники не просто зафиксировали падение производства.

Они объявили прекращение существования государства и предложили новую форму межгосударственной координации.

Именно здесь термин «политический демонтаж» является точнее, чем обезличенное выражение «СССР развалился».

Здание может разрушиться от внутренних дефектов.

Но если его несущие конструкции последовательно разбирают лица, обладающие доступом к управлению, мы имеем дело не только с физической ветхостью.

Мы имеем дело с действием.

Алма-Ата и прекращение союзной государственности

21 декабря к новой конструкции присоединились одиннадцать бывших союзных республик. Алма-Атинская декларация устанавливала, что Содружество не является ни государством, ни надгосударственным образованием. Иными словами, единая союзная государственность не реформировалась в новое общее государство — она заменялась координацией независимых участников.

25 декабря Михаил Горбачев объявил о прекращении своей деятельности на посту президента СССР, прямо связав это решение с образованием СНГ. В своей прощальной речи он одновременно говорил о разрушении старой системы и о том, что новая не успела начать полноценно действовать.

26 декабря Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию № 142-Н, официально констатировавшую, что Советский Союз как государство и субъект международного права прекращает существование.

Таким образом, в 1991 году произошла следующая последовательность:

1. предпринималась попытка сохранить обновленный Союз;
2. союзный центр пережил кризис легитимности;
3. республики усилили суверенитет;
4. часть республиканских обществ поддержала независимость;
5. руководители ключевых республик заключили соглашение о прекращении союзной государственности;
6. бывшие республики создали СНГ как негосударственную координационную структуру;
7. союзные органы прекратили существование.

Это политическая история.

Экономика в ней играет огромную роль.

Но не роль единственного действующего лица.

СССР не растворился в воздухе после публикации плохой хозяйственной статистики.

Его институты были ослаблены, лишены ресурсов, делегитимированы и затем юридически упразднены.

2. Можно ли гибель государства считать поражением экономической системы

Государство и экономическая система связаны.

Но они не тождественны.

Государство — это организация публичной власти, суверенитета, территории, права, принуждения и политического представительства.

Экономическая система — это совокупность способов собственности, производства, обмена, распределения, планирования и координации хозяйственной деятельности.

Государство может изменить экономическую систему и продолжить существование.

Экономическая система может пережить изменение границ и политических режимов.

Государство может распасться по национальным, конституционным или элитным причинам, даже если часть его хозяйственного аппарата остается работоспособной.

Экономика может переживать глубокий кризис, не вызывая автоматического исчезновения государства.

Поэтому из утверждения:

Советский Союз прекратил существование,

логически не следует:

все возможные формы социалистической экономики доказали свою невозможность.

Для такого перехода необходимо доказать несколько дополнительных положений.

Во-первых, что распад государства был вызван исключительно свойствами социалистической экономики.

Во-вторых, что политические решения, национальные движения, конституционный конфликт и борьба элит не имели самостоятельного причинного значения.

В-третьих, что советская модель была единственно возможной формой социализма.

В-четвертых, что государство не могло сохранить единство при иной последовательности реформ.

В-пятых, что капиталистическая система, введенная после распада, показала результаты, однозначно подтверждающие ее превосходство при сопоставимых условиях.

Ни одно из этих положений не следует из самого факта декабря 1991 года.

Государство не является фирмой

Представление о распаде СССР как о банкротстве экономической корпорации вводит в заблуждение.

Государство не закрывается автоматически, когда снижается эффективность производства.

Оно может сокращать расходы.

Менять налоги.

Проводить реформы.

Девальвировать валюту.

Изменять форму собственности.

Перестраивать федеративные отношения.

Заменять правительство.

Даже объявлять дефолт, продолжая существовать как политико-правовой субъект.

Чтобы государство прекратило существование, необходимо изменение суверенной организации.

Территории и населения недостаточно.

Должны исчезнуть либо быть упразднены общие органы власти, правовая иерархия, единое международное представительство и механизм политической лояльности.

Именно это произошло с СССР.

Хозяйственная слабость облегчила распад.

Но экономические показатели сами не ликвидировали союзные органы.

Это сделали политические субъекты.

Производительные силы не исчезли 26 декабря

В день прекращения СССР не исчезли заводы, электростанции, железные дороги, научные институты, месторождения, сельскохозяйственные предприятия и квалифицированные работники.

Они оказались на территориях новых государств.

Изменилось право распоряжения ими.

Разорвались или усложнились управленческие связи.

Возникли новые границы юрисдикций.

Общесоюзная собственность стала предметом раздела.

Изменились налоговые центры, бюджетные потоки, денежная политика и ответственность за снабжение.

То есть распад государства не уничтожил материальную экономику мгновенно.

Он изменил систему ее координации.

Это важно, потому что последовавший хозяйственный кризис нельзя полностью записать на счет прежней системы. Часть спада была наследием ее проблем. Другая часть — результатом разрушения общего хозяйственного пространства и неудач перехода.

Когда единая производственная цепочка внезапно оказывается разделена между несколькими государствами, происходящее нельзя считать чистым проявлением неэффективности прежней системы.

Это также эффект нового политического разделения.

Поражение конкретной модели не является опровержением всего класса

Даже если признать советскую экономическую модель несостоятельной в ее позднем виде, это доказывает ограниченность конкретной конструкции:

• административно-командного планирования;
• слабой автономии предприятий;
• фиксированных цен;
• хронических мягких бюджетных ограничений;
• политического контроля над экономической информацией;
• недостаточных стимулов к инновациям;
• перегруженной военно-промышленной структуры;
• неудачной последовательности реформ.

Из этого не следует невозможность любых форм:

• общественной собственности;
• стратегического планирования;
• кооперативного производства;
• государственного управления инфраструктурой;
• сочетания рынка и плана;
• посткапиталистической координации.

Логическая ошибка здесь та же, что и в отношении государства.

Поражение одного представителя класса выдается за уничтожение всего множества возможных представителей.

Если конкретная капиталистическая страна распадается, никто не объявляет автоматически доказанной невозможность капитализма.

Если обанкротилась частная корпорация, это не означает конец частной собственности.

Но распад СССР был использован как универсальный референдум против всех мыслимых форм социалистической организации.

Причина очевидна.

Победителю требовалось не просто доказать неудачу противника.

Ему требовалось закрыть саму возможность нового соперника.

3. Политическая катастрофа и хозяйственная неэффективность

Критика ложного эксперимента не должна превращаться в отрицание реальных проблем советской экономики.

Это было бы зеркальным повторением фукуямовской ошибки.

Фукуяма упрощает распад, сводя его к историческому поражению коммунизма.

Апологетическая версия могла бы ответить, что экономика вообще ни при чем, а государство было уничтожено исключительно предателями.

Обе позиции неудовлетворительны.

Экономическая неэффективность была реальной.

Политическое разрушение тоже было реальным.

Задача состоит не в выборе одной причины, а в анализе их взаимодействия.

Экономика действительно находилась в тяжелом состоянии

Совместное исследование советской экономики, подготовленное в 1990–1991 годах специалистами МВФ, Всемирного банка, ОЭСР и ЕБРР, фиксировало долговременное замедление, хронические дефициты, слабость ценовых сигналов и серьезные финансовые дисбалансы.

По официальным оценкам, на которые опирался доклад, чистый материальный продукт в 1990 году мог сократиться примерно на четыре процента. Отмечались растущий денежный навес, ухудшение снабжения, дефицит бюджета и неспособность частичных реформ остановить снижение эффективности.

Отрицать эти проблемы бессмысленно.

Поздняя советская экономика страдала от:

• слабой связи между результатом и вознаграждением;
• нерациональной ценовой структуры;
• административного распределения ресурсов;
• дефицита потребительских товаров;
• чрезмерной централизации;
• ограниченной конкуренции;
• слабой восприимчивости к технологическим изменениям;
• перегруженности военными расходами;
• низкой способности к оперативной перестройке производства.

Но наличие серьезной болезни не отвечает автоматически на вопрос, почему пациент умер именно в этот момент, именно таким способом и почему вместо лечения был ликвидирован его юридический статус.

Реформы разрушили прежнюю координацию раньше, чем создали новую

Самая важная характеристика конца советской экономики состоит в ее переходном состоянии.

К 1990–1991 годам она уже не функционировала как стабильная классическая плановая система.

Но еще не функционировала и как полноценный рынок.

Совместный международный доклад прямо отмечал, что традиционная централизованная система в значительной мере разрушилась, тогда как работоспособный рыночный механизм не был создан. Бартер распространялся, дефициты углублялись, а республиканские власти становились все более автономными.

Это принципиальный момент.

Экономические результаты последних лет СССР нельзя приписывать только старой системе, потому что ее механизмы уже частично демонтировались.

Но нельзя приписывать их и рынку, потому что рыночные институты еще не были сформированы.

Предприятия получали больше автономии, но не всегда сталкивались с жесткими бюджетными ограничениями.

Цены частично менялись, но полноценной конкурентной среды не существовало.

Центр терял контроль, но республики еще не создали согласованные механизмы налоговой, денежной и торговой политики.

Старая дисциплина ослабла.

Новая не возникла.

Это не соревнование социализма и капитализма.

Это институциональный вакуум.

Если снять крышу до строительства нового дома, последующее затопление не доказывает, что идея жилья была ошибочной.

Оно доказывает, что последовательность ремонта имела значение.

Политический конфликт разрушал хозяйственные связи

Советская экономика была глубоко интегрированной.

Предприятия и республики специализировались внутри общего союзного пространства. Исследование 1990 года отмечало высокую взаимозависимость республик и значительную долю продукции, направлявшейся на межреспубликанский обмен. Одновременно усиливались бартер, торговые ограничения и нежелание республик выполнять прежние обязательства. Авторы прямо связывали успех экономической реформы с необходимостью определить распределение полномочий между Союзом и республиками в новом союзном договоре.

Это означает, что политическая и экономическая дезинтеграция усиливали друг друга.

Схема выглядела примерно так:

1. экономический кризис снижал доверие к центру;
2. республики стремились удерживать ресурсы у себя;
3. союзный центр терял налоговые и административные возможности;
4. хозяйственные связи становились менее надежными;
5. дефицит и спад усиливались;
6. кризис использовался как аргумент за дальнейший суверенитет;
7. дальнейший суверенитет еще сильнее разрушал общую координацию.

Причинность была круговой.

Экономика ослабляла государство.

Ослабление государства разрушало экономику.

При такой эндогенности невозможно выбрать момент распада и объявить его чистым показателем эффективности социалистической системы.

Зависимая переменная вмешивалась в независимую.

Государственный распад был не только результатом экономического кризиса.

Он стал одним из его механизмов.

Политические решения определили форму выхода

Даже если кризис делал реформу неизбежной, он не предопределял единственный результат.

Возможны были разные сценарии:

• обновленная федерация;
• конфедерация;
• договорный экономический союз;
• сохранение единой валюты при политической децентрализации;
• постепенное разграничение собственности;
• радикальная рыночная реформа внутри общего государства;
• разделение государства при сохранении согласованного хозяйственного пространства;
• быстрый распад политических и экономических связей.

Реализовался один из этих сценариев.

Он был результатом не только структурных ограничений, но и решений.

Именно здесь необходимо говорить об элитной дефекции.

Государство существует не только благодаря конституции и армии. Оно существует, пока ключевые политические группы считают сохранение общей структуры соответствующим своим интересам и признают верховенство ее институтов.

В 1991 году значительная часть республиканских элит перенесла лояльность, ресурсы и политическую субъектность с союзного уровня на республиканский.

Для одних это было национальным освобождением.

Для других — захватом суверенных полномочий.

Для третьих — способом устранить конкурирующий центр власти.

Для четвертых — попыткой получить контроль над собственностью и бюджетами.

Нормативные оценки могут различаться.

Одни назовут это предательством.

Другие — самоопределением.

Третьи — революцией суверенитетов.

Но аналитический факт остается: верхние слои управления перестали действовать как агенты сохранения единого государства.

Это не внешний комментарий к экономическому краху.

Это часть причинной структуры распада.

Катастрофа не доказывает невозможность реформы

Главная ошибка либерального триумфализма состоит в ретроспективном превращении реализованного сценария в единственно возможный.

Поскольку Союз распался, утверждается, что он не мог сохраниться.

Поскольку рыночная трансформация началась через разрушение союзного государства, утверждается, что иной переход был невозможен.

Поскольку советская модель не реформировалась успешно, утверждается, что она не могла быть реформирована в принципе.

Но исторический исход не доказывает собственной неизбежности.

Он доказывает только то, что при данных условиях, конфликтах и решениях реализовался именно этот путь.

Для доказательства неизбежности потребовалось бы показать, что все другие сценарии были структурно невозможны.

Такого доказательства нет.

Более того, сам мартовский референдум и проекты нового союзного договора показывают, что в 1991 году политические акторы рассматривали преобразованный Союз как реальную, хотя и крайне нестабильную возможность.

Возможность не означает гарантированный успех.

Обновленная федерация могла также потерпеть поражение.

Но наличие альтернативного сценария уже разрушает картину автоматического экономического приговора.

4. Почему сложное событие нельзя превращать в чистое соревнование моделей

Чистый сравнительный эксперимент требует изоляции переменной.

Если мы хотим выяснить, превосходит ли капитализм социализм, необходимо определить:

• какие именно версии обеих систем сравниваются;
• по каким критериям;
• в какой период;
• при каких ресурсах;
• при каком внешнем давлении;
• с каким качеством институтов;
• с каким уровнем политической стабильности;
• с какой последовательностью реформ.

В случае СССР ничего подобного не было.

Сравнивались не две абстрактные модели.

Сравнивались разные исторические общества.

Они имели различную географию, демографию, политическую культуру, военную нагрузку, технологическую структуру и место в мировой экономике.

Одна система одновременно реформировалась и распадалась.

Другая сохраняла государственную преемственность, институты собственности и контроль над международной финансовой архитектурой.

Это не означает, что сравнение вообще невозможно.

Оно означает, что результат нельзя свести к одному бинарному выводу.

Ложная схема эксперимента

Либеральная историософия предлагает следующую модель:

СССР применял социализм.
Запад применял капитализм.
СССР исчез.
Запад сохранился.
Следовательно, капитализм исторически истиннее социализма.

Но в действительности логическая схема выглядит иначе:

СССР применял конкретную централизованную модель государственного социализма.
Эта модель накопила серьезные экономические противоречия.
Руководство начало противоречивые реформы.
Реформы ослабили старые механизмы раньше, чем создали новые.
Союзный центр вступил в конфликт с республиканскими властями.
Экономические связи политизировались и разрушались.
Произошел кризис партийной и государственной легитимности.
Августовский путч ускорил распад.
Республиканские элиты и общества выбрали различные формы суверенитета.
Союзные органы были юридически упразднены.
Новые государства начали переход к рынку в условиях разрушенной координации.

Из этой сложной последовательности можно сделать множество выводов.

Например:

• советская модель требовала глубокой реформы;
• прежний механизм планирования утратил эффективность;
• неудачная последовательность преобразований способна разрушить экономику;
• федерация не выживает без согласованного распределения суверенитета;
• элитная нелояльность способна ускорить государственный распад;
• политическая дезинтеграция разрушает интегрированное хозяйственное пространство;
• отсутствие работающих переходных институтов опасно;
• идеологическая легитимность имеет материальные последствия.

Но вывод о том, что либеральный капитализм является последней возможной системой человечества, из этой последовательности не следует.

Он добавляется к ней извне.

Смешение трех разных поражений

Особенно важно различать три вида поражения.

Поражение государства

СССР перестал существовать как единый субъект права и власти.

Это бесспорно.

Поражение режима

Коммунистическая партия потеряла политическую монополию, а советская система власти была упразднена.

Это также исторический факт.

Поражение экономического принципа

Утверждение, что общественная собственность, планирование или посткапиталистическая организация в принципе невозможны.

Это уже философский вывод.

Первые два поражения не доказывают третьего автоматически.

Можно признать распад СССР и крах его политического режима, не признавая капитализм конечной формой экономики.

Можно считать позднюю советскую систему неэффективной, не считая все формы социализма опровергнутыми.

Можно защищать рынок от административной гиперцентрализации, не превращая рынок в метафизический финал.

Фукуямовская логика соединяет три поражения в одно.

Государство исчезло.

Значит, режим был исторически ложным.

Режим был ложным.

Значит, его экономические принципы невозможны.

Они невозможны.

Значит, либеральный капитализм окончателен.

Каждый переход расширяет вывод.

Но ни один не является самоочевидным.

Победитель также не проходил чистого испытания

Есть еще одна асимметрия.

Советскую систему оценивают по моменту ее максимального кризиса.

Капиталистическую — по идеализированному образу успешного Запада.

Но чистое сравнение потребовало бы включить в анализ:

• внутренние кризисы капитализма;
• неравенство;
• колониальное наследие;
• финансовую нестабильность;
• государственное вмешательство;
• роль военных расходов;
• социальные институты, возникшие под давлением социалистической альтернативы;
• зависимость западного успеха от конкретной мировой структуры.

То есть победителем в соревновании был не чистый нерегулируемый капитализм.

Западные системы представляли собой сложное сочетание рынка, государства, социального перераспределения, стратегического планирования, государственного финансирования науки и политической демократии.

Если гибридная западная система победила конкретную советскую модель, это не доказывает победу чистого рынка над любым планированием.

Это доказывает сравнительный успех одного институционального комплекса над другим в определенной исторической конфигурации.

Но подобная формулировка слишком скромна для либеральной эсхатологии.

Ей нужен не сравнительный успех.

Ей нужен окончательный приговор.

СССР проиграл или был разобран?

Сам вопрос содержит ложную альтернативу.

Советский Союз мог одновременно проигрывать и быть разобранным.

Он проигрывал в отдельных измерениях:

• темпах адаптации экономики;
• качестве потребительского снабжения;
• институциональной гибкости;
• привлекательности официальной идеологии;
• способности проводить последовательные реформы;
• конкуренции за лояльность собственных граждан и элит.

Но он также был разобран:

• через перенос суверенитета к республикам;
• через разрушение партийной вертикали;
• через конфликт союзной и российской власти;
• через отказ ключевых элит поддерживать общую государственность;
• через Беловежское соглашение;
• через создание СНГ;
• через ликвидацию союзных институтов.

Экономическая слабость объясняет, почему демонтаж стал возможным.

Она не объясняет его полностью.

Политические решения объясняют, как именно он произошел.

Они не отменяют экономической слабости.

Правильная причинная формула должна соединять оба уровня:

СССР был системно ослаблен хозяйственными и институциональными противоречиями, дестабилизирован непоследовательными реформами и политически демонтирован в ходе элитной, республиканской и конституционной борьбы.

Это значительно менее удобно, чем простое «социализм проиграл».

Но история редко обязана быть удобной победителю.

Ложный эксперимент и ложный приговор

Распад СССР невозможно использовать как чистое доказательство окончательного превосходства капитализма по четырем причинам.

Во-первых, объектом распада было государство

Гибель государства не тождественна логическому опровержению всех экономических принципов, которые оно использовало.

Во-вторых, экономическая система находилась в переходном состоянии

Старая координация уже разрушалась, а новая еще не действовала. Результат нельзя приписать одной чистой модели.

В-третьих, политическое разрушение само усиливало экономический кризис

Распад был не только следствием спада, но и его причиной.

В-четвертых, существовали альтернативные политические сценарии

Обновленная федерация, конфедерация или согласованный экономический союз могли быть неуспешными, но они не были логически исключены заранее.

Следовательно, 1991 год не был референдумом Истории по вопросу:

«Считаете ли вы капитализм последней возможной системой человечества?»

Такой вопрос никому не задавался.

На него не отвечали ни мартовский референдум, ни украинское голосование, ни Беловежское соглашение.

В 1991 году решался другой вопрос:

может ли конкретное союзное государство сохранить единство в условиях экономического кризиса, политической либерализации, национального суверенитета и борьбы элит?

Ответ оказался отрицательным.

Но Фукуяма подменил объект приговора.

Судили СССР.

Осудили социализм.

Оправдали капитализм.

Короновали либеральную демократию.

А затем закрыли историю.

Масштаб вывода рос на каждом этапе, хотя доказательная база оставалась одной и той же: исчезновение конкретного государства в конкретных обстоятельствах.

Это и есть ложный эксперимент.

Не потому, что советская система не имела серьезных дефектов.

Имела.

Не потому, что ее кризис не был глубоким.

Был.

Не потому, что решения республиканских обществ не имели значения.

Имели.

А потому, что сложное многофакторное событие было превращено в стерильный поединок двух моделей, которого в реальности никогда не существовало.

Советский Союз не был лабораторной мышью социализма.

Запад не был контрольной группой капитализма.

1991 год не был концом научного эксперимента.

Он был концом государства.

А конец государства — это исторический факт, который еще нужно объяснить, а не философский приговор, освобождающий от объяснения.

Фукуяма увидел руины и решил, что они доказывают вечность здания победителя.

Но руины доказывают только то, что одно здание разрушено.

Они не доказывают, что больше нельзя строить.

******

Глава 11. Советская элита против советского проекта

Государство может пережить экономический спад.

Может проиграть войну.

Может потерять территории.

Может сменить идеологию, форму собственности и политический режим.

Но государство почти невозможно сохранить, если значительная часть его собственной элиты перестает считать сохранение этого государства своей задачей.

В этот момент кризис перестает быть только внешним давлением или хозяйственной неэффективностью. Он проникает внутрь аппарата управления. Институты, предназначенные для поддержания целого, начинают использоваться для перераспределения его полномочий, собственности и легитимности между частями.

Центральная власть теряет не только ресурсы.

Она теряет исполнителей.

Законы продолжают существовать, но чиновники ориентируются уже на другой центр.

Общие предприятия сохраняются, но республиканские власти начинают рассматривать их как будущую национальную собственность.

Политики еще занимают должности внутри союзной системы, однако строят карьеру в пространстве, возникающем после ее исчезновения.

Так начинается элитная дефекция.

Она не обязательно оформляется как заговор. Не требует единого штаба, тайной присяги или заранее согласованного плана уничтожения государства. Напротив, чаще она возникает как совокупность индивидуально рациональных решений.

Один политик пытается получить больше автономии.

Другой — ослабить конкурента.

Третий — сохранить должность после смены режима.

Четвертый — взять под контроль республиканский бюджет.

Пятый — превратить административный доступ к государственной собственности в экономическое владение.

Каждое отдельное действие может иметь собственное объяснение.

Но их совокупный результат оказывается системным:

элита перестает защищать проект, благодаря которому сама стала элитой.

В позднем СССР произошло именно это.

Советский проект был ослаблен экономическими противоречиями, идеологическим истощением и кризисом управления. Но окончательную форму его распаду придало поведение политических и административных групп, которые начали переносить лояльность с союзного государства на республиканские центры, новые институты и собственные будущие позиции.

СССР не только проигрывал.

Его разбирали люди, имевшие доступ к несущим конструкциям.

1. Элитная дефекция

В политической теории дефекция означает отказ участника поддерживать прежнюю коалицию, организацию или систему обязательств.

Элитная дефекция начинается тогда, когда значимая часть руководящего слоя приходит к выводу, что ее интересы, безопасность или политическое будущее лучше обеспечиваются не сохранением существующего порядка, а переходом на сторону его конкурента, созданием нового центра власти или присвоением части прежней системы.

Это не обязательно переход к иностранному противнику.

В многоуровневом государстве дефекция может происходить из центра в регион, из общегосударственного института в республиканский, из партии в президентскую администрацию, из политической бюрократии в формирующийся бизнес.

Внешне элита может продолжать пользоваться полномочиями прежнего государства.

Фактически она уже инвестирует в порядок, который возникнет после него.

Именно поэтому дефекция опаснее обычной оппозиции.

Оппозиционер находится вне власти или открыто противостоит ей.

Дефектирующий элитный участник использует ресурсы системы для подготовки перехода в другую систему.

Советская элита конца 1980-х годов не была единой.

Внутри нее можно условно выделить несколько групп:

• реформаторов союзного центра, стремившихся изменить социалистическую систему и ослабить партийную монополию;
• консервативную часть партийного и силового аппарата, пытавшуюся сохранить прежний порядок;
• республиканские элиты, заинтересованные в расширении собственного суверенитета;
• российское руководство, строившее самостоятельную легитимность в противостоянии союзному центру;
• хозяйственных руководителей, стремившихся получить большую автономию и контроль над активами;
• идеологов, уже не веривших в советский проект или сознательно работавших на его преобразование в принципиально иной порядок.

Их цели не совпадали.

Горбачев хотел сохранить обновленный Союз и одновременно радикально преобразовать его политическую систему.

Ельцин стремился лишить союзный центр способности доминировать над российскими институтами.

Национальные движения в республиках требовали различной степени самостоятельности — от расширенной автономии до полной независимости.

Часть номенклатуры стремилась пережить смену строя, сохранив доступ к власти и ресурсам.

Поэтому распад СССР нельзя свести к одному заговору одной группы.

Но отсутствие единого заговора не означает отсутствия элитной дефекции.

Дефекция является не обязательно согласованным намерением, а изменением структуры лояльности.

Ключевой вопрос звучит не так:

собирались ли все участники одновременно уничтожить СССР?

А так:

продолжали ли они считать сохранение союзного государства высшим политическим обязательством?

К 1990–1991 годам ответ все чаще становился отрицательным.

12 июня 1990 года была принята Декларация о государственном суверенитете РСФСР. Она провозглашала верховенство российской Конституции и российских законов на территории республики. Это был не просто символический акт национального самоутверждения. Возникала правовая основа для конкуренции двух юрисдикций — союзной и российской.

В марте 1991 года российские избиратели поддержали учреждение поста президента РСФСР, а в июне на этот пост был избран Борис Ельцин. Внутри одного государства появились два всенародно легитимированных президентских центра: президент СССР и президент крупнейшей союзной республики. Российская президентская власть была создана не как обычный региональный административный уровень, а как самостоятельный источник политической легитимности.

Так сформировалось двоевластие.

Союзный центр обладал формальным общегосударственным статусом, международным признанием, армией и частью административного аппарата.

Российский центр обладал собственной массовой легитимностью, контролировал ключевую республику и мог оспаривать союзные решения на той же территории.

В подобной конструкции политическая борьба между Горбачевым и Ельциным переставала быть обычным личным соперничеством.

Каждое усиление российского президента означало ослабление союзного.

Каждый ресурс, переведенный под российскую юрисдикцию, уменьшал способность СССР действовать как единое государство.

Каждый союзный институт, подчинявшийся российскому решению, демонстрировал изменение фактической лояльности.

Российская политическая элита начала строить собственное государство до формального прекращения существования СССР.

Парадокс заключался в том, что именно Россия была ядром союзной системы. В других республиках суверенизация могла ослабить периферию империи. Суверенизация РСФСР извлекала из Союза его центральную территориальную, экономическую и административную опору.

Когда ядро объявляет себя суверенным по отношению к целому, целое превращается в оболочку.

2. Утрата институциональной лояльности

Государство существует не только благодаря населению, территории и конституции.

Оно существует благодаря повседневной институциональной лояльности.

Судья признает верховенство определенного закона.

Чиновник исполняет распоряжения определенного правительства.

Военный подчиняется определенной цепочке командования.

Налоговый орган направляет средства в определенный бюджет.

Руководитель предприятия признает права определенного собственника.

Элита может критиковать руководство, требовать реформ и бороться за смену правительства, оставаясь институционально лояльной государству.

Лояльность не означает послушания конкретному лидеру.

Она означает признание общих правил, процедур и целостности политического организма.

Кризис начинается тогда, когда акторы перестают различать государство и действующее руководство.

Если они считают, что борьба с конкурентом оправдывает разрушение общих институтов, политический конфликт приобретает разрушительную форму.

В СССР главным интегрирующим механизмом долгое время была КПСС.

Партия соединяла союзный центр, республики, регионы, армию, хозяйственный аппарат и идеологическую систему. Она не была только участницей политического процесса. Она представляла собой каркас, через который назначались кадры, передавались команды и поддерживалась единая иерархия.

Этот механизм был авторитарным.

Он ограничивал политическую конкуренцию.

Подавлял независимые общественные институты.

Делал государство зависимым от партийной вертикали.

Именно поэтому его ослабление без своевременного создания полноценной правовой и федеративной замены имело разрушительные последствия.

Проблема состояла не в том, что партийную монополию следовало сохранять вечно.

Проблема состояла в последовательности демонтажа.

Старый интегратор разрушался быстрее, чем создавались новые механизмы:

• договорный федерализм;
• разграничение полномочий;
• единая конституционная юрисдикция;
• устойчивые непартийные органы исполнительной власти;
• работающая система разрешения конфликтов между Союзом и республиками.

Реформа освобождала политическую энергию, но не успевала превращать ее в новый государственный порядок.

Историк Владислав Зубок характеризует распад СССР как не неизбежный результат, а следствие реформ, которые ослабили ресурсы союзного правительства и одновременно усилили сепаратистские и республиканские силы. Такая интерпретация не отрицает структурных проблем системы, но показывает, что последовательность политических решений имела самостоятельное значение.

Особенно разрушительным стал август 1991 года.

Подписание нового Союзного договора, который должен был радикально децентрализовать государство и расширить автономию республик, было назначено на 20 августа. Попытка переворота 19 августа сорвала подписание, унизила союзное руководство, дискредитировала часть силовых органов и резко усилила политические позиции Ельцина.

Путчисты заявляли, что спасают Союз.

Фактически они ускорили его гибель.

Они продемонстрировали сразу несколько вещей:

• раскол внутри высшего руководства;
• неспособность союзного центра контролировать собственный силовой аппарат;
• утрату командной дисциплины;
• отсутствие готовности применять масштабное насилие;
• превосходство российской политической мобилизации над союзными институтами.

После провала путча лояльность стала быстро перетекать к республиканским властям.

Это была не только моральная реакция на незаконный переворот.

Это был рациональный выбор чиновников, военных, руководителей предприятий и политиков, которые видели, где теперь находится реальная власть.

Институты подчиняются не только юридически старшему центру.

Они подчиняются центру, способному назначать, увольнять, финансировать и защищать.

Союзный центр терял эти возможности.

Российский и республиканские центры их приобретали.

После августовских событий Ельцин подписал указы о приостановлении деятельности Коммунистической партии РСФСР и об ограничении операций с партийным имуществом; в ноябре деятельность КПСС и КП РСФСР была прекращена на территории России. Это означало не просто наказание организации, часть руководства которой поддержала ГКЧП. Ликвидировался основной кадровый и административный механизм, связывавший союзную систему.

С демократической точки зрения устранение партийной монополии могло восприниматься как освобождение.

С институциональной точки зрения оно создавало вакуум.

Демократия не возникает автоматически на месте исчезнувшей вертикали.

Если старые связи разорваны, а новые правила не укоренились, власть переходит к тем структурам, которые способны быстрее захватить административные функции.

В 1991 году такими структурами стали республиканские президентства, правительства и парламенты.

Советская элита не просто разошлась во мнениях.

Она перестала принадлежать одной институциональной системе.

3. Демонтаж союзного центра

Распад союзного центра не был единичным актом 8 декабря 1991 года.

Беловежское соглашение стало решающим юридико-политическим моментом, но ему предшествовало длительное изъятие полномочий у общесоюзных институтов.

Демонтаж происходил по нескольким направлениям.

Демонтаж правового верховенства

Республиканские декларации суверенитета устанавливали приоритет собственных законов.

Возникала «война законов»: союзный центр принимал решения, которые могли не признаваться республикой; республика принимала акты, противоречившие союзной правовой системе.

Государство, внутри которого несколько уровней власти считают себя последним источником права, уже находится на границе распада.

Федерация может включать сильные субъекты.

Но она не может долго существовать при множестве одновременных верховных суверенитетов.

Демонтаж финансового центра

Республики стремились контролировать налоги, бюджетные поступления, экспортные доходы и собственные банки.

Любой центр власти зависит от ресурсов.

Если общегосударственные решения не обеспечены общегосударственным бюджетом, они превращаются в заявления.

Союзный центр еще нес ответственность за армию, международные обязательства и общую экономику, но постепенно утрачивал возможность собирать и перераспределять средства.

Демонтаж кадрового подчинения

Чиновники, руководители предприятий и силовые структуры все чаще ориентировались на республиканское руководство.

Формально они могли оставаться частью союзных ведомств.

Фактически их карьерное будущее зависело от новых национальных администраций.

Это классический признак дефекции.

Человек еще занимает должность старой системы, но уже подчиняет свое поведение ожиданиям новой.

Демонтаж символической легитимности

Советская идентичность переставала быть единственным основанием политической принадлежности.

Ей противостояли российская, украинская, прибалтийские, грузинская и другие национально-государственные идентичности.

Для одних этот процесс означал возвращение подавленного суверенитета.

Для других — разрушение общей страны.

Но в обоих случаях союзный центр переставал обладать монополией на определение политического «мы».

Демонтаж исполнительной власти

После августа 1991 года союзный президент оставался международно признанной фигурой, но его способность распоряжаться государственным аппаратом резко сократилась. Национальный архив безопасности США характеризует путч как событие, унизившее Горбачева, дискредитировавшее союзные силовые органы и высвободившее центробежные силы, резко ускорившие конец Союза.

Горбачев оказался президентом государства, основные ресурсы которого уже переходили к республикам.

У него оставался титул.

Но сокращался аппарат принуждения.

Сохранялась международная роль.

Но исчезала внутренняя исполнительная база.

Он мог убеждать республиканских лидеров сохранить обновленный Союз.

Но все меньше мог заставить их исполнять союзные решения.

Так союзный центр превращался из власти в переговорную площадку.

А государство, чье единство зависит исключительно от добровольного согласия политиков, уже приблизилось к конфедерации или распаду.

8 декабря 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии подписали соглашение о создании СНГ. Они констатировали прекращение существования СССР как субъекта международного права и геополитической реальности. Это решение было принято тремя республиканскими руководителями — не союзным референдумом, не общесоюзным парламентом и не президентом СССР.

Юридическая формула фиксировала результат политического процесса: республиканские центры присваивали право определить судьбу союзного государства.

Показательна последовательность коммуникации. Через несколько минут после подписания соглашения Ельцин позвонил президенту США Джорджу Бушу и сообщил о решении ликвидировать прежнюю союзную конструкцию и создать СНГ. Этот эпизод сам по себе не доказывает внешнего управления или предварительного иностранного заговора. Он показывает другое: российское руководство уже действовало как самостоятельный международный субъект, распоряжающийся наследством СССР.

21 декабря руководители одиннадцати государств подписали Алма-Атинские документы, подтвердив создание СНГ и прекращение существования СССР. Новое объединение прямо не являлось ни государством, ни надгосударственной властью.

То есть союзный центр не был преобразован.

Он был заменен координацией независимых государств.

Это важное различие.

Реформа центра сохраняет общую политическую субъектность.

Демонтаж лишает ее носителя.

После Беловежья и Алма-Аты Горбачеву оставалось лишь прекратить исполнение обязанностей президента государства, которое республиканские лидеры уже признали несуществующим.

Союзный центр умер не потому, что в Кремле погас свет.

Свет погас после того, как все основные центры силы перестали считать Кремль источником обязательных решений.

4. Борьба за власть, собственность и республиканские ресурсы

Национальные идеи, демократические требования и стремление к суверенитету были реальными факторами советского распада.

Но политическая борьба никогда не состоит только из идей.

Суверенитет означает не абстрактное достоинство флага.

Он означает контроль над:

• налогами;
• предприятиями;
• сырьевыми ресурсами;
• землей;
• бюджетом;
• внешней торговлей;
• финансовыми потоками;
• кадровыми назначениями;
• силовыми структурами;
• средствами массовой информации.

Поэтому республиканский суверенитет был одновременно национальным проектом и перераспределением огромного объема власти и собственности.

Это не делает всякое движение за независимость корыстным.

Народ может искренне стремиться к самостоятельности.

Политик может руководствоваться убеждениями.

Но институциональные последствия остаются материальными.

Тот, кто контролирует суверенную республику, получает больше полномочий, чем тот, кто управляет ее региональным аппаратом внутри Союза.

Первый секретарь республиканской партии или председатель республиканского совета зависел от союзной вертикали.

Президент независимого государства сам становился вершиной вертикали.

Распад повышал статус республиканских элит.

Именно поэтому национальная независимость и элитный интерес могли совпадать, не будучи тождественными.

Массовое движение давало легитимность.

Элита получала суверенную власть.

Для российской элиты ставка была особенно высока.

Руководство РСФСР могло оставаться одним из уровней внутри СССР.

Или стать руководством государства — правопреемника, контролирующего значительную часть советской территории, промышленности, армии и международного статуса.

Личная борьба Ельцина с Горбачевым поэтому совпадала со структурным интересом российского политического центра.

Ослабление СССР означало усиление России как отдельного субъекта.

Устранение союзного президентства означало исчезновение главного конкурента российского президента.

Переход союзных ведомств под российскую юрисдикцию означал расширение исполнительной власти Ельцина.

Это не позволяет свести весь распад к личному честолюбию.

Но и исключать борьбу за власть из объяснения невозможно.

Лидеры республик не были бесплотными представителями исторической необходимости.

Они действовали внутри конкретной конкуренции за полномочия.

Собственность была второй стороной этого процесса.

При советской системе ключевые активы официально принадлежали государству или управлялись через государственные институты. Доступ к ним определялся административным положением.

Распад Союза и переход к приватизации открыли возможность преобразовать административный контроль в частное или корпоративное владение.

Не каждый советский руководитель стал собственником.

Не вся номенклатура одинаково выиграла от перехода.

Часть элиты утратила влияние.

Другая сумела адаптироваться, перейти в новые администрации, банки, корпорации и коммерческие структуры.

Исследования постсоветской элиты показывают значительную преемственность кадров и социальных связей между советским номенклатурным слоем и новыми политическими и экономическими верхами, хотя эта преемственность различалась по секторам и сопровождалась реальной циркуляцией элит.

Это означает, что переход нельзя описывать как простую победу народа над старой номенклатурой.

Значительная часть старого управленческого класса не исчезла.

Она сменила институциональную форму.

Люди, управлявшие собственностью от имени государства, получили возможность управлять ею в новых юридических режимах.

Политическая власть могла быть конвертирована в экономический капитал.

Административная информация — в коммерческое преимущество.

Доступ к распределению — в право приобретения.

Связи — в собственность.

В этом смысле часть элиты была объективно заинтересована не в совершенствовании общественной собственности, а в изменении правил, позволявшем приватизировать контроль над ней.

Советский проект предполагал, что номенклатура управляет ресурсами от имени общества.

Постсоветский переход создавал возможность управлять теми же ресурсами уже как самостоятельная группа интересов.

Так возникал глубочайший конфликт между публичной функцией и частной выгодой.

Элита, обязанная реформировать систему общественной собственности, могла быть заинтересована в том, чтобы система потеряла способность контролировать собственных распорядителей.

Это не доказывает, что все реформаторы сознательно планировали обогащение.

Но объясняет, почему институциональный демонтаж мог получить поддержку внутри аппарата.

Новая система предлагала части управляющего класса то, чего не могла официально предложить старая:

превращение полномочий в имущество.

Государство распадалось сверху не только потому, что элиты перестали верить в идеологию.

Некоторые увидели возможность перестать быть временными администраторами и стать постоянными владельцами.

5. Предательство как моральная и политическая категория

Слово «предательство» опасно.

Оно обладает высокой эмоциональной силой и низкой аналитической точностью.

Им легко заменить исследование причин.

Достаточно назвать Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе или Ельцина предателями — и сложный исторический процесс как будто получает исчерпывающее объяснение.

Не получает.

Моральный приговор не заменяет причинного анализа.

Но и обратная крайность ошибочна.

Стремясь сохранить академическую нейтральность, исследователь может полностью исключить из описания такие категории, как долг, верность, ответственность и злоупотребление доверием.

Тогда политические решения превращаются в безличные «процессы».

Никто не разрушал государство.

«Произошла дезинтеграция».

Никто не отказался от обязательств.

«Изменилась структура лояльности».

Никто не извлекал выгоду.

«Состоялась элитная адаптация».

Научный язык начинает не объяснять ответственность, а обезболивать ее.

Поэтому необходимо строго определить, в каком смысле слово «предательство» допустимо.

Предательство не тождественно ошибке

Руководитель может принять катастрофически неверное решение, оставаясь лояльным целям государства.

Он неправильно оценивает последствия.

Недооценивает противника.

Переоценивает собственные возможности.

Это не обязательно предательство.

Это может быть некомпетентность, заблуждение или трагическая ошибка.

Предательство не тождественно реформе

Человек может считать, что существующий порядок несправедлив и должен быть радикально изменен.

Если он открыто сообщает цели, действует через установленные процедуры и принимает политическую ответственность, перед нами реформатор или революционер.

Его действия могут быть разрушительными.

Но слово «предательство» требует дополнительного элемента — нарушения особого обязательства.

Предательство предполагает доверенную функцию

Предать может тот, кто сначала был уполномочен защищать определенное лицо, институт или проект.

Иностранный противник не предает государство, которое никогда не было его государством.

Предать способен министр, президент, военный, партийный руководитель, чиновник — тот, кому были доверены полномочия и ресурсы.

Чем выше должность, тем сильнее обязательство.

Предательство предполагает сознательный отказ от долга

Недостаточно показать, что действия привели к вреду.

Нужно установить, что политик понимал противоречие между своей обязанностью и выбранным действием — либо должен был понимать его в силу занимаемого положения.

Предательство предполагает переход лояльности

Это может быть переход:

• к иностранному государству;
• к республиканскому центру против союзного;
• к личной власти против конституционного порядка;
• к групповой собственности против общественного мандата;
• к новому проекту, который сознательно строится за счет уничтожения старого.

Предательство часто связано с сокрытием

Если политик открыто предлагает ликвидировать государство и получает на это ясный мандат, его можно считать разрушителем прежнего порядка, но труднее — предателем.

Если же он заявляет о сохранении проекта, одновременно предпринимая действия, делающие его сохранение невозможным, обвинение в предательстве становится значительно весомее.

Предательство не обязано быть единственной причиной

Даже доказанная дефекция руководства не означает, что без нее система была бы вечной.

Предательство возможно только там, где существует уязвимость.

Оно использует кризис.

Ускоряет его.

Придает ему определенное направление.

Но не обязательно создает все противоречия с нуля.

Применительно к СССР моральный вопрос можно сформулировать так:

использовали ли руководители полномочия, полученные внутри союзного государства, для добросовестной реформы и сохранения его жизнеспособности — или для построения собственного политического будущего за счет демонтажа этого государства?

Ответ не может быть одинаковым для всех участников.

Горбачев

Горбачев стремился реформировать социализм, ослабить партийную монополию, прекратить холодную войну и создать обновленный Союз.

Новый Союзный договор должен был значительно расширить автономию республик; его подписание планировалось на 20 августа 1991 года. Поэтому утверждение, что Горбачев с самого начала последовательно планировал уничтожение СССР, не подтверждается самим фактом подготовки нового договора.

Но это не снимает ответственности.

Он демонтировал прежние механизмы управления, не создав достаточно устойчивой замены.

Ослабил партийный каркас, сохранив зависимость государства от него.

Позволил возникнуть конкурирующим суверенитетам.

Утратил контроль над реформой.

Его можно обвинять в катастрофической политической некомпетентности, в неверной последовательности преобразований, в идеологической капитуляции или в отказе применить доступные средства сохранения государства.

Назвать это предательством можно только после ответа на вопрос о намерении и осознанном отказе от обязанности.

Моральное обвинение допустимо.

Но аналитически недостаточно.

Ельцин

Случай Ельцина отличается.

Он строил самостоятельную российскую власть внутри существующего Союза, участвовал в правовом и политическом ослаблении союзного центра и подписал соглашение, объявившее прекращение существования СССР. Эти действия были сознательными и непосредственно направленными на замену союзного государства системой независимых республик.

При этом Ельцин обладал мандатом президента РСФСР, а российский парламент ратифицировал Беловежское соглашение. Следовательно, он мог утверждать, что действует от имени России, а не обязан сохранять союзную власть Горбачева.

Но именно здесь находится моральный конфликт двойной лояльности.

РСФСР являлась частью СССР.

Ее руководство одновременно действовало внутри союзного правового пространства и против него.

Если считать первичным суверенитет России, действия Ельцина можно описать как создание независимого российского государства.

Если считать первичным всесоюзный мандат на сохранение обновленного Союза, они выглядят как отказ крупнейшей республики от общего обязательства.

Мартовский референдум 1991 года показал, что большинство участвовавших избирателей поддержало сохранение обновленной союзной федерации, хотя шесть республик в голосовании не участвовали, а последующие события существенно изменили политическую ситуацию.

Поэтому обвинение в предательстве Ельцина имеет определенное политическое основание: он использовал пост, созданный внутри РСФСР, для демонтажа союзной государственности, сохранение которой незадолго до этого получило поддержку на референдуме.

Но и здесь требуется точность.

Референдум поддержал обновленный, а не прежний Союз.

Украина позднее подавляющим большинством проголосовала за независимость.

Провал путча изменил баланс легитимности.

Предательство не может доказываться только ссылкой на мартовский результат без учета последующих решений обществ и республик.

Идеологи перестройки

В отношении Александра Яковлева и других идеологов перестройки обвинение обычно строится на утверждении, что под видом обновления социализма они сознательно вели систему к отказу от ее идеологических оснований.

Такое обвинение требует различать эволюцию убеждений и первоначальный тайный замысел.

Человек может искренне начать реформу коммунистического проекта, а затем прийти к выводу о необходимости его демонтажа.

Это идеологическая дефекция.

Она может восприниматься как моральное предательство прежних убеждений и обязанностей.

Но она не равна доказанному изначальному заговору.

Шеварднадзе и внешнеполитическая элита

В отношении Эдуарда Шеварднадзе обвинение связано с внешнеполитическими уступками, отказом от прежней советской сферы влияния и ослаблением международных позиций СССР.

Однако прекращение холодной войны и отказ от силового удержания Восточной Европы могут оцениваться и как исторически оправданные решения.

Моральный приговор зависит от критерия:

считать ли высшим долгом сохранение геополитического могущества СССР или предотвращение конфронтации и признание права других обществ на самостоятельность.

Политическая категория предательства не существует вне определения того, кому и чему была обязана верность.

Именно поэтому она должна использоваться не как ругательство, а как аргументированное обвинение.

Предательство проекта без предательства народа

Особое различие необходимо провести между советским государством, советским режимом и советским проектом.

Человек мог считать, что однопартийная система должна быть уничтожена, но Союз — сохранен.

Мог отвергать марксизм-ленинизм, но поддерживать федеративное государство.

Мог бороться против союзного центра, считая это освобождением собственной республики.

Мог защищать территориальное единство, одновременно желая перехода к рынку и демократии.

Поэтому верность одному элементу не гарантировала верность другим.

Советский проект включал:

• общую государственность;
• идею общественной собственности;
• наднациональную идентичность;
• социалистическое устройство;
• федеративный принцип;
• претензию на историческую альтернативу капитализму.

В 1991 году эти элементы распались.

Одни элиты отказались от коммунистической идеологии, но пытались сохранить Союз.

Другие поддержали рынок и российский суверенитет.

Третьи стремились к национальной независимости.

Четвертые сохраняли риторику социализма, но боролись прежде всего за собственные позиции.

Поэтому понятие «советская элита против советского проекта» не означает, что вся элита одновременно выступила против всех его составляющих.

Оно означает, что элита перестала воспроизводить единую лояльность комплексу, который делал СССР целостным.

Идеология больше не защищала государство.

Государство больше не защищало общественную собственность.

Республиканские институты больше не признавали верховенство центра.

Управляющий слой больше не связывал собственное будущее с продолжением проекта.

Это была не просто смена убеждений.

Это было разъединение всех оснований системы.

Может ли народ сохранить государство без элиты?

Мартовский референдум показывает, что в участвовавших республиках существовала значительная массовая поддержка сохранения обновленного Союза.

Но народная воля не действует самостоятельно.

Она нуждается в институтах, которые способны превратить ее в конституционный порядок.

Гражданин может проголосовать за федерацию.

Но он не подписывает союзный договор.

Не распределяет бюджет.

Не устанавливает соподчинение органов власти.

Не командует армией.

Не заключает соглашения о прекращении государства.

Если элита не воплощает народный мандат, голосование остается политическим фактом без исполнительного механизма.

Именно это произошло с идеей обновленного Союза.

Она получила поддержку.

Но не получила устойчивой элитной коалиции, готовой ее реализовать.

Консерваторы уничтожили доверие к себе путчем.

Реформаторы не создали работоспособную федерацию.

Российское руководство предпочло самостоятельную государственность.

Украинское руководство получило мандат на независимость.

Республиканские элиты увидели преимущества суверенитета.

Союзный проект оказался без достаточно сильного носителя.

Государства погибают не тогда, когда последний гражданин перестает их любить.

Они погибают тогда, когда больше некому исполнять их существование.

Элитная дефекция как опровержение фукуямовского эксперимента

Для критики Фукуямы значение элитной дефекции состоит не в том, чтобы реабилитировать позднесоветскую экономику или объявить СССР совершенным.

Значение в другом.

Если государство разрушилось в результате взаимодействия хозяйственного кризиса, неудачных реформ, борьбы двух центров легитимности, республиканской суверенизации и перехода элитной лояльности, его распад нельзя использовать как чистое доказательство превосходства одной экономической системы над другой.

Испытуемая модель не просто работала хуже конкурента.

Ее управляющий персонал начал изменять правила, демонтировать общие институты и готовиться к жизни после прекращения самого эксперимента.

Представим соревнование двух кораблей.

Один построен хуже, расходует больше топлива и требует ремонта.

Но во время гонки его капитаны спорят за командование, экипаж переходит в отдельные шлюпки, механики отключают общие системы, а офицеры делят груз, который собираются объявить собственностью новых судов.

Корабль тонет.

Можно ли заключить, что сама идея его двигателя навсегда опровергнута?

Нет.

Можно заключить, что:

• двигатель имел недостатки;
• управление было плохим;
• команда утратила единство;
• ремонт проводился разрушительно;
• капитаны боролись за власть;
• судно было разобрано до прибытия в порт.

Фукуяма заметил только затонувший корабль.

И объявил вечным двигатель победителя.

Между апологией и обвинительным актом

Нельзя объяснять распад СССР только предательством.

Такое объяснение слишком удобно.

Оно освобождает систему от анализа собственных дефектов.

Если виноваты исключительно плохие руководители, значит, институты, экономика и идеология не нуждаются в критике.

Но система, судьба которой полностью зависит от личной верности нескольких руководителей, уже обладает фундаментальной слабостью.

Устойчивый порядок должен переживать смену убеждений.

Иметь механизмы конституционного разрешения конфликтов.

Не позволять одному уровню власти упразднить целое.

Защищать общественную собственность от ее администраторов.

Воспроизводить лояльность не только страхом и карьерой, но и работающей легитимностью.

Советский проект этого не обеспечил.

Он создал элиту, которая управляла всем, но не владела ничем официально.

Затем ослабил систему контроля над этой элитой.

И оказался перед слоем, которому стало выгоднее приобрести собственность и суверенитет, чем сохранить прежнее целое.

Поэтому элитная дефекция была не случайным внешним предательством идеальной системы.

Она выросла из внутренних противоречий советского порядка.

Но, будучи порождена системой, она оставалась действием конкретных людей.

Структура не подписывает соглашения.

Не произносит речи.

Не отдает приказы.

Не переносит имущество.

Не объявляет государство прекратившим существование.

Это делают политические субъекты.

Историческая зрелость требует удерживать обе истины одновременно:

СССР имел глубокие системные дефекты.

И:

его окончательный демонтаж был результатом решений элит, утративших или изменивших институциональную лояльность.

Первая истина не отменяет ответственности.

Вторая не отменяет системного анализа.

Советский проект был оставлен собственной элитой

Советский Союз проиграл не только соревнование производительности, потребления и политической привлекательности.

Он проиграл борьбу за лояльность собственного управляющего класса.

Часть элиты больше не верила в идеологию.

Часть не считала Союз выгодной формой государства.

Часть стремилась к национальному суверенитету.

Часть боролась за устранение конкурирующего центра.

Часть готовилась конвертировать административные ресурсы в собственность.

Часть пыталась сохранить систему, но делала это методами, которые ускорили ее разрушение.

В итоге проект остался без единого политического субъекта.

Горбачев защищал обновленный Союз, но разрушил значительную часть механизмов, на которых держался прежний.

Путчисты защищали старый порядок и уничтожили его остаточную легитимность.

Ельцин защищал российский суверенитет и демонтировал союзное президентство.

Республиканские лидеры защищали собственные государства и извлекали полномочия из общего центра.

Номенклатура защищала свои позиции, переходя в новые политические и экономические структуры.

Каждый мог утверждать, что действует рационально.

Совокупный результат оказался иррациональным для целого.

СССР был государством, в котором к концу 1991 года почти каждый значимый элитный участник уже имел более привлекательное будущее за пределами СССР, чем внутри него.

Такое государство обречено.

Не потому, что История вынесла ему метафизический приговор.

А потому, что его собственные распорядители перестали исполнять его продолжение.

Предательство здесь является не заменой анализа, а его моральным завершением.

После того как установлены экономические противоречия, институциональные конфликты, борьба суверенитетов и интересы элит, остается вопрос ответственности.

Кто обладал полномочиями?

Какой мандат получил?

Что обещал сохранить?

Что фактически сделал?

Какие последствия мог предвидеть?

Какую выгоду получил он или представляемая им группа?

Только после ответа на эти вопросы слово «предательство» приобретает содержание.

Без них оно является криком.

С ними — политическим обвинением.

Советская элита не была единственным автором распада.

Но без ее дефекции распад не приобрел бы именно той формы, которую он получил.

Государство было ослаблено снизу, снаружи и изнутри.

Однако разобрано оно было сверху.

И это обстоятельство уничтожает фукуямовский образ честного соревнования систем.

Социализм не просто вышел на историческую арену, проиграл капитализму и покинул сцену.

Пока зрители ждали результата, распорядители одной из сторон начали разбирать собственные декорации, делить реквизит и договариваться, кому достанутся помещения после закрытия театра.

А затем победитель объявил, что спектакль доказал конец драматургии.

********

Глава 12. Горбачев и управляемая дезинтеграция

Михаил Горбачев не пришел к власти с программой ликвидации Советского Союза.

Он не объявлял целью уничтожение социалистического строя, распуск союзного государства или передачу его собственности будущим частным владельцам. Напротив, Горбачев говорил об обновлении социализма, демократизации советской системы и создании более жизнеспособного Союза.

Именно поэтому его историческая ответственность особенно велика.

Разрушитель, открыто желающий уничтожить государство, по крайней мере не вводит общество в заблуждение относительно направления движения. Реформатор же получает власть под обещание спасти систему, использует ее ресурсы для преобразований и в конце обнаруживает, что спасаемого государства больше нет.

Горбачев хотел реформировать СССР.

Но политическая оценка руководителя определяется не только намерениями.

Она определяется тем, что он понимал, какие решения принимал, какие механизмы разрушал, какие альтернативы создавал и какой результат оставил после себя.

Реформатор не освобождается от ответственности только потому, что катастрофа не входила в первоначальный план.

Капитан может не хотеть гибели корабля.

Но если он приказал разобрать переборки до укрепления корпуса, изменил систему командования во время шторма, допустил борьбу нескольких капитанов за штурвал и потерял связь с машинным отделением, отсутствие намерения утопить судно не превращает его в невинного пассажира.

Термин «управляемая дезинтеграция» поэтому требует точного понимания.

Он не означает, что Горбачев обладал секретным планом уничтожения СССР и последовательно выполнил его.

Доказательств подобного плана нет.

Он означает другое: процесс разрушения прежней системы был запущен решениями высшей власти, осуществлялся через управляемые сверху реформы и долгое время зависел от действий самого Горбачева.

Управляемой была либерализация.

Управляемым было ослабление партийной монополии.

Управляемым было изменение конституционных институтов.

Управляемым было перераспределение полномочий.

Управляемым было разрушение значительной части старого механизма контроля.

Но последствия этих решений становились все менее управляемыми.

В этом состоит трагедия Горбачева.

Он управлял демонтажем механизмов, но потерял управление порожденными демонтажем силами.

В результате управляемая реформа перешла в неуправляемую дезинтеграцию.

А затем сама дезинтеграция была завершена уже другими политическими субъектами.

1. Реформа без модели результата

Горбачев пришел к власти в марте 1985 года в условиях, когда необходимость перемен отрицать было трудно.

Экономический рост замедлялся.

Технологическое отставание становилось заметнее.

Система управления была перегружена бюрократическими согласованиями.

Официальная идеология все хуже объясняла повседневную действительность.

Руководящий слой старел, а общество утрачивало веру в способность государства к обновлению.

Диагноз о необходимости реформ был в значительной степени верен.

Проблема заключалась не в самом решении начать перестройку.

Проблема заключалась в отсутствии устойчивой модели того порядка, который должен был возникнуть после нее.

От ускорения к перестройке

Первоначально Горбачев не предлагал замены советской системы.

Речь шла об ускорении социально-экономического развития, укреплении дисциплины, модернизации промышленности, повышении качества управления и более эффективном использовании существующих социалистических институтов.

Предполагалось заставить прежнюю машину работать лучше.

Но достаточно быстро выяснилось, что машина не реагирует на моральные призывы, кадровые перестановки и административные кампании.

Тогда ускорение сменилось перестройкой.

Однако слово «перестройка» обозначало направление перемен значительно лучше, чем их конечную архитектуру.

Что именно должно было возникнуть?

Обновленный административный социализм?

Рыночный социализм?

Социал-демократическая система?

Политически плюралистический Советский Союз?

Федерация суверенных республик?

Конфедерация?

Регулируемая рыночная экономика с преобладанием общественной собственности?

На разных этапах горбачевской политики акценты менялись.

Сначала предполагалось совершенствовать планирование.

Затем — расширять самостоятельность предприятий.

Потом — развивать кооперативный сектор.

Затем — переходить к рынку.

Одновременно сохранялись государственные цены, отраслевые монополии, централизованное снабжение, мягкие бюджетные ограничения и политическая неопределенность относительно собственности.

Система двигалась, но не знала, в какую институциональную точку должна прибыть.

Это не означает, что у Горбачева вообще отсутствовали цели.

Цели существовали:

• высвободить инициативу;
• обновить социализм;
• демократизировать управление;
• повысить эффективность экономики;
• прекратить внешнеполитическую конфронтацию;
• создать более добровольный Союз;
• включить СССР в общеевропейский и мировой порядок.

Проблема состояла в том, что эти цели не были сведены в единую работающую модель.

Экономическая реформа могла требовать сильного государства, способного проводить жесткую финансовую политику, обеспечивать права собственности, создавать рынок и одновременно поддерживать социальную стабильность.

Политическая реформа разрушала прежнюю систему административного принуждения.

Федеративная реформа передавала полномочия республикам.

Гласность лишала старую идеологию легитимности.

Внешнеполитическая разрядка снижала роль мобилизационного государства.

Каждое преобразование имело собственную логику.

Но их совместное действие не было рассчитано.

Частичная экономическая реформа

Экономические преобразования предоставляли предприятиям больше самостоятельности, допускали кооперативную деятельность и постепенно расширяли пространство негосударственной инициативы.

Но рыночная автономия вводилась внутри хозяйства, где многие цены, каналы снабжения, кредитные отношения и права собственности оставались административными.

Предприятие могло получить большую свободу распоряжения доходами, не получив полной ответственности за убытки.

Руководитель приобретал возможность повышать выплаты и перенаправлять ресурсы, но государство продолжало спасать системно важные предприятия.

Кооперативы могли действовать рядом с государственным сектором, используя различия между регулируемыми и свободными ценами.

Денежные доходы росли быстрее товарного предложения.

Старая дисциплина слабела.

Новая еще не возникла.

Международное исследование советской экономики, подготовленное специалистами МВФ, Всемирного банка, ОЭСР и ЕБРР, описывало положение предельно точно: старая плановая система уже разрушалась, но еще не была полностью демонтирована, тогда как структуры, необходимые для функционирования рынка, не были созданы. Авторы отдельно подчеркивали, что ослабление центрального контроля не сопровождалось установлением рыночных сигналов и дисциплины.

Это и есть институциональная ловушка перестройки.

Реформатор может выбрать последовательный переход от одной системы к другой.

Может некоторое время сохранять старую координацию, одновременно создавая новые институты.

Может проводить быструю замену механизмов, принимая огромные социальные риски.

Горбачевская реформа выбрала наиболее опасную промежуточную комбинацию:

старые обязанности сохранялись, старые возможности управления сокращались, а новые правила ответственности не вступали в силу.

Государство по-прежнему отвечало за снабжение.

Но теряло контроль над предприятиями и республиканскими ресурсами.

Предприятия получали самостоятельность.

Но еще не действовали в полноценной конкурентной среде.

Граждане получали больше денежных доходов и возможностей.

Но предложение товаров не успевало измениться.

Республики требовали хозяйственного суверенитета.

Но общесоюзные производственные цепочки оставались взаимозависимыми.

Результатом становился не социализм и не рынок.

Результатом становилось пространство рассогласованных стимулов.

Политическая реформа опережала экономическую

В 1988 году конституционная реформа создала Съезд народных депутатов СССР и изменила структуру высших органов власти. В 1989 году состоялись выборы, допустившие реальную политическую конкуренцию в значительной части округов. В марте 1990 года была изменена статья 6 Конституции, ранее закреплявшая руководящую роль КПСС, и учрежден пост президента СССР.

С точки зрения политической свободы это были исторические достижения.

Граждане получили возможность публично обсуждать действия власти.

Появилась реальная парламентская политика.

Монополия одной партии перестала быть конституционно неприкосновенной.

Но институциональная система — не коллекция правильных принципов.

Недостаточно убрать старый механизм.

Нужно создать новый, способный выполнять его необходимые функции без прежнего авторитаризма.

КПСС выполняла не только идеологическую и репрессивную роль.

Она являлась механизмом кадрового назначения, координации министерств, контроля республик, согласования хозяйственных решений и передачи команд от центра к периферии.

Уничтожение партийной монополии было необходимо для политической свободы.

Но оно требовало одновременного создания:

• профессиональной государственной службы;
• ясного разделения полномочий;
• независимой судебной системы;
• конституционного арбитража между Союзом и республиками;
• устойчивой исполнительной вертикали;
• новых механизмов бюджетной дисциплины;
• политических партий, способных организовывать интересы;
• работающей федеративной сделки.

Этого не произошло в требуемой последовательности.

Старый каркас извлекали, пока новое здание еще проектировалось.

Изменение проекта во время строительства

Особенно опасно было то, что конечная цель реформы менялась по мере ее проведения.

Горбачев начинал как реформатор советского социализма.

Позднее все больше говорил об общечеловеческих ценностях, политическом плюрализме, рыночной экономике и обновленной федерации.

Это изменение могло быть результатом реального интеллектуального развития.

Руководитель имеет право пересматривать взгляды, когда сталкивается с новыми фактами.

Но страна — не философский семинар.

Изменение убеждений первого лица изменяет правила жизни сотен миллионов людей.

Поэтому каждое новое направление должно было сопровождаться ясным ответом:

• какие институты сохраняются;
• какие упраздняются;
• кто получает полномочия;
• кто отвечает за переход;
• как защищается единое государство;
• как обеспечивается экономическая координация;
• каков правовой статус собственности;
• как разрешаются конфликты между центром и республиками.

Вместо единой модели общество получало новые лозунги.

Ускорение.

Перестройка.

Гласность.

Новое мышление.

Социалистический плюрализм.

Правовое государство.

Регулируемый рынок.

Новый Союз.

Каждый термин обозначал привлекательное направление.

Но государство погибает не от недостатка привлекательных направлений.

Оно погибает от отсутствия работающей системы перехода между ними.

Намерение сохранить социализм не заменяет модели социализма

Защитники Горбачева могут справедливо указать, что в течение значительной части перестройки он говорил о сохранении социалистического выбора.

Но произнесение слова «социализм» не создавало ответа на вопрос, как должен работать обновленный хозяйственный механизм.

Если предприятия самостоятельны, кто определяет инвестиционные приоритеты?

Если допускается рынок, как формируются цены?

Если сохраняется общественная собственность, кто осуществляет права собственника?

Если партийное руководство устранено, кто назначает и контролирует управляющих?

Если республики суверенны, кто отвечает за денежную систему, энергетические сети и межреспубликанские поставки?

Если появляется политический плюрализм, как принимаются обязательные долгосрочные решения?

Горбачев освободил дискуссию о будущем.

Но не создал согласованного будущего, способного заменить старое настоящее.

Реформа без ясной модели результата превращает страну в экспериментальную площадку.

При этом экспериментатор не знает конечной конфигурации, а объект эксперимента нельзя восстановить из резервной копии.

2. Разрушение механизмов управления

Советская система была чрезмерно централизованной.

Но из того, что управление устроено плохо, не следует, что ослабление управления автоматически создает хорошую систему.

Децентрализация может повысить адаптивность.

А может разрушить координацию.

Либерализация может высвободить инициативу.

А может открыть соревнование между несовместимыми центрами власти.

Все зависит от того, какие новые правила вводятся вместо старых.

Горбачевская перестройка систематически разрушала действующие механизмы раньше, чем создавала полноценные замены.

Разрыв партийной и государственной власти

В СССР партия и государство были формально различны, но фактически переплетены.

Руководящие партийные органы определяли кадровую политику, контролировали исполнение решений и соединяли различные уровни управления.

Эта система была несовместима с полноценным политическим плюрализмом.

Ее необходимо было преобразовывать.

Но Горбачев попытался одновременно:

• сохранить руководство партией;
• ослабить партийный аппарат;
• перенести власть в Советы;
• создать президентство;
• допустить политическую конкуренцию;
• удержать контроль над республиками;
• реформировать федерацию.

Каждый новый институт не полностью заменял предыдущий, а накладывался на него.

Возникали конкурирующие источники полномочий.

Политбюро.

Съезд народных депутатов.

Верховный Совет.

Президент СССР.

Совет Федерации.

Правительство.

Республиканские парламенты.

Республиканские президенты.

Новые общественные движения.

Структура становилась не демократически сбалансированной, а институционально перегруженной.

Для демократии необходимы не просто несколько центров власти.

Необходимо ясное разграничение их компетенций и признанный механизм разрешения конфликта.

В позднем СССР центр создавал новые органы, но не успевал закрепить их верховенство.

Президент без устойчивой президентской вертикали

Закон от 14 марта 1990 года предоставлял президенту СССР широкие полномочия. Президент объявлялся гарантом Конституции, суверенитета, безопасности и территориальной целостности страны, должен был обеспечивать взаимодействие высших органов власти и представлять СССР внутри страны и на международной арене.

На бумаге это выглядело как укрепление исполнительного центра.

Фактически президентство было введено в момент, когда политическая система уже фрагментировалась.

Горбачев был избран Съездом народных депутатов, а не прямым общенародным голосованием.

Республиканские лидеры получали собственную растущую легитимность.

Российский центр вскоре смог противопоставить союзному президенту всенародно избранного президента РСФСР.

Возникла власть с большими формальными полномочиями, но с сокращающейся исполнительной опорой.

Президент СССР мог быть гарантом территориальной целостности по Конституции.

Но гарант без подконтрольных финансовых, партийных, административных и республиканских механизмов постепенно превращается в комментатора распада.

Горбачев создал пост, способный теоретически заменить партийную вертикаль.

Но сделал это слишком поздно и не обеспечил ему новую государственную вертикаль.

Самостоятельность без ответственности

В экономике происходил аналогичный процесс.

Руководителям предприятий предоставляли больше возможностей принимать решения.

Но строгая ответственность за результаты оставалась неполной.

Республики стремились контролировать ресурсы.

Но общесоюзный центр продолжал нести значительную часть обязательств.

Граждане и коллективы получали новые права.

Но правовые институты, способные разрешать конфликты, оставались слабыми.

Это создавало политико-экономическую систему, в которой участники могли присваивать преимущества децентрализации, перекладывая издержки на центр.

Предприятие оставляло у себя большую часть дохода, но ожидало государственной поддержки при кризисе.

Республика требовала контроля над экспортом и налогами, но пользовалась общей валютой и инфраструктурой.

Политическое движение требовало суверенитета, не принимая полной ответственности за последствия разрыва хозяйственных связей.

Центр сохранял символическую ответственность за страну, но терял ресурсы для ее осуществления.

Децентрализация без распределения ответственности превращается в организованное уклонение от обязательств.

Каждый участник извлекает полномочия из общего порядка.

Никто не хочет оплачивать его содержание.

Гласность как разрушение монополии на смысл

Гласность была необходимой.

Без правдивого обсуждения прошлого, государственных ошибок, репрессий, коррупции и экономических проблем реформа неизбежно оставалась бы бюрократической кампанией.

Но гласность имела не только освобождающий, но и дезинтегрирующий эффект.

Она разрушила официальный исторический нарратив быстрее, чем появился новый общий смысл советской государственности.

Общество узнало о преступлениях сталинского периода.

О лжи статистики.

О замалчиваемых катастрофах.

О национальных конфликтах.

О привилегиях номенклатуры.

О хозяйственной неэффективности.

О внешнеполитических ошибках.

Это знание было необходимо.

Но государство не предложило убедительного ответа на вопрос:

почему после раскрытия всего этого СССР все равно должен сохраниться как общее политическое целое?

Старая легитимность основывалась на революционном мифе, победе в войне, социалистической идеологии, статусе сверхдержавы и обещании коммунистического будущего.

Все эти основания подверглись критике.

Новая легитимность могла строиться на демократическом федерализме, гражданском патриотизме, общем экономическом пространстве и добровольном союзе.

Но она не успела институционализироваться.

Горбачев разрешил обществу перестать верить в старый проект.

Не успел дать ему работающий новый проект.

Государство как система обратной связи

Управление состоит не только в способности издавать распоряжения.

Оно требует получать правдивую информацию, принимать решения, доводить их до исполнителей и контролировать исполнение.

В старой системе информация искажалась, но вертикаль обеспечивала принуждение.

Перестройка улучшила публичную информацию, но ослабила исполнение.

В результате руководство все больше знало о проблемах и все меньше могло заставить аппарат действовать согласованно.

Это один из парадоксов Горбачева.

Он сделал советскую систему интеллектуально более открытой.

Но административно менее способной проводить единую политику.

Свобода слова не обязана вести к государственному параличу.

Но свобода слова, введенная одновременно с кризисом власти, экономической дезорганизацией и федеративным конфликтом, резко увеличивает скорость политической мобилизации.

Новые требования распространяются быстрее, чем система успевает создавать способы их согласования.

Горбачев открыл каналы обратной связи.

Но не построил машину принятия решений, способную перерабатывать поступивший поток.

3. Политическая либерализация и паралич государства

Между свободой и государственным параличом нет логической необходимости.

Сильные демократии способны сочетать политическую конкуренцию с эффективной администрацией.

Но переход от авторитарной системы к демократии особенно опасен, если одновременно распадаются партия, федерация, хозяйственный механизм и идеология.

Горбачевская либерализация происходила именно в такой среде.

Свобода без установившихся правил

Политическая конкуренция открыла пространство для реальных общественных интересов.

Национальных.

Региональных.

Демократических.

Социалистических.

Антикоммунистических.

Религиозных.

Экономических.

Но советская система не имела устойчивой традиции согласования этих интересов.

В демократическом государстве конкуренты признают:

• общую конституцию;
• легитимность поражения на выборах;
• границы полномочий;
• независимый суд;
• существование государства как рамки конфликта.

В позднем СССР предметом конфликта становилась сама рамка.

Республики спорили не только о политике внутри Союза.

Они спорили о том, существует ли союзный суверенитет.

Российское руководство спорило не только с Горбачевым.

Оно создавало собственный центр верховной власти.

Политические движения спорили не только о направлении реформ.

Они ставили под сомнение легитимность КПСС, союзных институтов и общегосударственной собственности.

Когда все правила одновременно становятся предметом политической борьбы, государство перестает быть арбитром.

Оно превращается в главный приз.

Паралич между центром и республиками

К началу 1991 года распределение полномочий между Союзом и республиками стало одной из центральных проблем экономического и политического выживания.

Международный доклад о советской экономике прямо связывал успешность реформ с необходимостью быстро и ясно определить ответственность союзного и республиканского уровней.

Но ясности не возникло.

Центр отвечал за единое государство.

Республики провозглашали суверенитет.

Общая валюта сохранялась.

Бюджетные потоки фрагментировались.

Производственные связи оставались союзными.

Политическая лояльность становилась республиканской.

Подобная конструкция не могла быть устойчивой.

Она позволяла каждому центру блокировать решения другого.

Союз не мог провести последовательную реформу без республик.

Республики не могли безболезненно отделиться от союзной экономики.

Но политические стимулы толкали их к извлечению все новых полномочий.

Референдум без государственного воплощения

17 марта 1991 года большинство участников всесоюзного референдума высказалось за сохранение СССР как обновленной федерации равноправных суверенных республик.

Это был не мандат на сохранение старой системы.

Но это был мандат на сохранение общей государственности в преобразованной форме.

Горбачев пытался реализовать его через новый Союзный договор.

К июлю 1991 года проект был близок к завершению, а подписание с рядом республик планировалось на 20 августа.

Однако сам факт, что судьба государства зависела от затянувшихся переговоров между несколькими лидерами, показывал слабость центра.

После референдума необходимо было быстро создать конституционно определенную федерацию.

Вместо этого продолжались торги о полномочиях, собственности, налогах, армии и суверенитете.

Каждый месяц неопределенности усиливал тех, кто строил независимые республиканские институты.

Обновленный Союз оставался проектом.

Республиканские государства уже становились политической реальностью.

Август как итог потери управления

Попытка переворота 19 августа 1991 года была направлена против нового Союзного договора и дальнейшей децентрализации.

Она должна была восстановить контроль.

Но продемонстрировала окончательный распад управления.

Часть высшего руководства действовала против президента.

Силовые органы оказались расколоты.

Приказы исполнялись непоследовательно.

Горбачев был изолирован в Форосе.

Ельцин превратился в политический центр сопротивления.

После провала ГКЧП союзные силовые и партийные институты были дискредитированы, а центробежные процессы резко ускорились. Национальный архив безопасности США связывает именно провал путча, унижение Горбачева и усиление Ельцина с высвобождением сил, завершивших распад Союза.

Путч нельзя возлагать на Горбачева как сознательно организованное действие.

Он был направлен против его курса.

Но руководитель отвечает не только за собственные приказы.

Он отвечает за состояние системы, в которой ближайшие назначенные им руководители силовых и государственных структур получают возможность попытаться отстранить его от власти.

Если президент не контролирует вице-президента, премьер-министра, руководство КГБ, Министерство обороны и МВД, вопрос состоит уже не в качестве отдельных кадровых решений.

Вопрос состоит в распаде высшего механизма государства.

Не свобода парализовала СССР

Было бы ошибкой сделать из этого вывод, что политическая свобода уничтожила Советский Союз и потому авторитаризм был единственным условием его сохранения.

СССР разрушила не свобода как таковая.

Его парализовало сочетание свободы с институциональной незавершенностью.

Политический плюрализм вводился без устойчивой конституционной культуры.

Партийная вертикаль демонтировалась без профессиональной государственной службы, способной заменить ее.

Республикам передавались полномочия без завершенного федеративного договора.

Экономическая самостоятельность расширялась без рынка, жесткой ответственности и ясных прав собственности.

Старые ограничения снимались быстрее, чем создавались новые обязательства.

Свобода без порядка превращается в борьбу за присвоение порядка.

Порядок без свободы превращается в застой.

Задача великого реформатора состоит в том, чтобы провести общество между этими опасностями.

Горбачев открыл выход из застоя.

Но не построил мост через дезинтеграцию.

4. Ответственность первого лица

Спор о Горбачеве часто распадается на две морально удобные крайности.

Для одних он является героем, подарившим свободу, завершившим холодную войну и отказавшимся от массового насилия ради сохранения власти.

Для других — сознательным предателем, уничтожившим страну по внешнему плану.

Обе версии упрощают ответственность.

Горбачеву не обязательно быть тайным агентом разрушения, чтобы нести политическую ответственность за распад.

И ему не обязательно быть безупречным государственным деятелем, чтобы признать нравственное значение отказа от масштабных репрессий и внешнеполитической конфронтации.

Историческая оценка должна удерживать несколько истин одновременно.

Его исходный диагноз был во многом верен

СССР нуждался в реформе.

Экономическое замедление, бюрократизация, технологические проблемы и идеологический кризис нельзя было бесконечно скрывать.

Продолжение прежнего курса не гарантировало сохранения страны.

Оно могло лишь отложить кризис.

Значительная часть его целей была оправданна

Расширение свободы слова.

Политическое участие.

Прекращение партийной монополии.

Снижение риска ядерной войны.

Отказ от силового удержания восточноевропейских режимов.

Попытка сделать федерацию более добровольной.

Все это нельзя свести к предательству.

Горбачев действительно изменил мир и создал возможности, которые прежняя система блокировала. Документальные подборки Национального архива безопасности характеризуют перестройку как процесс, приведший к демократизации СССР, завершению холодной войны и масштабному преобразованию международного порядка, хотя многие замыслы Горбачева так и не были реализованы.

Архитектура реформы оказалась несостоятельной

Правильность отдельных целей не доказывает правильности их последовательности.

Можно одновременно желать свободы, рынка, федерализма, мира и социальной справедливости.

Но государственная политика требует определить:

• что вводится первым;
• что поддерживает переход;
• какой институт несет ответственность;
• какие риски допустимы;
• какие механизмы нельзя разрушать до создания замены.

Именно здесь Горбачев потерпел поражение.

Он был значительно сильнее как инициатор перемен, чем как архитектор нового порядка.

Он мог открыть вопрос.

Но не всегда мог принять окончательное решение.

Мог разрушить табу.

Но не создать правило.

Мог балансировать между группами.

Но балансировка постепенно заменяла стратегию.

Он выбирал кадры

Руководители государства и силовых структур, участвовавшие в августовском путче, не появились из политической пустоты.

Они находились на высших должностях внутри системы Горбачева.

Назначение кадров является частью ответственности первого лица.

Нельзя полностью отделить курс реформатора от аппарата, которому он доверил проведение реформ.

Если одни ближайшие соратники считают преобразования недостаточно радикальными, а другие пытаются остановить их переворотом, это свидетельствует о распаде правящей коалиции.

Великий руководитель не обязан окружать себя единомышленниками.

Но обязан сохранять управляемость разногласий.

Горбачев этого не обеспечил.

Он создавал конкурирующие центры власти

Президентство СССР было введено для укрепления исполнительной власти.

Но союзный президент не получил устойчивого общенародного мандата.

Республиканская суверенизация продолжалась.

Россия создала собственное президентство.

К лету 1991 года Горбачев и Ельцин представляли два конкурирующих проекта власти на одной территории.

Первый стремился сохранить обновленный Союз.

Второй строил суверенную российскую государственность.

Горбачев мог считать сотрудничество с российским руководством необходимым.

Но результатом стало положение, в котором крупнейшая республика получила институт, способный лишить союзного президента реальной власти.

Он не смог превратить референдум в государственный порядок

Мартовский референдум предоставлял политическое основание для обновления Союза.

Но мандат не был быстро воплощен в новую Конституцию и договор.

Затягивание позволило противникам и сторонникам распада укреплять собственные позиции.

Народ проголосовал за определенное направление.

Элиты продолжили переговоры о существовании самого государства.

Первое лицо отвечает за то, что всенародное решение не стало работающим механизмом.

Он отказался от массового насилия

Этот факт нельзя превращать в упрек без оговорок.

Сохранение государства посредством крупномасштабной гражданской войны, репрессий и вооруженного подавления республик могло привести к значительно более страшной катастрофе.

Горбачев не выбрал путь массового кровопролития.

В этом заключалась его нравственная заслуга.

Но ложен выбор между двумя вариантами:

• либо бесконтрольный распад;
• либо массовый террор.

Государственная компетентность состоит именно в способности заранее создавать политические и правовые решения, не доводя ситуацию до необходимости выбирать между капитуляцией и бойней.

Ненасилие в финале не отменяет ошибок, которые сузили пространство ненасильственных альтернатив.

Ответственность не равна единоличной вине

Горбачев не был единственным автором распада.

Ответственность несут:

• консерваторы, организовавшие путч;
• Ельцин и российская элита, демонтировавшие союзный центр;
• республиканские руководители, переводившие ресурсы и лояльность на национальный уровень;
• часть партийной номенклатуры, утратившая веру в проект;
• хозяйственные руководители, использовавшие хаос для присвоения контроля;
• национальные движения, стремившиеся к выходу;
• сама советская институциональная система, неспособная гибко реформироваться.

Но распределенность ответственности не уменьшает ответственность первого лица.

Напротив, власть Горбачева состояла именно в обязанности согласовывать эти силы.

Первому лицу доверяют не право произносить наиболее гуманные речи.

Ему доверяют обязанность сохранять управляемость государства в процессе перемен.

Горбачев не выполнил эту обязанность.

Не потому, что ничего не делал.

А потому, что сделал слишком многое, не соединив сделанное в устойчивый порядок.

5. Реформатор, потерявший реформируемую страну

25 декабря 1991 года Горбачев объявил о прекращении деятельности на посту президента СССР.

В своей последней речи он защищал основные достижения перестройки: политическую свободу, открытость общества, прекращение холодной войны и движение к рыночной экономике.

Но одновременно произнес фактический приговор собственной реформе:

«Старая система рухнула до того, как успела заработать новая».

Именно так он описал центральный результат перехода.

Эта фраза является не оправданием Горбачева.

Она является точнейшим описанием его поражения.

Задача реформатора состояла не просто в том, чтобы разрушить старую систему.

Старая система могла рухнуть и без него — позднее, тяжелее или в иной форме.

Его историческая миссия заключалась в том, чтобы обеспечить переход к новой, не потеряв государство и общество в промежутке.

Этого не произошло.

Он освободил силы, но не организовал их

Горбачев высвободил общественную дискуссию.

Политическую конкуренцию.

Национальную мобилизацию.

Экономическую инициативу.

Критику партии.

Стремление республик к суверенитету.

Но сила, освобожденная от прежних ограничений, не становится автоматически созидательной.

Она требует новой формы.

Без нее свобода превращается в соревнование за наследство старого государства.

Республики использовали свободу для укрепления собственной власти.

Российское руководство — для устранения союзного центра.

Номенклатурные группы — для адаптации к новой собственности.

Национальные движения — для выхода из Союза.

Общество — для отказа от прежней идеологии.

У каждой силы появилась цель.

Общей цели больше не было.

Он выиграл внешнюю политику и проиграл внутреннее государство

Горбачев добился впечатляющих внешнеполитических результатов.

Снизил уровень конфронтации.

Содействовал прекращению холодной войны.

Допустил объединение Германии.

Отказался использовать советские войска для удержания восточноевропейских режимов.

Подписывал соглашения о сокращении вооружений.

Эти достижения сделали его чрезвычайно популярным за пределами СССР.

Но внутренняя государственная политика требует иных качеств, чем дипломатия.

Во внешней политике компромисс способен уменьшить конфликт.

Во внутренней системе бесконечный компромисс между несовместимыми суверенитетами разрушает верховенство власти.

На международной арене уступка может создавать доверие.

В федеративном конфликте односторонняя передача полномочий без нового договора может ускорять распад.

Горбачев оказался талантливее в освобождении мира от советской угрозы, чем в освобождении Советского Союза от собственных дефектов.

Он получил благодарность мира.

Но потерял страну, от имени которой договаривался.

Он хотел сохранить Союз, но уничтожил условия его прежнего существования

Это центральное противоречие Горбачева.

Он действительно работал над новым Союзным договором и до конца публично выступал за сохранение общей государственности. Проект предполагал значительно более децентрализованное объединение, а его подписание с рядом республик было назначено на 20 августа 1991 года.

Поэтому изображать Горбачева человеком, который с первого дня планомерно стремился ликвидировать Союз, исторически грубо.

Но он разрушил или ослабил механизмы, на которых Союз фактически держался:

• монополию КПСС;
• централизованную кадровую вертикаль;
• идеологическую легитимность;
• хозяйственную дисциплину;
• безусловное верховенство союзного права;
• контроль центра над республиканскими элитами.

Новая федеративная легитимность не успела заменить прежнюю.

Получился Союз, который уже не мог существовать по-старому и еще не умел существовать по-новому.

Горбачев хотел сохранить страну после удаления ее старых несущих конструкций.

Но новые конструкции оставались в стадии переговоров.

Политическое поражение измеряется объектом реформы

Реформатора иногда защищают так:

он дал свободу;

он изменил мир;

он не виноват, что общество воспользовалось свободой не так, как он хотел.

Но государственный руководитель не просто предоставляет возможности.

Он отвечает за переходную архитектуру.

Если хирург спас пациента от одной болезни, но пациент умер во время операции из-за разрушения жизненно важной системы, нельзя ограничиться перечислением успешно удаленных патологий.

Советский порядок действительно имел множество патологий.

Горбачев вскрыл их.

Ослабил часть из них.

Но потерял политический организм.

Результат нельзя оценивать только по гуманности намерений.

Нужно задать простой вопрос:

сохранился ли объект реформы?

Ответ известен.

Реформатор или ликвидатор

Горбачев не был ликвидатором по первоначальному намерению.

Но стал ликвидатором по историческому результату.

Не потому, что подписал окончательный акт о распаде.

Его подписали другие.

Не потому, что отказался защищать государство.

Он до конца выступал за обновленный Союз.

А потому, что именно его реформы создали ситуацию, в которой:

• старая система власти утратила способность действовать;
• новая не получила устойчивой формы;
• республики создали конкурирующие центры;
• российское руководство смогло лишить союзный центр ресурсов;
• собственные силовые руководители попытались совершить переворот;
• президент СССР остался без государства, которое мог бы президентски возглавлять.

Исторический результат важнее авторской самоидентификации.

Архитектор может всю жизнь считать себя реставратором.

Если после его работ здание исчезло, история имеет право использовать другое название профессии.

Была ли дезинтеграция управляемой?

На раннем этапе — да.

Горбачев контролировал основные направления реформ.

Он инициировал кадровые изменения.

Расширял гласность.

Поддерживал конституционную перестройку.

Содействовал отделению партии от государственных функций.

Продвигал экономическую самостоятельность.

Менял внешнюю политику.

Решения исходили сверху.

В этом смысле дезинтеграция старого порядка была управляемой.

Но постепенно объект управления менялся.

Сначала Горбачев управлял реформой системы.

Затем балансировал между порожденными реформой силами.

Потом пытался договариваться с центрами, уже не признававшими его верховенства.

Наконец, оказался наблюдателем решений, принятых без него.

Поэтому точная формула выглядит так:

Горбачев управлял началом дезинтеграции, но не управлял ее завершением.

Он контролировал снятие ограничений.

Но не контролировал участников, получивших свободу действия.

Контролировал создание новых институтов.

Но не смог определить их иерархию.

Контролировал переговоры о новом Союзе.

Но не смог заставить ключевые республики считать Союз необходимым.

Контролировал назначение высших должностных лиц.

Но не смог предотвратить их выступление против собственной власти.

Управление исчезало не одномоментно.

Оно утекало из центра вместе с каждым новым исключением, компромиссом и неопределенным полномочием.

Возможна ли была другая перестройка?

История не позволяет провести повторный эксперимент.

Нельзя доказать, что иной порядок реформ обязательно сохранил бы СССР.

Слишком много факторов действовало одновременно:

• экономический кризис;
• национальные движения;
• падение идеологической веры;
• внешняя конкуренция;
• борьба элит;
• зависимость от сырьевых доходов;
• технологическое отставание;
• усталость общества от мобилизационного государства.

Возможно, Советский Союз уже не мог сохраниться в прежней форме.

Но из этого не следует, что горбачевская последовательность была единственно возможной.

Теоретически существовали другие варианты:

• экономическая реформа до радикальной политической децентрализации;
• быстрый переход к договорной федерации после референдума;
• создание сильного конституционного арбитража;
• четкое разделение союзных и республиканских налогов;
• сохранение единой исполнительной службы при устранении партийной монополии;
• прямые выборы союзного президента;
• более ясная модель смешанной экономики;
• последовательное формирование рыночных институтов до разрушения планового снабжения;
• согласованный механизм выхода республик;
• ранняя замена партийной легитимности гражданской союзной идентичностью.

Каждый вариант нес риски.

Ни один не гарантировал успеха.

Но именно в выборе среди рисков и состоит работа государственного руководителя.

Невозможность доказать успешность альтернативы не оправдывает реализованную катастрофу.

Горбачев и фукуямовская подмена

Для Фукуямы распад СССР стал великим подтверждением истощения коммунистической альтернативы.

Однако горбачевский случай разрушает чистоту этого доказательства.

Если система погибла не только от внутренней экономической неэффективности, но и от реформы, которая:

• ослабила старую координацию;
• не создала новую;
• породила конкурирующие центры суверенитета;
• разрушила институциональную лояльность;
• превратила государственное управление в переговоры о разделе государства,

то распад нельзя трактовать как простой вердикт сравнительного соревнования моделей.

История проверяла не только социализм.

Она проверяла качество переходного управления.

Советская экономика имела тяжелые дефекты.

Но дефектная экономика не обязана автоматически исчезать вместе с государством.

Советская федерация имела противоречия.

Но противоречивая федерация не обязана быть ликвидирована без завершенной альтернативной конструкции.

Советская идеология утратила убедительность.

Но идеологический кризис не требует разрушения общего хозяйственного и политического пространства.

Между кризисом системы и гибелью государства стояла перестройка.

А между перестройкой и гибелью государства стояли решения Горбачева.

Фукуяма убирает этого посредника.

Он изображает распад так, будто социализм был напрямую опровергнут исторической реальностью.

Но реальность действовала через конкретного реформатора, конкретную последовательность решений и конкретную потерю управляемости.

Это меняет смысл эксперимента.

СССР не просто проиграл потому, что его система была слабее.

Его руководитель начал менять систему, не создав устойчивой модели результата, разрушил значительную часть прежнего управления и потерял контроль над политическими силами, которые должны были осуществлять переход.

Такой исход свидетельствует о кризисе советского строя.

Но одновременно свидетельствует о провале реформаторской архитектуры.

Нельзя записывать весь результат только на счет исходной системы.

Особенно если конечная система так и не была построена.

Приговор реформатору

Горбачев заслуживает признания за то, что увидел необходимость перемен.

За то, что расширил свободу.

За то, что не попытался сохранить власть ценой тотального насилия.

За то, что снизил угрозу глобальной войны.

Но историческое признание не отменяет исторического приговора.

Он начал реформу без окончательной модели государства и экономики.

Разрушил партийный механизм раньше, чем создал непартийную управленческую систему.

Расширил права республик раньше, чем закрепил новую федеративную сделку.

Ввел президентство, не обеспечив ему устойчивой вертикали и непосредственного народного превосходства над конкурирующими центрами.

Освободил политическую конкуренцию, но не создал правил, которые заставляли бы конкурентов сохранять общее государство.

Допустил положение, в котором высшие назначенные им руководители организовали попытку переворота.

Не смог превратить референдум о сохранении обновленного Союза в работающий союзный порядок.

И в конце оставил страну в состоянии, которое сам описал безжалостно точно:

старая система уже рухнула, новая еще не работала.

Горбачев не планировал потерять СССР.

Но потерял.

Не хотел стать последним руководителем Союза.

Стал.

Не собирался превращать перестройку в ликвидацию государства.

Но именно так закончилась перестройка.

В политике существуют поражения, которые невозможно оправдать благородством намерений.

Первое лицо получает власть не для того, чтобы правильно хотеть.

Оно получает власть, чтобы правильно действовать.

Горбачев оказался великим освободителем процессов и слабым создателем институтов.

Он умел открывать двери.

Но не проверял, есть ли за ними пол.

Поэтому главным памятником его реформе стал не обновленный социализм, не демократический Союз и не регулируемая рыночная федерация.

Главным памятником стало отсутствие страны, которую он собирался обновить.

Он хотел войти в историю как реформатор Советского Союза.

Вошел как реформатор, потерявший реформируемый объект.

И если Фукуяма увидел в этом доказательство конца истории, то только потому, что перепутал две совершенно разные вещи:

несостоятельность определенных советских институтов

и

несостоятельность управления их преобразованием.

Горбачев доказал не то, что после либеральной демократии больше ничего быть не может.

Он доказал, насколько опасно разрушать прежний порядок, не создав следующего.

История закончилась не потому, что реформатор открыл финальную форму.

Государство закончилось потому, что реформатор не сумел придать форму переходу.

********

Глава 13. Яковлев, Шеварднадзе, Ельцин и другие наследники распада

Советский Союз не был уничтожен одной рукой.

Не существовало единственного кабинета, в котором несколько человек однажды утром разработали полный график ликвидации страны: сначала разрушить идеологию, затем отказаться от внешнеполитического пространства, потом провозгласить российский суверенитет, разделить собственность и завершить операцию в Беловежской пуще.

История работала сложнее.

Одни участники хотели демократизировать советскую систему.

Другие — освободить внешнюю политику от логики имперского контроля.

Третьи — получить суверенную власть в республиках.

Четвертые — избавиться от коммунистической идеологии.

Пятые — превратить административный контроль над ресурсами в экономическую собственность.

Шестые просто стремились пережить разрушение старого порядка, сохранив положение в новом.

Их мотивы различались.

Их политические языки различались.

Различались даже представления о желательном результате.

Но совокупное действие оказалось единым.

Советская система лишилась идеологической легитимности.

Союзный центр — политического верховенства.

Государственная собственность — защищенного общественного субъекта.

Общее международное пространство — прежней геополитической конструкции.

А управляющий слой получил возможность унаследовать власть, ресурсы и связи уже в постсоветских формах.

Именно поэтому Яковлева, Шеварднадзе, Ельцина и множество менее известных партийных, хозяйственных и республиканских руководителей можно назвать наследниками распада.

Не все они стремились к одному результату.

Не все получили одинаковую выгоду.

Не все несли равную ответственность.

Но каждый участвовал в преобразовании определенной части советского порядка, после которого восстановление целого становилось все менее вероятным.

Яковлев помог лишить систему веры в собственную идеологическую правоту.

Шеварднадзе помог ликвидировать внешнеполитическую логику, на которой держался статус советской сверхдержавы.

Ельцин непосредственно демонтировал верховенство союзного центра и участвовал в юридическом прекращении государства.

Республиканские руководители превратили региональные администрации в суверенные государства.

Хозяйственная номенклатура и новые предпринимательские группы получили возможность превратить контроль над общественными активами в права частного владения.

Это не единый заговор.

Это единый исторический результат.

1. Различие ролей и единство результата

Моральное обвинение становится слабым, когда оно не различает степени ответственности.

Если все виноваты одинаково, значит, причинная структура события не исследована.

Министр иностранных дел не обладает теми же полномочиями, что глава союзной республики.

Идеолог не подписывает соглашение о прекращении государства.

Президент республики не формулирует в одиночку всю культурную программу реформы.

Директор завода, воспользовавшийся приватизацией, не определяет внешнеполитический курс сверхдержавы.

Поэтому необходимо различать по меньшей мере четыре роли в советской дезинтеграции.

Идеологические демонтажники

Они разрушали представление о советской системе как о носителе исторической истины.

К этой группе прежде всего относится Александр Яковлев.

Его значение заключалось не в том, что он лично ликвидировал СССР, а в том, что он участвовал в изменении языка, на котором система объясняла собственное существование.

Яковлев был одним из наиболее влиятельных архитекторов гласности и политической демократизации, входил в ближайший круг Горбачева и обладал широким влиянием на решения советского руководства. Документы из его архивной коллекции показывают, что уже в середине 1980-х годов он последовательно выступал за многокандидатные выборы, разделение властей, независимость суда и гарантии политических прав — то есть за порядок, принципиально выходивший за пределы классической однопартийной системы.

Геополитические демонтажники

Они меняли место СССР в международной системе.

К этой группе относится Эдуард Шеварднадзе.

Будучи министром иностранных дел, он сыграл одну из центральных ролей в новом советском внешнеполитическом курсе: переговорах по вооружениям, прекращении холодной войны, отказе от прежнего контроля над Восточной Европой и превращении отношений с США из конфронтационных в партнерские. Рассекреченные советские и американские документы показывают, что Шеварднадзе не был пассивным исполнителем Горбачева: он активно участвовал в разработке и продвижении нового мышления и в пересмотре прежних советских позиций.

Государственные демонтажники

Они создавали конкурирующие центры суверенитета и юридически прекращали действие союзных институтов.

Главная фигура здесь — Борис Ельцин.

Именно российское руководство обладало достаточными ресурсами, чтобы не просто выйти из подчинения центру, а сделать сам союзный центр практически нежизнеспособным. Без России СССР терял основную территорию, значительную часть населения, экономики, административного аппарата и международной субъектности.

Ельцин не был автором всех причин распада.

Но он стал одним из главных авторов его окончательной политической формы.

8 декабря 1991 года руководители России, Украины и Белоруссии подписали соглашение о прекращении СССР и создании СНГ. Согласно документальным материалам, Ельцин сообщил президенту США о подписании соглашения раньше, чем Горбачев получил официальную информацию от самих участников решения.

Имущественные наследники

Они не обязательно участвовали в принятии высших политических решений, но оказались способны преобразовать положение внутри советского административно-хозяйственного аппарата в преимущество нового порядка.

К ним относились:

• директора предприятий;
• руководители отраслей;
• партийные чиновники;
• главы республиканских и региональных администраций;
• руководители государственных банков;
• посредники внешней торговли;
• представители новых кооперативных и финансовых структур.

Ослабление государства создало то, что исследователи российской приватизации называли вакуумом собственности: прежняя система прав распоряжения разрушалась, а новые права заполнялись работниками, менеджерами, местными властями и другими фактическими контролерами предприятий.

Эти роли не совпадали.

Яковлев мог считать демократизацию спасением страны.

Шеварднадзе — необходимым отказом от опасной внешнеполитической конфронтации.

Ельцин — освобождением России от союзного центра.

Республиканский лидер — национальным самоопределением.

Директор предприятия — защитой производства от распадающейся бюрократии.

Но история оценивает не только субъективное самоописание участников.

Она оценивает совокупный эффект.

Когда один разрушает идеологическую легитимность, другой — внешнеполитическое пространство, третий — государственное верховенство, а четвертый — общественную форму собственности, результатом становится не обновление прежнего проекта.

Результатом становится его отсутствие.

2. Идеологический отказ от советской системы

Ни одно государство не держится только на армии, полиции, бюджете и законах.

Оно должно обладать ответом на вопрос:

почему именно этот порядок имеет право существовать?

Советский ответ был предельно масштабным.

СССР представлялся не просто одной из великих держав.

Он объявлял себя носителем особой исторической истины.

Социализм должен был преодолеть капиталистическую эксплуатацию.

Общественная собственность — освободить производство от частного присвоения.

Планирование — подчинить хозяйство сознательным целям.

Советская федерация — предложить наднациональную форму объединения народов.

Коммунизм — завершить предысторию классового общества.

К 1980-м годам этот язык в значительной степени превратился в ритуал.

Официальные формулы повторялись.

Но все меньше объясняли действительность.

Именно это создало пространство для деятельности Яковлева и других идеологов перестройки.

Яковлев как архитектор освобождения

В западной и реформаторской традиции Яковлева обычно оценивают как одного из главных создателей гласности, критика сталинизма и защитника демократизации.

Для такой оценки есть серьезные основания.

Он содействовал раскрытию закрытых тем советской истории.

Поддерживал освобождение прессы от прежнего идеологического контроля.

Выступал за политическую конкуренцию, правовое государство и разделение властей.

Его программа не сводилась к косметическому ремонту пропаганды. Уже ранние документы показывают, что он видел необходимость фундаментального преобразования политической системы, тогда как многие другие реформаторы еще не были готовы выйти за пределы однопартийного устройства.

С точки зрения свободы это было освобождение.

С точки зрения устойчивости советского проекта — идеологическая детонация.

Потому что Яковлев не просто критиковал отдельные преступления и деформации.

Развитие его позиции вело к отказу от представления, что КПСС обладает особым правом определять историческое направление страны.

Если партия больше не является носителем научно установленной истины, ее монополия теряет основание.

Если монополия теряет основание, государство должно получить новую легитимность.

Если новая легитимность строится на политическом плюрализме, свободных выборах и разделении властей, прежняя советская политическая система заканчивается даже при сохранении аббревиатуры СССР.

Этот вывод не является обвинением против демократии.

Он является констатацией масштаба преобразования.

Яковлев участвовал не в улучшении советской идеологии.

Он участвовал в ее историческом преодолении.

Критика преступлений и ликвидация основания

Общество имело право знать о репрессиях.

О массовом насилии.

О депортациях.

О лжи официальной историографии.

О привилегиях номенклатуры.

О хозяйственных провалах.

Без этого знания советский порядок мог сохраняться только посредством цензуры и исторической амнезии.

Но разоблачение прошлого ставило перед реформаторами две возможные задачи.

Первая — отделить социалистический проект от преступлений и построить новый язык общественной собственности, демократии и федерализма.

Вторая — показать, что преступления и несвобода вытекают из самой логики советского строя, после чего перейти к иному цивилизационному проекту.

По мере развития перестройки идеологическая линия все больше двигалась ко второму варианту.

Не только сталинизм.

Не только административно-командная система.

Не только конкретные ошибки.

Сам марксизм-ленинизм, однопартийное государство и советская модель исторического развития подвергались делегитимации.

Это был интеллектуально честный процесс, если реформаторы действительно пришли к выводу о несостоятельности прежней идеологии.

Но тогда нужно признать его политический смысл.

Человек, больше не верящий в проект, не может бесконечно оставаться его главным идеологом, не создавая кризиса институциональной лояльности.

Он начинает использовать аппарат прежней системы для подготовки ее преодоления.

Именно здесь возникает основание для обвинения Яковлева в идеологической дефекции.

Не потому, что он выступал против репрессий.

Не потому, что поддерживал свободу слова.

А потому, что его политическая функция состояла в защите и развитии советского проекта, тогда как фактическая деятельность постепенно содействовала устранению его основных идейных оснований.

Был ли это изначальный заговор?

Нет достаточных оснований утверждать, что Яковлев с самого начала перестройки обладал полностью разработанным тайным планом ликвидации СССР.

Такая версия привлекательна своей простотой.

Она превращает сложный процесс эволюции взглядов в операцию скрытого врага.

Но исторически разумнее говорить о последовательном радикальном преобразовании позиции.

Яковлев мог начинать с убеждения, что социализм необходимо демократизировать.

Затем прийти к выводу, что однопартийную систему нужно ликвидировать.

Позже — что коммунистический проект как таковой исторически исчерпан.

Изменение убеждений не является преступлением.

Но оно имеет политические последствия, особенно когда происходит внутри высшего руководства.

Если главный идеолог государства перестает верить в его идеологию, система получает два варианта:

• открыто изменить проект;
• продолжать существование в состоянии внутренней лжи.

Советское руководство выбрало промежуточное состояние.

Старый язык еще сохранялся.

Но люди, управлявшие его производством, уже строили другой нормативный порядок.

Это сделало идеологический крах не внешней атакой, а процессом внутри самого центра.

Идеологическое разоружение

Фукуяма увидел в исчезновении советской веры доказательство исторической несостоятельности коммунизма.

Но необходимо спросить:

кто именно обеспечивал продолжение этой веры и кто отказался ее обеспечивать?

Идеология не умирает сама по себе.

Она теряет носителей.

Советская элита перестала защищать марксизм-ленинизм не после того, как народ единогласно вынес ему философский приговор.

Значительная часть самой элиты раньше общества признала прежний язык мертвым, после чего открыла процесс его публичного разрушения.

Этот факт не делает идеологию истинной.

Но меняет смысл эксперимента.

Коммунистический проект не просто проиграл либерализму в честной дискуссии.

Его официальные распорядители сняли собственную систему с идеологического вооружения.

После этого западный либерализм, разумеется, остался почти без соперника.

Фукуяма назвал это доказательством конца истории.

Но если один из участников соревнования увольняет собственную команду пропаганды, отказывается от правил игры и начинает объяснять публике преимущества противника, итог нельзя считать чистым сравнением систем.

Это еще и результат элитного перехода.

3. Российский суверенитет против Союза

Если Яковлев разрушал идеологическое основание, то Ельцин разрушал государственную иерархию.

Именно российский суверенитет стал одним из наиболее парадоксальных факторов распада СССР.

Обычно союзные государства распадаются, когда периферия отделяется от центра.

В Советском Союзе крупнейший удар нанесла республика, которая сама была основой центра.

Россия не была небольшой национальной окраиной.

Она составляла территориальное, экономическое, военное и административное ядро СССР.

Поэтому российская суверенизация означала не выход одной части.

Она означала извлечение центра из самого себя.

Две легитимности на одной территории

Ельцин построил российскую политическую власть в прямой конкуренции с Горбачевым.

Сначала как лидер РСФСР.

Затем как всенародно избранный президент России.

В результате на одной территории действовали:

• президент СССР;
• президент РСФСР;
• союзное правительство;
• российское правительство;
• союзные министерства;
• российские органы;
• союзное право;
• российское право.

Такая система не являлась федерализмом.

Федерализм предполагает согласованное разграничение компетенций.

Здесь же каждый центр претендовал на верховенство.

Российский суверенитет подавался как освобождение от союзной бюрократии.

Но политически он означал лишение СССР собственной ресурсной базы.

Налоги.

Собственность.

Министерства.

Телевидение.

Банковские структуры.

Силовые органы.

Все это становилось предметом борьбы между двумя уровнями власти.

Каждая победа России была поражением Союза.

Ельцин против Горбачева или Россия против СССР?

Личное соперничество двух лидеров имело огромное значение.

Ельцин был унижен и вытеснен из высшего партийного руководства.

Горбачев видел в нем популиста и опасного конкурента.

Их политический конфликт приобрел характер борьбы, в которой ослабление противника становилось важнее сохранения общего институционального пространства.

Но личность не должна заслонять структуру.

Ельцин выражал интерес новой российской элиты, которая не хотела оставаться подчиненной союзному центру.

Внутри СССР российский руководитель являлся одним из участников многоуровневой системы.

После распада становился главой огромного независимого государства и наследником значительной части союзной международной субъектности.

Российские министры переставали быть руководителями республиканского уровня.

Становились министрами самостоятельной державы.

Российская бюрократия получала союзные ведомства.

Российское руководство — контроль над большей частью общегосударственных ресурсов.

Для значительной части этой элиты распад означал не потерю власти, а повышение.

Беловежье как акт наследования

Беловежское соглашение представляло собой не только документ о прекращении государства.

Оно было актом распределения его наследства.

Россия, Украина и Белоруссия объявляли, что союзный центр больше не существует как самостоятельный источник власти.

На его месте создавалась координационная структура независимых государств.

Горбачев не участвовал в принятии решения.

Всенародное голосование по вопросу о ликвидации СССР не проводилось.

Союзный центр был поставлен перед фактом соглашения республиканских руководителей. По документальным материалам, Ельцин поспешил уведомить президента США, особо указав, что Горбачев еще не знает о принятом решении.

Этот эпизод имеет большое символическое значение.

Российский президент действовал уже не как руководитель субъекта СССР.

Он действовал как глава нового государства, сообщающий внешней державе о прекращении прежнего.

Юридически и политически Россия присваивала право говорить о судьбе Союза.

И одновременно — право наследовать его позиции.

Освободилась ли Россия?

Сторонники Ельцина могли утверждать, что РСФСР сама была жертвой союзной системы.

Россия не имела части тех национальных институтов, которыми обладали другие республики.

Ее ресурсы перераспределялись через общесоюзный бюджет.

Российский суверенитет позволял создать собственные государственные институты и проводить самостоятельную реформу.

В таком представлении Ельцин не разрушал страну.

Он освобождал Россию от имперского центра.

Но здесь возникает фундаментальный вопрос:

где находился этот центр, если большая часть его территории, населения, языка, кадров и ресурсов была российской?

Отделяя Россию от СССР, Ельцин одновременно разрушал государство, историческим ядром которого Россия являлась.

Это не было обычной антиколониальной независимостью.

Колония не наследует место метрополии в Совете Безопасности.

Не получает большую часть ее вооруженных сил.

Не забирает главные министерства и дипломатические активы.

Российская Федерация стала не просто освободившимся субъектом.

Она стала главным государством-наследником уничтоженного Союза.

В этом заключался смысл победы российской элиты.

Она отказалась от ответственности за сохранение всего советского пространства, но унаследовала значительную часть его силы.

Ельцин как прямой политический наследник

В отличие от Яковлева и Шеварднадзе Ельцин получил непосредственный институциональный результат распада.

Он был президентом одной из республик.

Стал президентом крупнейшего государства постсоветского пространства.

Его главный внутренний конкурент — Горбачев — лишился должности вместе с исчезновением самой союзной президентской власти.

Российское руководство получило Кремль, союзную дипломатическую позицию, значительную часть армии и международное признание.

Поэтому роль Ельцина нельзя свести к добросовестной фиксации уже произошедшего распада.

Он был не нотариусом при смерти СССР.

Он был одним из главных наследников, заинтересованных в том, чтобы наследство было открыто.

Это не доказывает, что он планировал все события с начала перестройки.

Но к концу 1991 года сохранение сильного союзного центра прямо противоречило его политическому интересу.

Горбачев мог остаться президентом только при сохранении Союза.

Ельцин мог стать бесспорным главой России только после его исчезновения.

История предоставила двум политикам несовместимые должности.

Один из них должен был потерять государство.

Ельцин позаботился, чтобы это был не он.

4. Конвертация власти в постсоветскую собственность

Политический распад СССР и приватизация государственной собственности не являлись одним и тем же процессом.

Основные российские программы массовой приватизации разворачивались уже после прекращения Союза.

Но их социальные предпосылки формировались внутри позднесоветской системы.

Главная из них состояла в расщеплении управления и собственности.

Советская элита контролировала огромные ресурсы, формально ими не владея.

Директор управлял предприятием.

Министерство распределяло фонды.

Партийный комитет определял кадровые решения.

Внешнеторговый аппарат распоряжался экспортными потоками.

Но юридическим владельцем объявлялось государство, представляющее общество.

Эта конструкция могла существовать, пока сохранялся сильный субъект общественной собственности.

Когда государство ослабло, возник вопрос:

кто фактически является хозяином?

От распорядителя к владельцу

Наиболее выгодное положение имели не обычные граждане, которым формально принадлежало общественное имущество.

Выгодное положение имели те, кто уже знал:

• реальную стоимость активов;
• структуру предприятий;
• экспортные возможности;
• финансовое состояние;
• круг поставщиков;
• административные связи;
• слабые места законодательства;
• способы воздействия на органы власти.

Иными словами, те, кто управлял имуществом до приватизации.

Ослабление министерств и государства создало вакуум собственности, в котором фактический контроль начали осуществлять менеджеры, работники и местные власти, часто конкурировавшие друг с другом.

Этот процесс нельзя сводить к формуле:

вся номенклатура украла всю страну.

Реальность была разнообразнее.

Часть старой элиты утратила должности.

Часть не смогла приспособиться.

Многие будущие крупнейшие собственники не занимали высших номенклатурных постов.

В приватизации участвовали новые банкиры, торговые посредники, кооператоры, криминальные группы и специалисты, умевшие использовать финансовые различия.

Но прежнее административное положение во многих случаях давало решающее преимущество.

Современное сравнительное исследование постсоветских сверхбогатых обнаруживает частичное подтверждение гипотезы «номенклатурного капитализма»: в ряде постсоветских стран связи с советским режимом облегчали сохранение политического влияния, которое затем способствовало накоплению богатства. При этом автор подчеркивает существенные различия между регионами, не позволяющие считать весь постсоветский капитал простой копией старой номенклатуры.

Приватизация уже произошла до юридической приватизации

В определенном смысле общественная собственность начала приватизироваться еще до появления официальных частных титулов.

Не юридически.

Функционально.

Руководитель предприятия мог:

• контролировать информацию;
• определять хозяйственные связи;
• создавать совместные и кооперативные структуры;
• выводить прибыльные операции за пределы основного предприятия;
• использовать регулируемые государственные ресурсы в коммерческом обороте;
• формировать сеть лояльных посредников.

Государство сохраняло формальное право собственности.

Но утрачивало способность полноценно контролировать права распоряжения.

В этом и заключается переход от власти к собственности.

Сначала чиновник действует от имени государства.

Затем государство ослабевает.

Чиновник сохраняет контроль над объектом.

Наконец, новая правовая система признает частным то, чем он уже распоряжался фактически.

Такая приватизация не обязательно совершалась одним преступным актом.

Она могла быть цепочкой формально допустимых решений.

Но социальный результат был революционным.

Люди, не создававшие актив как частную собственность и не покупавшие его по рыночной цене, получали возможность стать владельцами благодаря прежнему административному доступу.

Республиканская приватизация суверенитета

Аналогичный процесс происходил на уровне республик.

Союзная собственность превращалась в российскую, украинскую, казахстанскую и иную национальную собственность.

Республиканская элита получала контроль над:

• нефтегазовыми ресурсами;
• промышленностью;
• портами;
• транспортной инфраструктурой;
• землей;
• банковскими учреждениями;
• государственными средствами информации.

Суверенитет становился гигантским актом разграничения собственности.

Тот, кто контролировал республиканское государство в момент раздела, получал исключительную возможность определять дальнейшую судьбу активов.

Поэтому многие бывшие партийные руководители смогли превратиться в президентов независимых государств или занять высокое положение в новых режимах. Документальное исследование конца СССР отмечает, что значительная часть республиканских партийных первых секретарей в дальнейшем стала руководителями новых независимых государств, сохранив собственные центры власти при смене политического языка.

Это один из важнейших парадоксов распада.

Советский проект был осужден как диктатура партийной номенклатуры.

Но значительная часть номенклатуры пережила его уничтожение значительно успешнее рядового советского гражданина.

Идеология исчезла.

Элита адаптировалась.

Общественная собственность исчезла.

Распорядители сохранили доступ.

Государство изменилось.

Верхние этажи социальной структуры во многом перешли в новое здание.

Превращение коллективного имущества в бесхозное

Для превращения власти в собственность было необходимо сначала изменить восприятие советских активов.

Пока завод, месторождение или инфраструктурная сеть считались общественным достоянием, их приватизация требовала сильного оправдания.

Но после идеологического краха государственная собственность все чаще представлялась ничьей.

Если государство неэффективно, партия дискредитирована, а плановая система разрушена, общественный актив начинает выглядеть не как общее имущество, а как бесхозный объект.

Это было решающим смысловым превращением.

Сначала общество убеждали, что государство не умеет быть собственником.

Затем имущество государства передавали тем, кто уже обладал реальным доступом к управлению им.

Наконец, новые владельцы предъявлялись как доказательство превосходства частной собственности.

Так политическая победа либерализма производила собственную экономическую иллюстрацию.

Государственный актив терял защиту.

Переходил в частные руки.

Частный владелец объявлялся более эффективным.

А сам переход использовался как доказательство того, что общественная собственность была исторической ошибкой.

Но если общественное имущество приватизировано в период институционального вакуума его собственными распорядителями и связанными с властью группами, это не является чистым соревнованием форм собственности.

Это соревнование, в котором один участник сначала получил право разделить имущество другого.

5. Кто получил выгоду от гибели проекта

Вопрос о выгоде не доказывает автоматически вину.

Человек может получить выгоду от события, которого не планировал.

Политическая группа может стать наследником катастрофы, не будучи ее первоначальным организатором.

Поэтому логика:

кто выиграл, тот и уничтожил,

неприемлема.

Но не менее ошибочно считать распределение выгод несущественным.

Политические решения принимаются субъектами, оценивающими свое будущее.

Если сохранение системы уменьшает их власть, а распад увеличивает, это становится важным стимулом.

Российская политическая элита

Она получила самостоятельное государство.

Собственное президентство.

Контроль над значительной частью союзного аппарата.

Международную правопреемственность.

Возможность самостоятельно проводить экономические реформы.

Ельцин получил высшую власть без конкурирующего президента СССР.

Российские министры и чиновники — расширенную юрисдикцию.

Это была прямая политическая выгода.

Республиканские элиты

Они перестали быть подчиненными руководителями союзных субъектов.

Стали президентами, министрами и главами самостоятельных государств.

Получили контроль над ресурсами, бюджетами, границами и внешней политикой.

Для национальных обществ это могло означать суверенитет.

Для элит — одновременно резкое повышение статуса.

Одна и та же независимость могла быть народным проектом снизу и элитным проектом власти сверху.

Эти мотивы не исключали друг друга.

Хозяйственные распорядители

Они получили возможность участвовать в присвоении и перераспределении активов.

Не все стали собственниками.

Но именно руководители предприятий и связанные с ними группы часто обладали информационными и организационными преимуществами в условиях вакуума собственности. Исследования ранней приватизации подчеркивают, что ослабление государства позволило работникам, менеджерам и местным властям захватывать фактические контрольные права, а последующая приватизация закрепляла или перераспределяла эти позиции.

Новые предприниматели и финансовые посредники

Кооперативный сектор, коммерческие банки, торговые структуры и внешнеэкономические посредники получили возможность использовать различия между государственными и рыночными ценами, дефицит информации и слабость законодательства.

Это была уже не обязательно старая номенклатура.

Но без разрушения прежней системы контроля подобное быстрое накопление капитала было бы значительно сложнее.

Западные государства

Запад получил огромную геополитическую выгоду.

Исчез противостоящий военно-политический блок.

Прекратилась холодная война.

Ослабла прежняя советская система влияния.

Открылось постсоветское экономическое пространство.

Но из этого не следует, что распад был полностью спроектирован и управляем Западом.

Противник может получить выгоду от ошибок и решений другой стороны, не являясь их единственным автором.

Западная политика использовала советскую слабость.

Но союзные и республиканские элиты сами принимали решения, без которых внешнее давление не могло бы юридически прекратить государство.

Народы республик

Здесь ответ неоднозначен.

Некоторые народы получили национальную государственность, которой долго были лишены.

Возможность самостоятельно определять политический и культурный курс.

Контролировать собственный язык, границы и внешние отношения.

Это реальная историческая выгода, которую нельзя свести к манипуляции элит.

Но одновременно многие общества получили:

• разрыв хозяйственных связей;
• экономический спад;
• обесценивание сбережений;
• социальное расслоение;
• вооруженные конфликты;
• миграцию;
• разрушение привычной системы социальных гарантий.

Независимость могла быть политическим приобретением и социально-экономической катастрофой одновременно.

История не обязана укладываться в бухгалтерию с одной итоговой строкой.

Обычный советский гражданин

Он оказался наиболее слабым наследником.

Формально советская собственность принадлежала народу.

Но при разделе государства народ не получил пропорционального контроля над промышленностью, инфраструктурой, природными ресурсами и финансовыми потоками.

Гражданину выдали политическую свободу, национальное гражданство, а позднее — приватизационные механизмы различного качества.

Но структурный контроль над основными активами получили значительно более организованные группы.

Именно это различие между формальным собственником и реальным распорядителем определило постсоветское неравенство.

Советский гражданин был объявлен владельцем всего.

В момент раздела выяснилось, что он не контролирует ничего.

Яковлев: победа убеждений или измена функции

Историческая оценка Яковлева требует удерживать две противоположные истины.

Первая:

он сыграл огромную роль в освобождении советского общества от цензуры, официальной лжи и политической монополии.

Вторая:

он использовал положение внутри высшего идеологического аппарата для продвижения преобразований, несовместимых с сохранением прежней советской системы.

Можно называть это интеллектуальной честностью.

Можно — идеологической дефекцией.

Можно — переходом от реформы социализма к его отрицанию.

Но нельзя делать вид, что речь шла лишь о техническом улучшении системы.

Яковлев не просто заменял плохую пропаганду хорошей.

Он содействовал разрушению представления о партии как о законном носителе исторической истины.

После этого советская государственность должна была либо обрести совершенно новое основание, либо исчезнуть.

Нового основания создано не было.

В этом заключается его ответственность.

Не как тайного руководителя единого заговора.

Как одного из архитекторов идеологического здания, построенного на месте демонтированной советской легитимности.

Шеварднадзе: освобождение мира или одностороннее разоружение проекта

Шеварднадзе представляет еще более сложный случай.

Он сыграл значительную роль в прекращении холодной войны.

Содействовал договорам по контролю над вооружениями.

Отказу от прежней конфронтационной риторики.

Мирным изменениям в Восточной Европе.

Нежеланию удерживать советскую сферу влияния силой.

Рассекреченные документы показывают его активное участие в перестройке советской дипломатии и создании партнерства с прежними противниками.

С гуманистической точки зрения многое из этого заслуживает положительной оценки.

Государство не имеет морального права бесконечно удерживать другие общества военной угрозой.

Снижение риска ядерной войны является бесспорным достижением.

Но внешняя политика оценивается не только нравственной привлекательностью уступок.

Она должна учитывать взаимность, безопасность и сохранение переговорных ресурсов.

Критики Шеварднадзе считают, что новое мышление слишком часто превращалось в односторонний отказ от позиций без достаточной компенсации.

Даже если не принимать эту оценку полностью, следует признать результат:

СССР отказался от значительной части прежнего внешнего пространства быстрее, чем создал новую устойчивую систему собственной безопасности и международного влияния.

Восточная Европа перестала быть советской зоной контроля.

Германия объединилась.

Варшавский договор распался.

Сам Советский Союз вскоре исчез.

Шеварднадзе не подписывал Беловежское соглашение.

Но участвовал в демонтаже геополитической среды, внутри которой советская сверхдержава десятилетиями воспроизводила свой статус.

Его роль была не государственной, а внешнеполитической.

Он не разрушил СССР непосредственно.

Он помог создать мир, в котором Советский Союз больше не обладал прежней внешней идентичностью.

После распада Шеварднадзе стал руководителем независимой Грузии.

Из этого не следует, что внешнюю политику СССР он проводил ради будущей грузинской власти.

Но символизм очевиден.

Человек, содействовавший преодолению советской имперской внешней политики, оказался главой одного из государств, возникших после исчезновения Союза.

Он также стал наследником пространства, освобожденного собственным курсом.

Ельцин: революционер, уничтоживший верховную должность своего противника

Из трех фигур роль Ельцина наиболее прямая.

Он мог не создавать идеологию гласности.

Не руководить дипломатией.

Не определять всю экономическую реформу Союза.

Но именно его политический проект был непосредственно несовместим с сохранением сильного СССР.

Ельцин не просто хотел реформировать союзный центр.

Он строил независимую российскую вертикаль.

Не просто спорил с Горбачевым.

Лишал его ресурсов власти.

Не просто констатировал распад.

Подписал документ о прекращении Союза.

Его политическая победа и гибель союзного государства совпали.

Это не случайное совпадение.

Два президентства не могли долго существовать на одной территории.

Либо российская власть должна была оставаться подчиненной союзной.

Либо союзная — потерять верховенство.

Ельцин выбрал второе.

Поэтому его нельзя изображать только исполнителем исторической воли народов.

Он был самостоятельным субъектом, имевшим очевидный политический интерес.

С исчезновением СССР исчезал Горбачев.

С исчезновением Горбачева Ельцин становился бесспорным главой крупнейшего государства постсоветского пространства.

Политик получил огромную власть благодаря гибели института, который ограничивал его власть.

Это еще не юридическое доказательство предательства.

Но это исчерпывающее объяснение мотива.

Другие наследники

Три знаменитые фамилии не должны заслонять массовую структуру перехода.

Советский проект был оставлен не только высшими реформаторами.

Его оставляли:

• республиканские партийные руководители, становившиеся национальными президентами;
• директора, становившиеся владельцами и председателями корпораций;
• партийные работники, переходившие в новые администрации;
• комсомольские функционеры, создававшие коммерческие и банковские структуры;
• силовики, переориентировавшиеся на новые государства;
• внешнеторговые посредники, превращавшие доступ к экспортным потокам в капитал;
• интеллектуалы, заменявшие социалистический универсализм либеральным или национальным.

Не все эти переходы были аморальны.

Общество действительно нуждалось в новых специалистах и управленцах.

Невозможно было заменить весь аппарат миллионами людей без опыта.

Институциональная преемственность неизбежна при любом переходе.

Но именно она показывает, почему распад нельзя интерпретировать как победу общества над советской элитой.

Элита не была полностью побеждена.

Она сменила форму существования.

Сняла партийные значки.

Получила национальные флаги.

Заменила язык общественной собственности языком эффективного владельца.

Перешла из комитетов в администрации, банки и корпорации.

Советский проект погиб.

Значительная часть советского управляющего слоя пережила его.

Единство результата без единства заговора

Главный вывод главы можно сформулировать предельно точно.

Для разрушения государства не требуется, чтобы все разрушители заранее договорились.

Достаточно, чтобы действия разных групп складывались в одном направлении.

Яковлев не обязан был согласовывать каждый шаг с Ельциным.

Шеварднадзе — планировать приватизацию.

Директора предприятий — участвовать в переговорах о Германии.

Республиканские лидеры — разделять либеральную философию Яковлева.

Каждый действовал в собственной области.

Но результат соединял области:

1. коммунистическая идеология утрачивала легитимность;
2. партийный каркас утрачивал власть;
3. внешнеполитическая система утрачивала прежнее пространство;
4. республики получали суверенные институты;
5. российский центр лишал Союз его ядра;
6. общественная собственность утрачивала единого распорядителя;
7. элитные группы готовились к наследованию активов;
8. союзное государство прекращало существование.

Это не конспирологическая теория.

Это теория институциональной композиции.

В оркестре не все музыканты обязаны любить одну мелодию.

Достаточно, чтобы сыгранные ими партии образовали одну симфонию.

Симфонией конца СССР стала совокупность различных освобождений:

• освобождение слова от цензуры;
• республик от центра;
• внешней политики от конфронтации;
• предприятий от министерств;
• элиты от идеологии;
• собственности от общественного владельца;
• России от Союза.

Каждое освобождение имело собственное оправдание.

Вместе они освободили Советский Союз от возможности существовать.

Кто победил в 1991 году

Фукуяма увидел победу либеральной демократии.

Но непосредственными победителями были более конкретные субъекты.

Победили республиканские центры над союзным.

Победил Ельцин над Горбачевым.

Победила новая политическая элита над прежней партийной иерархией.

Победили фактические распорядители активов над абстрактным общественным собственником.

Победили национальные государства над советским наднациональным проектом.

Победила западная геополитическая система над советской.

Либеральная демократия присутствовала в этом процессе как язык легитимации.

Но далеко не везде стала его реальным результатом.

Многие постсоветские режимы быстро превратились в президентские автократии.

Бывшие партийные руководители сохранили власть.

Общественная собственность перешла не в идеальный конкурентный рынок свободных граждан, а во многих случаях — в системы инсайдерского контроля, политических связей и концентрированного владения. Сравнительные исследования постсоветского богатства подтверждают, что связи с советской номенклатурой в ряде стран облегчали политическое влияние и накопление собственности, хотя степень этой преемственности существенно различалась.

Следовательно, распад СССР не был простым переходом:

от тоталитаризма к демократии,
от социализма к свободному рынку,
от лжи к истине.

Он был переходом:

от одного типа элитного контроля к нескольким новым типам элитного контроля.

В некоторых странах они получили демократические ограничения.

В других — национально-авторитарную форму.

В третьих — олигархическую.

Но везде разрушение старой системы создало пространство, которое первыми заняли не абстрактные свободные граждане.

Его заняли наиболее организованные наследники.

Приговор наследникам распада

Яковлев, Шеварднадзе и Ельцин не являются взаимозаменяемыми фигурами.

Яковлев был прежде всего идеологом.

Шеварднадзе — архитектором новой внешней политики.

Ельцин — строителем российской суверенной власти и непосредственным участником юридического демонтажа Союза.

Их нельзя одинаково обвинять.

Но нельзя и полностью отделить их действия от общего результата.

Яковлев помог обществу перестать верить в советскую идеологию.

Не создал новой идеи, способной сохранить общую страну.

Шеварднадзе помог миру выйти из холодной войны.

Не создал для СССР равнозначного послевоенного места в новом порядке.

Ельцин уничтожил двоевластие.

Путем уничтожения одного из двух государств.

Хозяйственная и республиканская элита избавилась от союзных ограничений.

И получила возможность распоряжаться ресурсами уже без прежнего общественного субъекта.

Именно в этом смысле они стали наследниками.

Не обязательно потому, что желали каждого последствия.

А потому, что получили политический, идеологический или институциональный мир, созданный гибелью проекта.

Одни получили моральную репутацию освободителей.

Другие — национальную власть.

Третьи — собственность.

Четвертые — международную победу.

А советский гражданин получил объяснение, что его государство исчезло потому, что История выбрала более эффективную систему.

Это объяснение было чрезвычайно удобно наследникам.

Оно снимало с них ответственность.

Если СССР уничтожила сама История, то Яковлев только говорил правду.

Шеварднадзе только содействовал миру.

Ельцин только исполнил неизбежное.

Республиканские лидеры только приняли суверенитет.

Директора только спасли предприятия.

Новые собственники только создали рынок.

Никто не демонтировал систему.

Она просто исторически устарела.

Так фукуямовская эсхатология стала не только философией победившего Запада.

Она стала алиби постсоветских наследников.

Вместо вопроса:

кто, какими решениями и ради каких интересов разделил государство, власть и собственность?

предлагался ответ:

коммунизм проиграл соревнование Истории.

Но История не подписывала Беловежских соглашений.

Не отменяла союзные законы.

Не выводила активы.

Не учреждала национальные президентства.

Не превращала директоров во владельцев.

Это делали люди.

Люди с должностями.

С полномочиями.

С убеждениями.

С обидами.

С амбициями.

С интересами.

И с будущим, которое во многих случаях начиналось именно там, где заканчивался Советский Союз.

Поэтому вопрос о выгоде не является конспирологией.

Он является классическим вопросом политического анализа.

Кому стало лучше после изменения порядка?

Ответ не доказывает единого замысла.

Но обнаруживает структуру стимулов.

Советский проект был уничтожен не только своими врагами.

Его оставили собственные идеологи.

Освободили от внешней сферы собственные дипломаты.

Лишили ядра собственные республиканские руководители.

Разделили его имущество собственные распорядители.

И после этого объявили, что государство пало под тяжестью объективных законов истории.

Фукуяма увидел в распаде СССР всемирный философский эксперимент.

Но эксперимент имел заинтересованных лаборантов.

Одни меняли формулу.

Другие отключали оборудование.

Третьи делили лабораторию.

Четвертые получали патенты на ее содержимое.

А когда работа была закончена, миру предъявили результат:

социализм не выдержал проверки.

Нет.

Проверка была сорвана.

Система имела реальные дефекты.

Но приборы разбирали те, кому предстояло унаследовать помещение.

Именно поэтому гибель советского проекта доказывает не конец истории.

Она доказывает другое:

элита способна пережить собственную идеологию, собственное государство и собственные обещания, если вовремя переоформит власть в наследство.

*******

Глава 14. Почему распад СССР ничего не доказал

Фраза «распад СССР ничего не доказал» нуждается в немедленном уточнении.

Разумеется, распад Советского Союза доказал многое.

Он доказал, что конкретное государство может потерять способность к самосохранению.

Что централизованная хозяйственная система способна накопить тяжелые структурные противоречия.

Что политическая либерализация без новой институциональной архитектуры может привести не к обновлению, а к параличу.

Что федерация распадается, когда ее субъекты перестают признавать верховенство центра.

Что идеология умирает быстрее, если в нее перестают верить собственные распорядители.

Что элитная дефекция способна превратить кризис в государственную катастрофу.

Что общественная собственность остается беззащитной, когда общество не обладает реальными механизмами контроля над теми, кто распоряжается ею от его имени.

Что реформатор может освободить силы, которыми не сумеет управлять.

Что политический класс способен пережить гибель государства, переоформив свои полномочия в новую власть и собственность.

Все это распад СССР действительно доказал.

Но он не доказал того, что приписала ему либеральная эсхатология.

Он не доказал невозможность социализма вообще.

Не доказал окончательное превосходство капитализма.

Не доказал неразрывность рынка и либеральной демократии.

Не доказал, что общественная собственность всегда неэффективна.

Не доказал, что стратегическое планирование исторически обречено.

Не доказал, что западная институциональная модель является последней возможной формой общества.

И тем более не доказал конец истории.

В отношении главного вывода Фукуямы распад СССР не доказал ничего.

Он предоставил эффектный исторический образ.

Красный флаг был спущен.

Союзное государство прекратило существование.

Главный идеологический и геополитический соперник Запада исчез.

Этого оказалось достаточно, чтобы сложная причинная цепочка была заменена одним торжественным силлогизмом:

СССР был социалистическим государством.
СССР распался.
Следовательно, социализм потерпел окончательное поражение.
Капитализм остался.
Следовательно, капитализм победил.
Либеральная демократия связана с капитализмом.
Следовательно, либеральная демократия является финальной формой.
Значит, история закончилась.

Ни один переход в этой цепочке не является логически необходимым.

Но историческая драматургия была настолько сильна, что логика показалась излишней.

Победителю не потребовалось проводить соревнование.

Он просто поднял кубок над руинами противника.

1. Поражение конкретной модели и судьба социализма вообще

Советский Союз представлял не социализм вообще, а конкретную историческую модель социалистического устройства.

Эта модель обладала определенными характеристиками:

• преимущественно государственной собственностью на средства производства;
• централизованным директивным планированием;
• административным распределением значительной части ресурсов;
• политической монополией одной партии;
• ограниченной хозяйственной автономией предприятий;
• слабой ролью рыночных цен;
• бюрократической системой согласования решений;
• высокой долей военно-промышленного комплекса;
• идеологическим контролем над информацией;
• федеративной структурой, фактически удерживаемой партийной вертикалью.

Именно эта комбинация возникла в определенных исторических условиях.

Она была сформирована революцией, гражданской войной, ускоренной индустриализацией, внешней угрозой, мобилизационной экономикой, мировой войной, послевоенным восстановлением и глобальным военно-политическим противостоянием.

Советская модель не была чистым воплощением абстрактной идеи общественной собственности.

Она была специфическим способом организации общества, возникшим под давлением чрезвычайных обстоятельств.

Поэтому ее поражение непосредственно доказывает только ограниченность этой конкретной модели в конкретной исторической среде.

Чтобы перейти от нее к социализму вообще, необходимо установить, что все возможные социалистические системы обязательно должны обладать теми же свойствами.

Но почему общественная собственность обязательно требует однопартийной власти?

Почему стратегическое планирование обязательно должно быть директивным и тотальным?

Почему социальное равенство обязательно связано с административным подавлением информации?

Почему ограничение частного капитала непременно требует уничтожения конкуренции?

Почему долгосрочное общественное целеполагание невозможно совместить с автономией предприятий, кооперативами, рынками и политическим плюрализмом?

Почему система, основанная на общественном контроле над ключевыми ресурсами, обязана воспроизводить советскую бюрократическую иерархию?

Из распада СССР этого не следует.

Один экземпляр не исчерпывает класс

Если потерпел катастрофу один тип самолета, это может доказать дефект его конструкции.

Но не невозможность авиации.

Если рухнул один банк, это не доказывает невозможность банковской системы.

Если распалась капиталистическая страна, никто не объявляет, что частная собственность опровергнута навсегда.

Если парламентская республика становится диктатурой, либерализм не признается логически невозможным.

Но к советскому социализму был применен иной стандарт.

Поражение конкретного государства превратили в приговор всему классу возможных посткапиталистических систем.

Это все равно что после гибели одного корабля объявить море принципиально несудоходным — и одновременно вручить вечную монополию производителю конкурирующего судна.

Для подобного обобщения требовалось бы доказать:

1. что советская система была единственно возможной формой социализма;
2. что причины ее распада вытекали именно из общественной собственности, а не из сочетания экономических, политических и федеративных факторов;
3. что никакая модификация механизмов управления не могла устранить ее недостатки;
4. что рынок способен существовать только внутри капитализма;
5. что планирование несовместимо с эффективностью в любых технологических условиях;
6. что новые информационные технологии никогда не позволят создавать более гибкие формы координации;
7. что общественный контроль над стратегическими ресурсами неизбежно ведет к политическому авторитаризму.

Ничего подобного распад СССР не доказал.

Социализм — не название одного государства

Термин «социализм» охватывает множество различных идей.

Общественную собственность.

Кооперативное владение.

Самоуправление работников.

Стратегическое государственное планирование.

Социальное перераспределение.

Демократический контроль над инвестициями.

Ограничение наследуемого экономического господства.

Подчинение производства общественным целям.

Различные сочетания рынка и плана.

Даже западные капиталистические общества давно включают элементы, исторически связанные с социалистической критикой:

• прогрессивное налогообложение;
• государственное образование;
• социальное страхование;
• общественное здравоохранение;
• регулирование труда;
• государственное финансирование науки;
• стратегическое управление инфраструктурой;
• перераспределение доходов;
• антимонопольную политику.

Это не превращает их в социалистические государства.

Но показывает, что капитализм и социализм не существуют как герметически изолированные вещества.

Реальные системы заимствуют механизмы друг у друга.

Следовательно, распад СССР не мог означать исчезновения социалистического начала.

Он означал поражение одной его политико-институциональной сборки.

Либеральный триумфализм совершил подмену:

Советская модель потерпела поражение.

было превращено в:

Социалистический принцип исторически невозможен.

А затем:

Раз социалистический принцип невозможен, капиталистический принцип окончателен.

Но отрицание одного варианта не доказывает истинность другого.

Если один ответ в задаче неверен, это не означает, что соседний ответ автоматически верен.

Тем более не означает, что новых ответов больше не существует.

Позднесоветская экономика уже не была устойчивой исходной моделью

Есть и более глубокая проблема.

К моменту распада СССР советская хозяйственная система уже находилась в процессе внутреннего разрушения и противоречивой трансформации.

Старая плановая дисциплина ослабевала.

Самостоятельность предприятий расширялась.

Кооперативная и частнопредпринимательская деятельность развивалась.

Республиканские органы удерживали ресурсы.

Центр терял финансовые возможности.

Денежное предложение и товарная масса расходились.

Регулируемые и свободные цены сосуществовали.

Права собственности становились неопределенными.

Следовательно, последние результаты советской экономики нельзя считать результатами стабильной модели классического централизованного социализма.

Но нельзя считать их и результатами полноценного рынка.

Перед нами была переходная система, в которой старые механизмы уже не обеспечивали координацию, а новые еще не обеспечивали ответственность.

Если экспериментальный объект изменяется во время измерения, исследователь обязан учитывать это изменение.

Либеральная интерпретация поступила иначе.

Все провалы переходного периода были записаны на счет социализма.

Все будущие успехи рынка — на счет капитализма.

Переход использовался как односторонний бухгалтерский механизм.

Убытки оставались у старой системы.

Активы передавались новой.

Поражение не равно невозможности

Система может проиграть, оставаясь принципиально возможной.

Она может проиграть из-за неудачной реализации.

Из-за неправильной последовательности реформ.

Из-за внешнего давления.

Из-за слабости институтов.

Из-за ошибок руководства.

Из-за утраты общественной поддержки.

Из-за элитной дефекции.

Из-за сочетания всех этих факторов.

Чтобы доказать невозможность принципа, недостаточно показать поражение его исторического носителя.

Нужно показать, что любой носитель с необходимостью воспроизведет тот же результат.

Распад СССР такого закона не обнаружил.

Он продемонстрировал историческую конечность Советского Союза.

Но конечность государства — не конечность идеи.

Фукуяма превратил могилу одного проекта в свидетельство о смерти всех его возможных потомков.

Свидетельство было выписано без осмотра.

2. Ошибка чрезмерного обобщения

Чрезмерное обобщение возникает тогда, когда вывод распространяется значительно дальше, чем позволяют исходные данные.

В случае распада СССР обобщение происходило поэтапно.

Каждый этап казался небольшим.

Совокупный переход был колоссальным.

Первый шаг: от кризиса СССР к поражению советской модели

Этот вывод в основном обоснован.

Позднесоветская модель действительно не сумела сохранить экономическую устойчивость, политическую легитимность и государственное единство.

Можно спорить о весе отдельных причин.

Но факт системного поражения отрицать невозможно.

Второй шаг: от поражения советской модели к поражению социализма

Этот переход уже требует доказательств.

Советский строй был одной формой социализма, а не всеми возможными формами.

Следовательно, обобщение расширяет объект вывода.

Третий шаг: от поражения социализма к победе капитализма

Даже если бы все формы социализма были опровергнуты, это не означало бы автоматической победы капитализма.

Могли существовать иные системы, не совпадающие ни с советским социализмом, ни с западным капитализмом.

Пространство возможностей не состоит из двух клеток.

Четвертый шаг: от победы капитализма к победе либеральной демократии

Рынок способен сочетаться с различными политическими режимами.

Исторически капиталистическая экономика существовала рядом с ограниченным избирательным правом, колониальными империями, военными диктатурами и авторитарными государствами.

Следовательно, экономический успех рынка сам по себе не доказывает либеральную демократию.

Пятый шаг: от победы либеральной демократии к ее финальности

Даже сравнительное превосходство над известными моделями не доказывает невозможность будущей более высокой формы.

Именно здесь эмпирическое обобщение превращается в метафизику.

Логическая цепочка выглядит так:

Кризис позднесоветской модели
→ невозможность социализма
→ окончательная победа капитализма
→ необходимая связь капитализма и либеральной демократии
→ невозможность более высокой политической формы
→ конец истории.

На каждом переходе увеличивается объем вывода.

Но новых доказательств не прибавляется.

В основании остается одно событие — распад СССР.

Это интеллектуальная пирамида, построенная на одной исторической плите.

От существовавшего к возможному

Главная ошибка Фукуямы состоит в подмене множества существовавших систем множеством всех возможных систем.

Он исследует то, что было известно к концу XX века:

• либеральную демократию;
• фашизм;
• коммунизм;
• национализм;
• теократические проекты;
• различные формы авторитаризма.

После поражения главных конкурентов либеральный порядок объявляется финальным.

Но список известных систем не является полным каталогом политического будущего.

Различие между ними принципиально:

существовавшее — то, что история уже создала;

возможное — то, что разум еще способен создать.

Исторический опыт может доказать недостатки существовавших моделей.

Он не способен заранее исчерпать множество возможных.

Чтобы доказать финальность либеральной демократии, требовалось бы не только знать прошлое.

Нужно знать границы политического творчества.

Границы технологий.

Границы изменения человеческой природы.

Границы коллективного разума.

Границы будущих форм собственности и координации.

Фукуяма этого знания не имел.

Но выдал отсутствие альтернативы в собственной эпохе за отсутствие альтернативы в бытии.

Ошибка победившей выборки

Есть еще одна форма чрезмерного обобщения.

Победитель склонен считать собственные свойства причиной победы, а свойства проигравшего — причиной поражения.

Запад сохранился.

Следовательно, рынок, демократия и частная собственность обеспечили его выживание.

СССР распался.

Следовательно, планирование, социализм и общественная собственность вызвали его гибель.

Но реальные исторические системы обладают множеством характеристик.

Западные государства также использовали:

• масштабное государственное регулирование;
• военное планирование;
• стратегическое финансирование технологий;
• протекционизм;
• государственные закупки;
• перераспределение;
• общественную инфраструктуру;
• монетарную и бюджетную координацию.

Советский Союз, в свою очередь, обладал:

• многонациональной федеративной структурой;
• однопартийным режимом;
• мобилизационной идеологией;
• огромной военной нагрузкой;
• зависимостью от административной вертикали;
• слабой институциональной обратной связью;
• конфликтом союзного и республиканских суверенитетов.

Почему причиной поражения объявляется именно общественная собственность, а не политическая монополия?

Почему именно планирование, а не неспособность реформировать федерацию?

Почему социализм вообще, а не элитная дефекция?

Ответ определяется не строгим выделением причинной переменной.

Он определяется идеологическим интересом интерпретатора.

Победитель выбирает из множества собственных характеристик наиболее привлекательные и объявляет их причиной успеха.

Из множества характеристик противника выбирает наиболее идеологически чуждые и объявляет причиной поражения.

Так история превращается в рекламу.

Катастрофа как доказательство чужой сущности

Чрезмерное обобщение удобно еще и потому, что снимает необходимость изучать механизм катастрофы.

Если СССР распался потому, что социализм ложен, больше не нужно подробно исследовать:

• последовательность реформ;
• конфликт Горбачева и Ельцина;
• войну законов;
• бюджетную дезинтеграцию;
• национальные движения;
• августовский путч;
• Беловежские соглашения;
• переход элитной лояльности;
• разрушение общей собственности.

Все эти факторы становятся второстепенными проявлениями фундаментальной исторической несостоятельности.

Но объяснение, которое заранее знает сущность поражения, рискует не объяснить само поражение.

«Социализм рухнул, потому что социализм неэффективен» — не причинный анализ.

Это повторение вывода другими словами.

Чтобы объяснение было содержательным, оно должно показать:

• какие конкретные механизмы создавали неэффективность;
• почему они не были исправлены;
• как экономический кризис превратился в государственный распад;
• какие решения изменили траекторию;
• почему одни институты сохранились, а другие исчезли.

Фукуямовскому триумфализму эта работа мешала.

Чем подробнее исследовался распад, тем меньше он напоминал чистый приговор социализму.

3. Государственный крах как неравный исторический тест

Сравнение двух систем было неравным не потому, что Советскому Союзу обязательно следовало предоставить особые оправдания.

Оно было неравным потому, что сравнивались разные типы объектов в разных состояниях.

Западная система оценивалась как продолжающийся институциональный порядок.

Советская — в момент разрушительной трансформации.

Капитализм оценивался через наиболее успешные развитые государства.

Социализм — через переживающий кризис СССР.

Либеральный идеал — по своим принципам.

Советская реальность — по своим худшим результатам.

Такое соревнование напоминает забег, в котором одного участника оценивают по лучшему результату всей его спортивной школы, а другого — после травмы, смены тренера и распада команды.

Разные стартовые условия

Советский Союз возник не в условиях мирного институционального проектирования.

Он вышел из мировой войны, революции и гражданской войны.

Прошел ускоренную индустриализацию.

Пережил катастрофические репрессии.

Понес колоссальные потери во Второй мировой войне.

Затем оказался в длительном военно-политическом противостоянии с группой наиболее развитых капиталистических государств.

Это не оправдывает собственные преступления и ошибки советской власти.

Но делает сравнение сложнее, чем проверка двух абстрактных экономических учебников.

Западные государства также проходили войны, кризисы и внутренние конфликты.

Но их институциональная эволюция происходила при других исторических условиях, с иным доступом к капиталам, технологиям, колониальным ресурсам и мировым рынкам.

Историческое сравнение возможно.

Лабораторная чистота — нет.

Разные критерии успеха

Советская система оценивала себя по способности:

• индустриализировать страну;
• обеспечить оборону;
• победить в войне;
• создать научно-техническую базу;
• обеспечить массовое образование;
• гарантировать занятость;
• ограничить имущественное неравенство;
• предложить глобальную альтернативу капитализму.

Западная система оценивалась по:

• уровню потребления;
• экономической инновационности;
• индивидуальной свободе;
• политической конкуренции;
• качеству товаров;
• способности адаптироваться;
• росту производительности.

Нельзя честно сравнивать системы, выбрав только критерии одной из них.

Если главной ценностью является ассортимент потребительских товаров, поздний СССР очевидно проигрывает.

Если главным критерием является отсутствие безработицы или меньшая имущественная поляризация, сравнение становится иным.

Если учитываются политические права, либеральные демократии получают решающее преимущество.

Если способность мобилизовать ресурсы для индустриализации в кратчайший срок — советская модель демонстрирует определенную силу.

Сложная система не может быть оценена по единственному показателю.

Но либеральный триумфализм создал интегральный критерий, в котором капиталистический Запад заранее выглядел победителем:

индивидуальная свобода плюс рыночная эффективность плюс равное признание.

Этот критерий нормативно значим.

Но он не является нейтральным измерительным прибором Истории.

Один участник реформировался во время теста

В конце 1980-х годов СССР не просто функционировал и демонстрировал результаты.

Он одновременно менял:

• экономические стимулы;
• политические институты;
• идеологический режим;
• федеративные отношения;
• внешнюю политику;
• структуру власти.

Иными словами, участник соревнования во время финишного отрезка разбирал собственную машину и пытался заменить двигатель.

Сравнивать его результат со стабильным конкурентом можно.

Но нельзя считать итог чистым тестом исходной конструкции.

Если переход оказался провальным, это может свидетельствовать:

• о слабости старой системы;
• о неверной модели реформ;
• о плохой последовательности;
• о конфликте элит;
• о неспособности создать новые институты;
• о сочетании этих факторов.

Выбрать только первый пункт — значит подменить исследование выводом.

Запад не проходил симметричную проверку

Предположим, что в конце холодной войны западные государства одновременно:

• отменили собственные конституционные механизмы;
• разрушили налоговые системы;
• передали суверенитет регионам;
• демонтировали центральные партии;
• сделали права собственности неопределенными;
• разделили общую валюту;
• допустили конфликт двух президентов;
• начали приватизацию государственной инфраструктуры;
• прекратили действие общих законов.

И после этого пережили глубокий кризис.

Можно ли было бы считать его чистым доказательством неэффективности капитализма?

Очевидно, нет.

Исследователи говорили бы о провале реформ, конституционном кризисе и институциональном разрушении.

Именно так следует рассматривать СССР.

Но к проигравшему применяется сущностное объяснение.

К победителю — институциональное.

Если капиталистическая система терпит кризис, анализируются ошибки политики.

Если социалистическая система терпит кризис, объявляется ошибкой сама идея.

Это не историческая симметрия.

Это привилегия победителя.

После распада тест не завершился

Особенно важно, что результаты перехода к капитализму не подтвердили мгновенно триумфальную схему.

Распад общего хозяйственного пространства сопровождался тяжелым спадом, инфляцией, социальным расслоением, обесцениванием сбережений и кризисом институтов.

Это не доказывает превосходство советской системы.

Переходные издержки сами по себе не оправдывают прежний порядок.

Но они показывают, что замена социалистических институтов рыночными не была автоматическим переходом от неэффективности к эффективности.

Возникновение рынка требовало:

• права;
• доверия;
• конкуренции;
• ясной собственности;
• финансовой дисциплины;
• социальной защиты;
• независимого суда;
• эффективного государства.

Если этих институтов не было, приватизация могла производить не свободную конкуренцию, а инсайдерское присвоение.

Таким образом, капитализм также не являлся самодействующей машиной исторического спасения.

Ему требовалась политическая и правовая архитектура.

Но именно эту сложность либеральная эсхатология стирала.

Социализм якобы рухнул под тяжестью собственной сущности.

Капитализму же разрешалось объяснять собственные провалы несовершенством институтов.

Неравенство теста сохранялось и после финиша.

4. От советской катастрофы к либеральному триумфализму

Историческое событие становится политическим мифом, когда из него извлекают больше смысла, чем содержится в его причинной структуре.

Распад СССР был превращен именно в такой миф.

Его повествование выглядело почти религиозно.

Существовали две мировые системы.

Одна основывалась на свободе.

Другая — на принуждении.

Одна уважала рынок.

Другая пыталась заменить его бюрократией.

Одна признала индивидуальность.

Другая подавляла ее коллективизмом.

История устроила им длительное испытание.

Свободная система выжила.

Несвободная рухнула.

Следовательно, История открыла свою истину.

Это чрезвычайно сильный нарратив.

В нем есть важная доля правды.

Либеральные демократии действительно обладали большей политической свободой, лучшей информационной обратной связью и более гибкими экономическими механизмами, чем позднесоветская система.

Рынки действительно эффективнее централизованной бюрократии обрабатывали многие виды информации.

Политическая конкуренция действительно позволяла менять правительства, не ликвидируя государство.

Но из этих преимуществ не следует эсхатологический вывод.

Сравнительное преимущество превратилось в абсолютную окончательность посредством триумфализма.

Победитель универсализирует собственный опыт

После распада СССР Запад оказался в уникальном положении.

Его институты больше не были одной из двух великих мировых моделей.

Они стали восприниматься как общая норма модерности.

Рынок перестал быть западным механизмом.

Он стал экономической рациональностью как таковой.

Либеральная демократия перестала быть историческим продуктом определенных обществ.

Она стала универсальной формой политической зрелости.

Западная траектория перестала быть одной траекторией.

Она стала будущим остальных.

Это и есть либеральный триумфализм.

Он не просто утверждает:

наша система победила главного противника.

Он утверждает:

наша система выражает общую логику истории.

Первое положение относится к политическому результату.

Второе — к метафизике.

Фукуяма предоставил метафизику победителю.

Поражение противника как самооправдание

Либеральный порядок не обязан был доказывать собственную безупречность.

Достаточно было показать несостоятельность противника.

Советский дефицит оправдывал рынок.

Политическая цензура — либеральную свободу.

Партийная монополия — политическую конкуренцию.

Распад государства — устойчивость западных институтов.

Слабости противника превращались в достоинства победителя.

Это психологически понятно.

Если одна система подавляла свободу, ее поражение усиливает доверие к свободе.

Если одна система не обеспечивала потребительского благополучия, ее поражение усиливает доверие к рынку.

Но такая отрицательная аргументация имеет предел.

Из того, что советская цензура была плоха, не следует, что современная медиальная система идеальна.

Из того, что государственное планирование было негибким, не следует, что рынок способен решать все общественные задачи.

Из того, что партийная монополия подавляла конкуренцию, не следует, что электоральная демократия является последней возможной формой коллективного разума.

Противник может быть неправ.

Победитель от этого не становится окончательным.

Триумфализм как отказ от самокритики

Объявление конца истории опасно прежде всего для самого победителя.

Пока система считает себя исторической, она способна признавать ограничения и искать преобразования.

Когда она объявляет себя финальной, ее недостатки начинают интерпретироваться как технические отклонения.

Неравенство — недостаточная корректировка рынка.

Кризис представительства — необходимость улучшить процедуры.

Отчуждение — проблема образования и коммуникации.

Краткосрочность политики — несовершенство электорального цикла.

Неспособность формулировать цивилизационные цели — вопрос менеджмента.

Но что, если недостатки относятся не к исполнению, а к самой структуре?

Что, если рынок плохо оценивает долгосрочные экзистенциальные риски?

Что, если представительная демократия не приспособлена к управлению технологическими процессами столетнего масштаба?

Что, если частная концентрация знаний и вычислительных мощностей создает новый тип господства?

Что, если труд перестает быть главным источником стоимости?

Что, если субъектом политики становится не только человек?

Либеральный триумфализм затрудняет постановку этих вопросов, потому что заранее объявляет фундаментальные принципы решенными.

Победитель, получивший кубок вечности, перестает тренироваться.

Катастрофа как рекламная кампания

Распад СССР стал идеальной рекламой либерального порядка.

Не потому, что все причинные механизмы подтверждали либеральную теорию.

А потому, что визуальный образ был безупречен.

Пустые магазины.

Политический хаос.

Спуск флага.

Растерянный президент.

Независимые республики.

Победивший Запад.

Историческое событие предоставило драматургию, которую невозможно было создать теоретическим трактатом.

Фукуяме оставалось дать ей название.

Он это сделал.

«Конец истории» превратил распад соперника в окончательное доказательство победителя.

Но эффектный финальный кадр не заменяет причинного анализа.

Кадр показывает, кто остался стоять.

Не показывает, почему он должен стоять вечно.

5. Кубок победителя, врученный без соревнования

Чтобы вручить кубок, необходимо знать:

• кто участвовал;
• по каким правилам;
• по каким критериям;
• где финиш;
• кто судит;
• завершено ли соревнование.

В фукуямовской версии ни одно из этих условий не было выполнено полностью.

Список участников был неполным

В соревновании участвовали только исторически существовавшие системы XX века.

Будущие формы не могли выйти на старт, потому что еще не были созданы.

Но победитель был объявлен последним победителем всех времен.

Это соревнование, в котором отсутствие будущих участников принимается за их поражение.

Правила определял победитель

Критериями высоты стали свобода личности, равное признание, рынок и политическая демократия.

Эти ценности значимы.

Но их конкретное либеральное толкование уже благоприятствует либеральному порядку.

Если альтернативная система ставит выше долгосрочное выживание, когнитивное развитие или творческое восхождение, она обязана сначала доказать соответствие либеральным критериям.

Победителя нужно победить на его поле.

Его мячом.

По его правилам.

С его судьями.

Финишная линия отсутствовала

Когда именно соревнование завершилось?

В 1989 году?

В 1991-м?

После исчезновения СССР?

После мирового распространения демократии?

Конец истории невозможно датировать.

Следовательно, и церемония награждения была проведена до официального финиша.

Судья был заинтересован

Либеральная философия оценивала либеральную демократию по либеральной шкале.

История была объявлена судьей.

Но говорил от ее имени победитель.

Это напоминает судебный процесс, в котором обвинитель пишет закон, назначает судью и после приговора получает имущество подсудимого.

Соревнование не было симметричным

Советская модель проходила испытание в состоянии хозяйственного кризиса, политической реформы, федеративного распада и элитной дефекции.

Западная — в состоянии институциональной преемственности и геополитического подъема.

Сравнение результатов возможно.

Но объявлять его чистым тестом двух принципов нельзя.

Победителю разрешили продолжить эволюцию

Советский социализм оценивался по конкретной форме, существовавшей к концу XX века.

Либеральная демократия — как идеал, способный бесконечно совершенствоваться.

Если социализм имеет дефект, дефект относится к социализму.

Если либерализм имеет дефект, это недостаточно развитый либерализм.

Социализм судят по реализации.

Либерализм — по обещанию.

При такой процедуре результат известен заранее.

Кубок оказался переходящим, но его объявили вечным

Даже если признать, что либерально-капиталистическая система победила в соревновании конца XX века, из этого следует только относительное историческое лидерство.

Лидерство может сохраняться десятилетиями.

Может стать основой следующего порядка.

Может включить в себя достижения противников.

Но относительный победитель не становится абсолютным финалом.

Римская империя была победителем своей эпохи.

Не стала последней формой государственности.

Феодальный порядок господствовал столетиями.

Не стал концом экономики.

Индустриальный капитализм преобразовал мир.

Не обязан быть последней организацией производства.

История знает множество кубков.

Не знает вечного обладателя.

Что распад СССР действительно доказал

Чтобы избежать зеркального догматизма, необходимо сформулировать положительные выводы.

Распад Советского Союза действительно показал ограниченность ряда советских институтов.

Он доказал опасность информационной закрытости

Система, скрывающая проблемы, теряет способность исправлять их до кризиса.

Цензура защищает власть от критики.

Но одновременно защищает ошибки от исправления.

Он доказал слабость гиперцентрализации

Центр не способен эффективно перерабатывать всю хозяйственную информацию сложного общества.

Чем выше сложность экономики, тем дороже административные ошибки.

Он доказал необходимость реальной ответственности

Предприятие, министерство и республика не могут получать самостоятельность без ответственности за последствия собственных решений.

Он доказал уязвимость общественной собственности без общественного контроля

Если имущество объявлено народным, но народ не способен контролировать распорядителей, собственность фактически принадлежит бюрократии.

Он доказал опасность зависимости государства от одной партии

Когда партия теряет легитимность, государство не должно исчезать вместе с ней.

Советские институты были слишком тесно слиты с КПСС.

Он доказал необходимость ясного федеративного договора

Многонациональное государство не может устойчиво существовать на неопределенности суверенитета.

Он доказал значение элитной лояльности

Государство не сохраняется, если его руководители строят будущее за пределами общего проекта.

Он доказал необходимость модели перехода

Нельзя разрушать старую систему управления до создания новой.

Но ни один из этих уроков не является доказательством финальности либерального капитализма.

Напротив, многие из них могут быть использованы при проектировании будущих посткапиталистических систем.

Будущая система должна быть:

• информационно открытой;
• институционально гибкой;
• политически подотчетной;
• способной сочетать планирование и децентрализованную инициативу;
• защищенной от приватизации общественных функций элитой;
• основанной на ясном распределении ответственности;
• способной к мирной смене руководства;
• обладающей механизмами самокоррекции.

Советский крах не запретил новое строительство.

Он оставил список инженерных ошибок.

Только либеральная эсхатология превратила технический отчет о катастрофе в запрет на архитектуру.

Ни капитализм, ни социализм не прошли окончательного экзамена

Особенно важно не заменить один финализм другим.

Критика Фукуямы не означает, что социализм был тайно совершенной системой, уничтоженной исключительно предателями.

Советская модель имела фундаментальные недостатки.

Не смогла создать эффективные механизмы самокоррекции.

Зависела от идеологической монополии.

Слабо стимулировала инновации в значительной части гражданской экономики.

Подавляла политическую свободу.

Производила бюрократическое отчуждение.

Ограничивала общество, от имени которого управляла собственностью.

Но признание этого не требует признания капитализма окончательным.

Капитализм также не разрешил фундаментальных противоречий.

Он производит:

• концентрацию собственности;
• циклическую нестабильность;
• отчуждение труда;
• зависимость политики от капитала;
• краткосрочную ориентацию;
• коммерциализацию знаний и внимания;
• неравный доступ к развитию способностей;
• слабую способность учитывать долгосрочные риски;
• превращение человеческих желаний в объект индустриального управления.

Социализм проиграл один великий исторический раунд.

Капитализм выиграл его.

Но оба остаются системами второй нооформации.

Оба организуют труд.

Оба строятся вокруг производства, распределения и потребления.

Оба принимают современного человека как относительно неизменный субъект.

Один делает ставку на общественную координацию.

Другой — на частную инициативу и рынок.

Но ни один не отвечает полностью на вопросы грядущей эпохи:

• как организовать посттрудовую экономику;
• кому принадлежат созданные формы разума;
• как управлять автоэволюцией;
• как измерять ценность открытия новых пространств возможного;
• как согласовывать индивидуальную свободу с цивилизационными целями;
• какие права имеют нечеловеческие субъекты;
• как строить институты для разумов иной продолжительности и мощности.

Следовательно, даже честная победа капитализма над советской моделью не могла завершить историю.

Она завершила соревнование двух систем, находившихся на одном этаже.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Либеральный кубок как приз за отсутствие соперника

К началу 1990-х годов либеральная демократия действительно оказалась без равного универсального конкурента.

Это факт.

Но отсутствие соперника может означать две вещи.

Первая возможность:

победитель действительно достиг окончательной формы.

Вторая:

старый соперник исчез, а новый еще не возник.

Фукуяма выбрал первую интерпретацию.

Но не доказал, почему вторая невозможна.

Именно здесь весь либеральный триумфализм сводится к одной ошибке:

исторический вакуум был принят за метафизическую полноту.

После распада СССР пространство альтернатив опустело.

Запад решил, что оно закрыто.

Но пустая сцена не означает окончания театра.

Она может означать смену декораций.

Антракт.

Подготовку следующего акта.

Актеров, которые еще не вышли.

Фукуяма увидел отсутствие конкурента и назвал его отсутствием будущего.

Распад как начало, а не конец

Уничтожение Советского Союза не закрыло исторический вопрос.

Оно открыло несколько новых.

Можно ли соединить рынок с общественным контролем над стратегическими ресурсами?

Возможна ли демократия, способная к долгосрочному цивилизационному планированию?

Как предотвратить превращение государственной собственности в собственность бюрократии?

Как предотвратить превращение частной собственности в наследуемую политическую власть?

Можно ли создать федерацию, основанную не на принуждении и не на распаде, а на многоуровневом суверенитете?

Как организовать общество после утраты трудом центрального экономического значения?

Как оценивать вклад творца, открывающего новое пространство возможностей?

Какие институты понадобятся человеку, способному изменять самого себя?

На эти вопросы не ответил ни советский социализм, ни победивший капитализм.

Поэтому 1991 год был не концом исторического поиска.

Он был освобождением пространства для нового поиска — хотя победитель предпочел объявить пространство закрытым.

Приговор либеральному триумфализму

Распад СССР доказал поражение СССР.

Это много.

Но не все.

Он доказал провал позднесоветской модели.

Но не невозможность всех форм социализма.

Доказал неспособность конкретной элиты реформировать конкретную систему.

Но не неспособность человечества создавать посткапиталистические системы.

Доказал сравнительное преимущество Запада в конце XX века.

Но не вечность западной модели.

Доказал исчезновение главного конкурента либеральной демократии.

Но не невозможность нового конкурента.

Доказал конец одной эпохи.

Но не конец истории.

Фукуяма совершил интеллектуальную подмену масштаба.

Он взял ограниченный исторический результат и превратил его в универсальный закон.

Поражение одного государства — в поражение идеи.

Поражение идеи — в победу противоположной идеи.

Победу противоположной идеи — в ее окончательность.

Окончательность — в запрет на новое будущее.

Так из руин Советского Союза была построена либеральная Вавилонская башня.

Но фундамент состоял из чрезмерного обобщения.

А такие башни падают не потому, что их штурмуют враги.

Они падают под весом собственного вывода.

Кубок без соревнования

Капитализм получил кубок, потому что его главный соперник разрушился.

Либеральная демократия получила кубок, потому что капитализм был объявлен неотделимым от нее.

Фукуяма получил кубок пророка, потому что вовремя описал настроение победителей.

Но соревнование не было завершено.

Участники будущего не появились.

Критерии определил победитель.

Финишную линию не обозначили.

Судья говорил голосом одной стороны.

А проигравший не просто проигрывал — его разбирали собственные распорядители.

Это была церемония награждения без завершенного чемпионата.

Победитель поднял кубок.

Фотографии обошли мир.

Оркестр сыграл гимн.

И только потом выяснилось, что соревнование продолжается.

Причем следующая дисциплина будет совсем другой.

Не капитализм против социализма.

Не рынок против плана.

Не либеральная демократия против советской партийной системы.

Следующий спор будет о том, способен ли разум сознательно создать более высокий тип самого себя и какие общественные формы потребуются для этого восхождения.

Ни СССР, ни Запад конца XX века к такому соревнованию не были готовы.

Поэтому распад Советского Союза не завершил историю.

Он завершил лишь одну предварительную квалификацию.

Фукуяма принял победителя отборочного турнира за последнего чемпиона Вселенной.

История не обязана спорить.

Она просто назначает следующий матч.

********

Часть IV. Капитализм, социализм и китайский тупик конвергенции

Глава 15. Капитализм не равен либеральной демократии

Одна из важнейших подмен в концепции Фукуямы совершается почти незаметно.

Сначала доказывается сравнительная эффективность рынка.

Затем успех рынка приписывается капитализму.

После этого капитализм связывается с либеральной демократией.

Наконец, экономическая жизнеспособность капитализма превращается в свидетельство политической окончательности либерального государства.

Логическая цепочка выглядит привычно:

рынок эффективнее централизованного планирования;
капитализм основан на рынке;
либеральная демократия сочетается с капитализмом;
следовательно, экономическая модернизация ведет к либеральной демократии.

Но последний вывод не следует из предыдущих.

Рынок не равен капитализму.

Капитализм не равен политической свободе.

Политическая свобода не равна конкретной форме представительной демократии.

А эффективность хозяйственного механизма не доказывает окончательности политического режима, при котором этот механизм в отдельных странах достиг наибольшего успеха.

Фукуяма достаточно образован, чтобы не совершать эту подмену в грубой форме. Он прямо признает: современное естествознание, технологическая модернизация и рыночная экономика сами по себе не обязательно производят либеральную демократию. Развитое капиталистическое хозяйство теоретически может сосуществовать с авторитарной политической системой.

Именно поэтому в его конструкции появляется второй двигатель Истории — борьба за признание.

Экономическая модернизация должна привести общества к капитализму.

Потребность в равном признании должна довести их от капитализма до либеральной демократии.

На бумаге уровни разделены.

Но в общем выводе снова соединяются: либеральная демократия оказывается финалом исторического процесса, потому что якобы сочетает наиболее эффективную экономическую систему с наиболее полным политическим признанием личности.

Проблема состоит в том, что ни первая, ни вторая связь не обладают исторической необходимостью.

Рынок может быть подчинен государству.

Частный капитал может существовать при политической диктатуре.

Авторитарная власть может защищать собственность, привлекать инвестиции, развивать промышленность и использовать глобальную торговлю.

Демократическое государство может, напротив, ограничивать рынок, национализировать отрасли, перераспределять доходы и использовать масштабное планирование.

Реальные общества представляют собой комбинации механизмов, а не чистые воплощения школьных категорий.

Поэтому вопрос должен быть поставлен предельно точно:

какое отношение имеет экономическая эффективность капитализма к финальности либеральной демократии?

Ответ неприятен для либеральной эсхатологии.

Прямого отношения нет.

Экономический успех может укрепить политический режим.

Но не сообщает, каким именно должен быть этот режим.

Капитал способен сотрудничать с парламентом.

С монархией.

С военной хунтой.

С однопартийным государством.

С колониальной администрацией.

С националистической диктатурой.

С технократической бюрократией.

С социальным государством.

Капитализм демонстрирует не политическую верность либерализму, а выдающуюся способность приспосабливаться к различным формам власти.

Это не слабость капитализма.

Это одна из причин его исторической устойчивости.

Но именно поэтому его победу нельзя записывать исключительно на счет либеральной демократии.

1. Экономическая система и политический режим

Для начала необходимо развести понятия, которые либеральный триумфализм стремится соединить.

Экономическая система

Экономическая система определяет:

• кому принадлежат средства производства;
• кто принимает инвестиционные решения;
• как устанавливаются цены;
• как распределяются ресурсы;
• каким образом организуется труд;
• кто получает прибыль;
• как координируются производители и потребители;
• как государство вмешивается в хозяйственную деятельность.

Капитализм в минимальном смысле предполагает значительную роль частной собственности на производственные активы, наемного труда, производства ради прибыли, накопления капитала и рыночного обмена.

Но даже это определение охватывает множество разновидностей.

Есть либеральный капитализм с ограниченным вмешательством государства.

Социально-рыночный капитализм.

Государственно-монополистический капитализм.

Корпоративистский капитализм.

Олигархический капитализм.

Военно-мобилизационный капитализм.

Авторитарный государственный капитализм.

Капитализм с сильными профсоюзами.

Капитализм без независимых профсоюзов.

Капитализм с развитым социальным государством.

Капитализм, в котором большая часть населения практически лишена социальных гарантий.

Слово одно.

Институциональные миры различны.

Политический режим

Политический режим определяет:

• кто получает право принимать обязательные решения;
• как формируется власть;
• может ли она быть сменена;
• существуют ли политическая конкуренция и оппозиция;
• защищены ли гражданские права;
• ограничено ли государственное принуждение;
• независимы ли суды;
• допускается ли публичная критика;
• кто контролирует силовой аппарат;
• как распределяется политическая субъектность.

Либеральная демократия соединяет как минимум два принципа.

Демократический: власть получает легитимность через участие граждан и конкурентные политические процедуры.

Либеральный: власть ограничена правами личности, законом, разделением полномочий и защитой меньшинств.

Эти принципы также не тождественны.

Демократическое большинство может поддержать нелиберальные меры.

Либеральные права могут частично защищаться в политической системе с ограниченным участием граждан.

Следовательно, даже внутри политической сферы нельзя без уточнений ставить знак равенства между либерализмом и демократией.

Тем более нельзя отождествлять их с капитализмом.

Четыре разных вопроса

Вместо одного понятия «западная система» необходимо задавать четыре вопроса.

1. Кому принадлежит капитал?
2. Как координируется экономика?
3. Кто принимает политические решения?
4. Какими правами обладает личность по отношению к власти?

Ответы могут комбинироваться по-разному.

Частная собственность может существовать при ограниченной политической конкуренции.

Рынок — при однопартийной власти.

Государственное планирование — при парламентской демократии.

Общественная собственность — при местном самоуправлении.

Социальное перераспределение — при конституционной монархии.

Либеральные права — рядом с крупным государственным сектором.

Поэтому экономическая и политическая оси нельзя сжимать в одну прямую, на одном конце которой находится советский социализм, а на другом — западная либеральная демократия.

Реальная карта значительно сложнее.

Почему они исторически соединились на Западе

Капитализм и либеральная демократия действительно образовали устойчивый союз в ряде западных обществ.

Это нельзя отрицать.

Частная собственность нуждалась в правовой защите.

Предприниматели требовали ограничения произвольной власти монархии.

Рост городов и торговли расширял слой собственников, заинтересованных в представительстве.

Печатная культура, образование и гражданское общество укрепляли публичную сферу.

Промышленное развитие создало массовые социальные группы, добившиеся расширения избирательных прав.

Рабочее движение и социалистическая угроза заставили капиталистические государства вводить социальные гарантии.

Так постепенно возникла конструкция, соединяющая рынок, частную собственность, парламентскую политику, гражданские права и социальное государство.

Но историческая связь не означает логической тождественности.

Два института могут долго развиваться вместе, оставаясь различными.

Железная дорога исторически развивалась вместе с индустриальным капитализмом.

Но железнодорожный транспорт не является капитализмом.

Наука процветала во многих либеральных обществах.

Но научный метод не является либерализмом.

Так же рынок и частный капитал могли усиливать определенные либеральные институты, не становясь гарантией их неизбежного возникновения.

Капитал нуждается не в демократии, а в предсказуемости

Частный капитал прежде всего заинтересован в нескольких условиях:

• защите активов;
• исполнении договоров;
• возможности извлекать прибыль;
• доступе к рабочей силе;
• стабильной валюте;
• предсказуемой налоговой политике;
• инфраструктуре;
• защите от насильственной экспроприации.

Либеральная демократия может обеспечивать эти условия.

Но не только она.

Авторитарное государство также способно защищать договоры, поддерживать инфраструктуру, контролировать трудовые конфликты и гарантировать собственность избранным группам.

Для капитала вопрос часто состоит не в том, голосуют ли граждане на свободных выборах, а в том, будет ли завтра соблюдено инвестиционное соглашение.

Демократия важна для граждан.

Для капитала она может быть благоприятной средой, источником рисков или просто одной из институциональных переменных.

Крупный инвестор способен мириться с ограничением свободы слова, если его собственность защищена.

Корпорация может работать в государстве без сменяемости власти.

Финансовый капитал способен сотрудничать с режимом, который не признает политических прав работников, но признает права акционеров.

Капитализм требует прав.

Но не обязательно равных прав для всех.

Ему необходима защита собственности.

Но из нее не следует защита политического достоинства каждого гражданина.

Именно это различие разрушает автоматический переход от капитализма к либеральной демократии.

Демократия также не нуждается в чистом капитализме

Обратная связь столь же важна.

Политическая демократия не требует, чтобы все производственные ресурсы находились в частных руках и распределялись только рынком.

Демократическое общество может создавать:

• государственные корпорации;
• муниципальные предприятия;
• кооперативы;
• общественные фонды;
• национальные системы здравоохранения;
• бесплатное образование;
• стратегическое планирование;
• государственное финансирование науки;
• регулируемые естественные монополии;
• коллективные пенсионные системы.

Демократия отвечает на вопрос о власти.

Капитализм — на вопрос о собственности и хозяйственной координации.

Они взаимодействуют.

Но не выводятся друг из друга.

Если граждане действительно обладают политическим суверенитетом, они могут демократическим путем ограничивать права капитала.

Вводить налоги.

Защищать работников.

Национализировать отрасли.

Запрещать определенные сделки.

Устанавливать экологические нормы.

Распределять общественные инвестиции.

Именно поэтому отношения капитализма и демократии никогда не были гармоничным браком.

Это скорее исторический союз двух сил, каждая из которых постоянно пытается ограничить другую.

Капитал стремится превратить экономическое преимущество в политическое влияние.

Демократия — подчинить экономическую власть публичным решениям.

Когда побеждает первая тенденция, возникает плутократия.

Когда вторая становится абсолютной и уничтожает всякую хозяйственную автономию, возникает опасность административного подавления экономики.

Либеральное государство существует в напряжении между ними.

Фукуяма же склонен изображать это напряжение как достигнутое окончательное примирение.

Но временный институциональный компромисс не является концом истории.

2. Рынок без либерализма

Рынок значительно старше либеральной демократии.

Люди обменивались товарами, устанавливали цены, выдавали кредиты и накапливали богатство задолго до появления всеобщего избирательного права, конституционного равенства и современной защиты гражданских свобод.

Рыночный обмен существовал:

• в древних государствах;
• в империях;
• в феодальных обществах;
• в абсолютных монархиях;
• в колониальных системах;
• в рабовладельческих экономиках;
• в городских республиках с крайне ограниченным гражданством.

Следовательно, рынок сам по себе не несет внутри себя либеральную конституцию.

Он является механизмом обмена.

Не политической теорией достоинства.

Что рынок действительно делает

Рынок способен:

• передавать информацию через цены;
• координировать множество разрозненных решений;
• стимулировать адаптацию к спросу;
• поощрять экономическую инициативу;
• выявлять часть дефицитов;
• распределять риски;
• создавать пространство конкуренции;
• ускорять определенные типы инноваций.

Эти свойства объясняют, почему рыночные механизмы оказались столь устойчивыми и почему даже социалистические государства вынуждены были в различных формах использовать их.

Но рынок не отвечает на вопросы:

• кто имеет право участвовать в политике;
• можно ли критиковать государство;
• равны ли люди перед законом;
• допустима ли оппозиция;
• защищены ли меньшинства;
• где проходит граница принуждения;
• может ли власть быть сменена мирно.

Цена сообщает относительную редкость товара.

Она не сообщает, должен ли гражданин обладать свободой совести.

Конкуренция между предприятиями не создает автоматически конкуренцию партий.

Частный договор не гарантирует независимый суд для политического противника.

Экономическая рациональность и политическая свобода принадлежат разным порядкам.

Рынок может усиливать авторитарное государство

Фукуямовская надежда состоит в том, что экономическая модернизация создает образованный средний класс, повышает сложность общества и порождает требования политического участия.

Такой механизм действительно возможен.

Богатое, урбанизированное и образованное население труднее управляется исключительно приказами.

Новые социальные группы требуют правовой защиты.

Предприниматели стремятся влиять на решения.

Расширяется информационное пространство.

Но тот же процесс может иметь противоположный результат.

Рыночная экономика увеличивает налоговую базу государства.

Дает ему технологии наблюдения.

Создает ресурсы для профессионального аппарата безопасности.

Позволяет покупать лояльность групп.

Формирует частный капитал, зависимый от государственных лицензий и контрактов.

Интегрирует общество в систему материальных стимулов.

Авторитарный режим может использовать рынок не как мост к демократии, а как источник собственной устойчивости.

Он предоставляет населению экономические возможности в обмен на политическую пассивность.

Разрешает накопление богатства, пока оно не превращается в независимый центр власти.

Использует конкуренцию предприятий, сохраняя монополию партии или правящей группы.

Защищает собственность условно: до тех пор, пока владелец не бросает политический вызов.

Так возникает рынок без либерализма.

Не временная аномалия, обязательно ожидающая демократического пробуждения, а возможная устойчивая институциональная комбинация.

Свобода потребителя и свобода гражданина

Либеральная риторика часто переносит понятие свободы из экономики в политику.

Потребитель выбирает товар.

Следовательно, он привыкает выбирать.

Предприниматель принимает самостоятельные решения.

Следовательно, он требует политической автономии.

Гражданин распоряжается доходом.

Следовательно, стремится распоряжаться государством.

Но свобода выбора между товарами не тождественна свободе выбирать правительство.

Человек может обладать широким потребительским выбором и не иметь политического голоса.

Может создавать компанию, но не партию.

Может инвестировать капитал, но не публиковать критику власти.

Может выбирать между десятками моделей телефона, но не между кандидатами на высший государственный пост.

Экономическая автономия способна создавать запрос на политическую свободу.

Но может и замещать его.

Обществу предлагается сделка:

вы не определяете стратегическое направление государства,
зато получаете пространство личного потребления, карьеры и предпринимательства.

Для значительной части населения такая сделка может быть приемлемой, особенно если режим обеспечивает рост, порядок и национальное достоинство.

Это неприятный факт для либеральной теории.

Люди не всегда ставят политическую свободу выше безопасности, благосостояния, культурной идентичности и предсказуемости.

Фукуяма объясняет это временной неполнотой борьбы за признание.

Но временность нельзя просто объявить.

Ее нужно доказать.

Рынок не уничтожает иерархию

Предполагалось, что рыночное общество ослабит жесткие сословные структуры и расширит личную автономию.

В значительной степени это произошло.

Но рынок создает собственные иерархии:

• имущественные;
• корпоративные;
• информационные;
• технологические;
• образовательные;
• территориальные.

Экономический успех дает доступ к политическому влиянию.

Крупный собственник финансирует партии, медиа, экспертные структуры и лоббизм.

Работник формально свободен, но зависит от условий рынка труда.

Потребитель свободно выбирает внутри ассортимента, созданного корпорациями.

Гражданин обладает голосом, но его внимание формируется экономическими платформами.

Поэтому рынок не является машиной автоматического равенства.

Он разрушает одни формы господства и производит другие.

Если политическая система не ограничивает экономическую концентрацию, капитал способен подчинять демократию.

Тогда капитализм не ведет к либеральному признанию.

Он вымывает его материальные предпосылки.

Либерализм может быть нужен рынку только избирательно

Рыночные акторы заинтересованы в свободе заключать договоры.

Но могут не быть заинтересованы в свободе работников создавать сильные профсоюзы.

Заинтересованы в независимом суде по коммерческим спорам.

Но не обязательно в независимой журналистике.

Заинтересованы в защите своих активов.

Но могут поддерживать ограничение политических прав групп, требующих перераспределения.

Это можно назвать селективным либерализмом капитала.

Права поддерживаются там, где обеспечивают оборот и собственность.

И ограничиваются там, где угрожают контролю над ресурсами.

Следовательно, даже либеральные элементы капиталистического порядка не обязательно образуют целостную либеральную демократию.

Капитал может желать правового государства без политического равенства.

Свободы торговли без свободы протеста.

Мобильности капитала без мобильности труда.

Защиты договора без равного доступа к формированию закона.

Рынок не приносит либерализм в готовой упаковке.

Он заказывает только те его части, которые нужны для оборота.

Остальное должно быть завоевано политически.

3. Капитализм при демократии и при авторитаризме

История капитализма является одновременно историей его политической полигамии.

Он сосуществовал с различными режимами и выживал при смене их форм.

Это означает, что капитализм обладает собственной логикой воспроизводства, не сводимой к либеральной демократии.

Капитализм при ограниченном либерализме

Ранние капиталистические общества не были демократиями в современном смысле.

Избирательное право ограничивалось собственностью, полом, расой и статусом.

Работники не обладали полным набором политических и социальных прав.

Колониальные народы управлялись без собственного согласия.

То есть капитализм исторически развивался задолго до универсального равного признания.

Если бы рынок с необходимостью вел к полной либеральной демократии, этот переход должен был быть значительно прямее.

В реальности политические права расширялись через длительную борьбу.

Их добивались:

• рабочие движения;
• женщины;
• национальные меньшинства;
• антиколониальные движения;
• социалисты;
• профсоюзы;
• гражданские активисты.

Капитализм не подарил демократии обществу.

Общество заставило капитализм сосуществовать с демократией.

Это принципиально иной исторический рассказ.

Капитализм и диктатура

Частная собственность и рыночный обмен способны функционировать при авторитарной власти, если режим обеспечивает достаточную предсказуемость и защищает привилегированные экономические права.

Авторитарный капитализм может обладать определенными преимуществами:

• быстрым принятием решений;
• подавлением трудовых конфликтов;
• способностью концентрировать инвестиции;
• долгосрочным планированием;
• ограничением политического сопротивления инфраструктурным проектам;
• стабильностью правящей коалиции.

Но эти преимущества имеют цену:

• отсутствие публичной подотчетности;
• подавление прав;
• слабую защиту от произвола власти;
• коррупцию;
• зависимость собственности от политической лояльности;
• опасность крупных ошибок, которые трудно исправлять из-за отсутствия критики.

Главное, однако, заключается не в сравнении достоинств режимов.

Главное — в самом факте совместимости.

Если капитализм способен существовать при демократии и при авторитаризме, его эффективность не доказывает победу одного политического режима.

Она доказывает адаптивность экономической системы.

Авторитарный режим может быть капиталистическим, не становясь либеральным

Здесь возникает терминологическое сопротивление.

Сторонник либерального финализма может сказать:

авторитарная экономика с сильным государством — не настоящий капитализм.

Но если в ней существуют:

• частные компании;
• наемный труд;
• производство ради прибыли;
• накопление частного капитала;
• финансовые рынки;
• конкурентный обмен;
• предпринимательство,

то исключение ее из капитализма становится способом защитить политическую ассоциацию.

Все успешное авторитарное хозяйство объявляется недостаточно капиталистическим из-за роли государства.

Но государство играет огромную роль и в западных экономиках.

Финансирует инфраструктуру.

Защищает рынки.

Поддерживает банки.

Заказывает вооружения.

Разрабатывает технологии.

Проводит денежную политику.

Регулирует труд.

Спасает системные компании.

Вопрос не в наличии государства.

Вопрос в конфигурации собственности, рынка и власти.

Авторитарный капитализм существует именно потому, что частный капитал и сильное государство способны образовать союз.

Демократический капитализм также не является единой моделью

Даже среди демократий нет одного капитализма.

Одни общества строят сильное социальное государство.

Другие ограничивают перераспределение.

Одни защищают профсоюзы.

Другие ослабляют их.

Одни сохраняют значительную государственную собственность.

Другие приватизируют инфраструктуру.

Одни допускают высокую концентрацию богатства.

Другие ограничивают ее налоговой политикой.

Следовательно, понятие «либерально-демократический капитализм» скрывает множество режимов.

Фукуямовский финал не сообщает, какая именно модель является последней.

Американская?

Скандинавская?

Германская социально-рыночная?

Французская с сильным государством?

Послевоенная кейнсианская?

Неолиберальная?

Если все они являются вариантами одной финальной формы, то понятие финала становится слишком широким.

Если финальна конкретная модель, нужно доказать ее превосходство над другими демократическими капитализмами.

Так даже внутри предполагаемого победителя продолжается политико-экономическая история.

Капитализм может подрывать собственную демократическую оболочку

Особенно важно, что отношения капитализма и демократии не только вариативны, но и конфликтны.

Если богатство концентрируется, возникает неравенство политического влияния.

Формально один гражданин имеет один голос.

Фактически крупный капитал обладает:

• большими возможностями финансировать кампании;
• доступом к медиа;
• лоббистской инфраструктурой;
• контролем над рабочими местами;
• способностью перемещать инвестиции;
• влиянием на экспертные повестки;
• возможностью формировать информационную среду.

Демократия требует политического равенства.

Капитализм производит экономическое неравенство.

Пока различие умеренно и ограничено институтами, система сохраняет баланс.

Когда экономическая концентрация становится чрезмерной, политическое равенство превращается в процедуру, скрывающую неравную способность определять варианты выбора.

Возникает вопрос:

может ли капитализм уничтожить либеральную демократию не путем переворота, а путем постепенного выкупа ее механизмов?

Если да, то капитализм не только не гарантирует либеральную демократию.

Он способен стать одним из источников ее деградации.

Демократия сдерживает капитализм, капитализм сдерживает демократию

Исторически устойчивый западный порядок возник не потому, что капитализм и демократия идеально соответствуют друг другу.

Он возник потому, что они взаимно ограничивали крайности.

Капитализм обеспечивал динамику производства, инвестиции и инновации.

Демократия позволяла обществу требовать перераспределения, социальных прав и регулирования.

Правовое государство ограничивало произвол и частных, и публичных центров власти.

Профсоюзы организовывали работников.

Социальное государство смягчало неравенство.

Конкуренция препятствовала полной монополизации.

Это не финальный синтез.

Это подвижный компромисс.

Если одна сторона становится слишком сильной, порядок меняется.

Если государство полностью подавляет рынок, снижается адаптивность.

Если капитал полностью подчиняет государство, исчезает реальная демократия.

История западных обществ после предполагаемого конца истории была во многом историей колебаний между этими полюсами.

Следовательно, даже там, где капитализм и демократия соединены, их соединение не завершает историческое развитие.

Оно является его текущей проблемой.

4. Подмена политической победы экономической эффективностью

Теперь можно восстановить механизм фукуямовской подмены.

Первый шаг: советская экономика проиграла конкуренцию

Позднесоветская модель действительно столкнулась с серьезными проблемами эффективности, инновационности и снабжения.

Западные рыночные экономики демонстрировали более высокую адаптивность во многих секторах.

Это сравнительный экономический вывод.

Второй шаг: рынок объявляется победителем над планом

Вывод расширяется.

Но даже здесь необходимо учитывать, что реальные западные экономики сочетали рынок с государственным регулированием, социальным перераспределением и стратегическим планированием.

Победил не чистый рынок.

Победила определенная смешанная система.

Третий шаг: победа рынка приписывается капитализму

Рынок связывается с частной собственностью и накоплением капитала.

Но рыночные механизмы могут использоваться и внутри систем с крупным государственным сектором.

Следовательно, победа рыночной координации не равна доказательству полного превосходства частного владения во всех областях.

Четвертый шаг: капитализм связывается с либеральной демократией

Поскольку наиболее успешные капиталистические государства конца XX века были либеральными демократиями, их политический строй объявляется естественным партнером рынка.

Но корреляция в определенной группе стран не доказывает необходимости.

Авторитарный капитализм остается возможным.

Фукуяма это признает.

Пятый шаг: экономическая эффективность превращается в политическую легитимность

Если капиталистическая система производит больше богатства, предполагается, что она лучше удовлетворяет человеческое желание.

А либеральная демократия обеспечивает признание.

Соединение желания и признания должно создать финальную форму.

Но богатство не доказывает свободу.

Производительность не доказывает равное достоинство.

Высокий ВВП не доказывает право граждан менять власть.

Даже удовлетворение материальных потребностей не доказывает окончательность политической формы.

Шестой шаг: политическая легитимность превращается в историческую финальность

Либеральная демократия может быть морально предпочтительнее авторитаризма.

Это сильный нормативный тезис.

Но из предпочтительности не следует историческая неизбежность.

И тем более не следует невозможность более высокой системы.

Именно здесь экономический успех окончательно теряет связь с выводом.

В начале цепочки находилась сравнительная эффективность отдельных хозяйственных механизмов.

В конце — запрет на будущее политическое творчество.

Переход осуществлен без достаточных доказательств.

Что действительно доказывает экономическая эффективность

Экономическая эффективность может показывать:

• способность системы производить больше при данных ресурсах;
• способность адаптироваться к спросу;
• эффективность распределения части информации;
• инновационную динамику;
• устойчивость стимулов;
• качество координации.

Она не доказывает:

• моральную справедливость;
• политическую свободу;
• равенство достоинства;
• долгосрочную цивилизационную устойчивость;
• способность управлять экзистенциальными рисками;
• финальность человеческого развития.

Система может быть производительной и несправедливой.

Инновационной и авторитарной.

Эффективной в краткосрочном росте и разрушительной в долгосрочной перспективе.

Успешной в производстве товаров и слабой в производстве смыслов.

Превосходно удовлетворять сформированные потребности и не уметь создавать более высокий тип человека.

Экономика отвечает на вопрос, как производить и распределять ограниченные ресурсы.

Философия истории отвечает на вопрос, ради чего развивается разум.

Подмена одного другим превращает рост производства в доказательство метафизической окончательности.

Капитализм победил как механизм, не как смысл истории

Можно признать, что капитализм оказался значительно более адаптивным, чем позднесоветская экономика.

Что рынок эффективнее директивного аппарата обрабатывал многие виды информации.

Что частная инициатива создавала сильные стимулы.

Что либеральные институты обеспечивали возможности для самокоррекции.

Но из этого следует только относительное историческое превосходство определенной системы на определенном этапе.

Не окончательная истина бытия.

Капитализм победил советского соперника в значительной степени потому, что лучше организовывал экономическую активность человека второй нооформации.

Этот человек:

• продает труд;
• потребляет товары;
• накапливает капитал;
• конкурирует;
• стремится к материальному росту;
• реализует инициативу через экономический выбор.

Но что произойдет, когда человеческий труд перестанет быть центральным фактором производства?

Когда главную ценность будет создавать не затраченное рабочее время, а открытие новых пространств возможностей?

Когда искусственный интеллект станет главным производительным агентом?

Когда собственностью станет не фабрика, а архитектура разума?

Когда экономический вопрос переместится от распределения товаров к распределению способности изменять собственную природу?

Капитализм может адаптироваться и к этому.

Но его адаптация не гарантирована.

И тем более она не доказывает окончательность либеральной демократии.

Фукуяма объявил финальной систему, оптимизированную под определенный тип человека, труда и собственности.

История же готовилась изменить все три категории.

Политическая свобода не является побочным продуктом рынка

Либеральная демократия заслуживает защиты не потому, что она якобы автоматически вырастает из капитализма.

Она заслуживает защиты потому, что ограничивает произвол власти, признает достоинство личности и создает механизмы мирной политической коррекции.

Это самостоятельные ценности.

Попытка вывести их из рыночной эффективности даже унижает либерализм.

Получается, что свобода слова нужна потому, что способствует инновациям.

Независимый суд — потому, что защищает инвестиции.

Политическая конкуренция — потому, что улучшает государственное управление.

Права личности — потому, что образованный автономный работник производительнее.

Все эти аргументы могут быть верны.

Но они инструментальны.

Если завтра авторитарная система окажется экономически эффективнее, должен ли либерал отказаться от свободы?

Если права человека защищаются только как средство роста, то при конфликте с ростом они будут принесены в жертву.

Настоящее основание либерализма не экономическое.

Человек обладает достоинством не потому, что свободный человек производительнее раба.

Он обладает достоинством независимо от производительности.

Гражданин имеет право участвовать во власти не потому, что голосование увеличивает ВВП.

А потому, что власть над человеком требует его политического признания.

Именно поэтому капитализм и либерализм необходимо развести не только аналитически, но и нормативно.

Либеральная демократия не должна прятаться за экономическими успехами капитализма.

Она должна защищать себя собственными основаниями.

А капитализм должен оцениваться не как священный экономический придаток свободы, а как исторический механизм со своими достоинствами, ограничениями и формами господства.

Фукуяма между двумя необходимостями

Фукуямовская система нуждается сразу в двух утверждениях.

Первое:

модернизация обладает экономической направленностью.

Современное естествознание, техника и сложное производство заставляют общества становиться более рациональными, образованными и рыночными.

Второе:

модернизация обладает политической направленностью.

Стремление к признанию заставляет людей требовать равного гражданского статуса и либеральной демократии.

Но эти две направленности могут расходиться.

Экономика может модернизироваться быстрее политики.

Государство может использовать рынок, не допуская независимой политической субъектности.

Общество может стать богатым, образованным и технологичным, сохраняя авторитарный режим.

Люди могут требовать признания не как универсально равные граждане, а как представители нации, религии, цивилизации или великой державы.

Тогда модернизация ведет не к либеральной конвергенции, а к новым комбинациям.

Фукуяма вынужден считать такие комбинации промежуточными.

Но почему?

Потому что его теория заранее определила конечный пункт.

Если авторитарный капитализм устойчив, он все равно должен быть временным, иначе историческая направленность разрушается.

Так временность снова становится не выводом из фактов, а условием сохранения теории.

Капитализм доказал только собственную пластичность

Главным историческим итогом XX и начала XXI века является не неразрывность капитализма и либеральной демократии.

Напротив.

Капитализм продемонстрировал способность функционировать внутри чрезвычайно разных политических оболочек.

Он способен:

• поддерживать социальное государство;
• разрушать его;
• сотрудничать с демократией;
• обслуживать авторитаризм;
• использовать национализм;
• приспосабливаться к глобализму;
• принимать государственное планирование;
• требовать дерегулирования;
• интегрировать социалистическую риторику;
• финансировать либеральные институты;
• подчинять их частному влиянию.

Капитализм не является политической религией.

Он является пластичным режимом накопления и координации.

Он может носить либеральный костюм.

Может — военную форму.

Может — партийный значок.

Может — национальный флаг.

Ему важнее сохранение оборота, прибыли и накопления, чем соответствие единственной политической доктрине.

Именно эта пластичность помогла капитализму пережить многочисленные кризисы.

Но она же уничтожает фукуямовскую формулу.

Если капитализм политически пластичен, его экономическая победа не означает победы либеральной демократии.

Либеральная демократия доказала только относительное преимущество

Либеральная демократия также продемонстрировала реальные достоинства.

Способность:

• мирно менять руководство;
• институционализировать конфликт;
• защищать часть гражданских свобод;
• допускать самокритику;
• корректировать ошибки;
• ограничивать концентрацию публичной власти;
• создавать пространство автономной жизни.

Эти достижения значительны.

Но они не становятся меньше от отказа назвать либеральную демократию последней формой правления.

Наоборот.

Система, признающая собственную историчность, способна развиваться.

Система, объявленная финальной, начинает превращать недостатки в технические детали.

Либеральную демократию следует защищать не как конец истории.

А как важное достижение истории, которое должно быть сохранено и превзойдено.

Свобода личности не обязана исчезнуть в следующей нооформации.

Но ее институты могут измениться.

Равное достоинство не обязано быть отменено.

Но множество субъектов признания может расшириться.

Ограничение произвола не обязано устареть.

Но способы ограничения власти станут другими, когда власть будет принадлежать не только государству и капиталу, но и владельцам искусственного интеллекта, данных и когнитивной инфраструктуры.

Либеральные достижения могут стать фундаментом будущего.

Фундамент не является последним этажом.

Подмена раскрыта

Теперь можно сформулировать главную ошибку предельно ясно.

Фукуяма наблюдал:

1. кризис советского планирования;
2. адаптивность рыночной экономики;
3. успехи западных капиталистических обществ;
4. политическую устойчивость развитых либеральных демократий.

Из этого он сделал вывод о либеральной демократии как финальной форме.

Но корректный вывод значительно скромнее:

В конце XX века ряд смешанных рыночно-капиталистических экономик, соединенных с либерально-демократическими институтами, продемонстрировал большую адаптивность, производительность и политическую устойчивость, чем позднесоветская модель.

Это содержательное историческое утверждение.

Оно не требует отрицать достижения Запада.

Но и не превращает их в конец истории.

Чтобы перейти от него к фукуямовскому финалу, нужно доказать:

• что капитализм требует демократии;
• что демократия требует капитализма;
• что их союз устойчив при любых будущих условиях;
• что он лучше всех неизвестных систем;
• что человек останется прежним;
• что новые технологии не создадут иных форм власти и собственности.

Ни одно из этих положений не доказано.

Экономическая система и политический режим были слиты в единый символ победителя.

Символ оказался сильнее анализа.

Но история не обязана уважать символические браки.

Она может развести их так же легко, как когда-то соединила.

Приговор либерально-капиталистическому тождеству

Капитализм не равен либеральной демократии.

Потому что частная собственность не равна политической свободе.

Рынок не равен гражданскому равенству.

Конкуренция компаний не равна конкуренции политических проектов.

Защита инвестиций не равна защите человеческого достоинства.

Экономический рост не равен исторической высоте.

Капитализм способен существовать при демократии.

Способен — при авторитаризме.

Либеральная демократия способна использовать капитализм.

Способна — ограничивать его.

И, возможно, в будущем будет вынуждена преобразовать его настолько глубоко, что само прежнее название потеряет точность.

Фукуяма превратил удачное историческое сочетание в необходимое тождество.

А затем назвал тождество финалом.

Но западная формула конца XX века была не последней формой человечества.

Она была временным компромиссом между капиталом, государством, демократией и обществом.

Компромисс оказался эффективнее советского соперника.

Но победа компромисса не превращает его в вечность.

Капитализм выиграл экономический раунд.

Либеральная демократия получила политический кубок.

Фукуяма соединил награды и объявил, что соревнование завершено.

Однако капитализм уже показал, что способен играть за другие политические команды.

А либеральная демократия еще должна доказать, что способна пережить собственную зависимость от капитала.

История не закончилась.

Она только начала проверять, насколько долго союз денег и свободы сможет оставаться союзом, а не превращаться в поглощение свободы деньгами.

*********

Глава 16. Китай, которого не должно было быть

Китайская Народная Республика должна была исчезнуть из фукуямовской картины мира одним из двух способов.

Либо она должна была сохранить социалистическую плановую экономику, проиграть соревнование более эффективному капитализму и повторить судьбу Советского Союза.

Либо она должна была принять рынок, сформировать частный капитал, создать многочисленный средний класс и вслед за экономической модернизацией неизбежно перейти к либеральной демократии.

Третьего варианта либеральная теория модернизации не предусматривала всерьез.

Нельзя было одновременно сохранить руководство коммунистической партии, использовать государственное планирование, развивать частное предпринимательство, интегрироваться в мировой капиталистический рынок, привлекать иностранные инвестиции, создавать гигантские корпорации и при этом не превращаться в западную парламентскую демократию.

Эта конструкция казалась внутренне противоречивой.

Социалистическое государство должно было подавлять рынок.

Рынок — размывать социалистическое государство.

Частный капитал — требовать политической автономии.

Средний класс — добиваться представительства.

Глобальная интеграция — распространять либеральные нормы.

Экономическое развитие — завершаться политической конвергенцией.

История, однако, не обязана уважать учебниковые дихотомии.

Китай сохранил коммунистическую партию.

Не отказался от социалистического самоописания.

Разрешил рыночные механизмы.

Признал частный сектор.

Встроился в глобальную торговлю.

Использовал иностранный капитал и технологии.

Сохранил крупный государственный сектор.

Не отказался от пятилетнего планирования.

И не превратился в либеральную демократию западного образца.

Более того, именно в этой гибридной форме Китай прошел через четыре десятилетия масштабной экономической трансформации. Всемирный банк указывает, что с начала политики реформ и открытости в 1978 году среднегодовой рост китайской экономики превышал девять процентов, а из крайней бедности вышли почти восемьсот миллионов человек.

Китай оказался государством, которого в финальной картине истории не должно было быть.

Он не доказал, что авторитаризм выше демократии.

Не доказал, что китайская система вечна.

Не доказал, что все общества способны или должны повторить его путь.

Но он доказал нечто разрушительное для Фукуямы:

экономическая модернизация не обязана завершаться либерально-демократической конвергенцией.

Можно построить развитую рыночную экономику без политической системы Запада.

Можно использовать капитализм, не отдавая ему верховную власть.

Можно признать рынок инструментом, не признав либерализм финальной истиной.

Китай не завершил историю.

Он отменил право Фукуямы заранее назначать ее маршрут.

1. Социалистическое государство с рыночной экономикой

Выражение «социалистическая рыночная экономика» воспринимается ортодоксальным сознанием почти как логическая ошибка.

Социализм связывается с общественной собственностью, планированием и подчинением экономики политическим целям.

Рынок — с частной собственностью, конкуренцией, ценовыми сигналами и автономией хозяйственных субъектов.

Если использовать жесткое бинарное деление, одно должно исключать другое.

Либо план.

Либо рынок.

Либо общественная собственность.

Либо частный капитал.

Либо социализм.

Либо капитализм.

Китайский ответ состоит в отказе признавать эту дихотомию обязательной.

Официально Китай продолжает определять себя как социалистическое государство под руководством Коммунистической партии. Конституция одновременно закрепляет социалистический характер политического строя, руководящую роль партии, развитие социалистической рыночной экономики и долговременное существование системы многопартийного сотрудничества именно под руководством КПК.

В экономической сфере официальная формула соединяет два положения:

• общественная собственность сохраняется как основа и государственный сектор — как ведущая сила;
• различные формы собственности, включая частную, получают право развиваться в рамках единой социалистической рыночной системы.

Государственные документы прямо говорят о сочетании доминирующей общественной собственности с совместным развитием различных форм владения, о совершенствовании рыночных институтов, защите имущественных прав, конкуренции и поддержке негосударственного сектора.

Для классического советского марксизма подобная конструкция выглядела бы отступлением.

Частный капитал создает прибыль.

Наемный труд воспроизводит экономическое неравенство.

Рынок порождает конкуренцию и концентрацию.

Предприниматель получает автономный интерес, не совпадающий с планом государства.

С точки зрения ортодоксального либерализма конструкция также выглядит незавершенной.

Если частный капитал существует, ему якобы потребуются независимый суд, политическое представительство, свободная пресса и право организовывать автономные центры влияния.

Экономическое освобождение должно перейти в политическое.

Китай не подтвердил ни одно из этих чистых ожиданий.

Он показал, что рынок можно институционально отделить от политического либерализма.

Что частный капитал можно допустить, не признавая его верховным субъектом государства.

Что коммунистическая партия способна перейти от прямого управления каждой хозяйственной операцией к стратегическому управлению общей архитектурой экономики.

Рынок как инструмент, а не суверен

В либеральном капитализме рынок часто рассматривается не просто как механизм координации, а как нормативная основа общественного порядка.

Цены выражают решения автономных субъектов.

Частная собственность защищает личную свободу.

Конкуренция ограничивает монополию власти.

Экономический выбор становится продолжением индивидуальной независимости.

В китайской конструкции рынок имеет иной философский статус.

Он не является источником суверенитета.

Он является инструментом развития производительных сил.

Его используют там, где он эффективен.

Ограничивают там, где политическое руководство считает его действие несовместимым со стратегическими целями.

Подчиняют партийно-государственному контролю, если автономия капитала начинает создавать политические или системные риски.

Это означает принципиальное различие между двумя моделями.

В либеральной модели государство должно обосновывать вмешательство в рынок.

В китайской модели рынок должен сохранять политическую приемлемость для государства.

Западная формула звучит так:

государство существует для защиты пространства свободного обмена.

Китайская:

обмен допускается как средство укрепления государства, общества и национального развития.

Рынок перестает быть верховным судьей эффективности всего общественного порядка.

Он становится одним из механизмов внутри более широкой политической системы.

Социализм или государственный капитализм?

Критик может ответить, что китайское самоописание не следует принимать буквально.

Если существуют крупный частный сектор, миллиардеры, наемный труд, товарные рынки и накопление капитала, систему точнее назвать государственным капитализмом.

Это возражение имеет основание.

Назвать экономику социалистической недостаточно, чтобы устранить капиталистические отношения.

Официальная терминология не обладает магической силой.

Китайская экономика действительно включает:

• частное владение производственными активами;
• наемный труд;
• рыночное ценообразование;
• прибыль;
• конкуренцию;
• финансовые рынки;
• имущественное неравенство;
• частное накопление капитала.

Но и формула «обычный капитализм» оказывается недостаточной.

Государство сохраняет мощный контроль над финансовой системой, землей, инфраструктурой, энергетикой, телекоммуникациями и рядом стратегических отраслей.

Государственные предприятия остаются крупными участниками экономики, а государственные органы продолжают рассматривать их не только как коммерческие фирмы, но и как инструменты промышленной, технологической и национальной политики. По оценке МВФ, активы китайских государственных предприятий имеют чрезвычайно крупный масштаб, а сами предприятия действуют значительно шире традиционных инфраструктурных отраслей.

Следовательно, спор о названии не решается выбором одного из двух готовых ярлыков.

Китай представляет гибрид:

рыночную экономику с капиталистическими отношениями внутри партийно-государственной системы, сохраняющей социалистическую легитимацию, стратегическое планирование и контроль над ключевыми ресурсами.

Можно назвать его государственным капитализмом.

Партийно-рыночным социализмом.

Социалистической рыночной экономикой.

Бюрократически управляемым капитализмом.

Каждое название выделит часть реальности и скроет другую.

Но для критики Фукуямы терминологическая победа не требуется.

Достаточно факта: экономическая модернизация создала систему, не совпадающую ни с советским плановым социализмом, ни с западной либеральной демократией.

Китай не выбрал один из двух готовых миров

Советский Союз пытался реформировать социализм, постепенно разрушая его механизмы и не создавая устойчивого нового порядка.

Китайская стратегия была иной.

Она не требовала сначала признать социалистическую систему ложной, а капиталистическую — истинной.

Не требовала одномоментной приватизации.

Не требовала политического самораспуска правящей партии.

Не требовала уничтожения государства как предварительного условия рынка.

Реформа проводилась экспериментально.

Через специальные зоны.

Частичное разрешение новых механизмов.

Региональные различия.

Постепенное расширение успешных практик.

Старые институты не уничтожались одним ударом.

Новые не объявлялись священными до проверки.

Эта прагматика выражалась в известной логике: значение имеет не идеологическая порода инструмента, а его способность решать задачу.

Но за внешним прагматизмом находился жесткий политический принцип:

партия может изменить экономический механизм, не отдавая политического руководства.

Именно это отличало Китай от советской перестройки.

Советская элита ослабляла политический центр одновременно с разрушением хозяйственной координации.

Китайская укрепляла государственную управляемость, одновременно расширяя хозяйственную автономию.

В одном случае рынок входил через распад власти.

В другом — через решение власти.

Эта разница оказалась исторически решающей.

Государство сохранило право определять смысл реформы

Китайский рынок не создавался как независимый суд над социалистическим государством.

Он вводился самим государством.

Поэтому успех рыночных механизмов не воспринимался как автоматическое доказательство необходимости политической капитуляции партии.

Напротив, экономический рост мог быть представлен как доказательство способности партии учиться, корректировать инструменты и руководить модернизацией.

Это изменило саму структуру легитимности.

Советская партия утверждала:

наша система истинна, потому что соответствует научным законам истории.

Китайская партия все больше утверждала:

наше руководство легитимно, потому что обеспечивает развитие, государственную целостность, рост могущества и улучшение материальной жизни.

Идеологическая легитимность дополнилась результативной.

Коммунистическая партия перестала зависеть исключительно от доказательства чистоты социалистической модели.

Она стала зависеть от способности управлять гибридной.

Именно поэтому рыночный успех не разрушил партию.

Он укрепил ее аргумент:

мы не препятствуем модернизации — мы ее организуем.

2. Государственное планирование и частный капитал

В фукуямовской картине модернизации планирование и рынок принадлежат разным историческим эпохам.

Централизованное планирование — наследие коммунистического эксперимента.

Частный капитал и рыночная координация — более современная и эффективная форма.

По мере развития первое должно уступать второму.

Китайская система действует иначе.

Она не устраняет планирование.

Она меняет его уровень.

Государство не обязано устанавливать цену каждого товара, определять выпуск каждого предприятия и распределять каждую единицу сырья, чтобы сохранять стратегическую власть над экономикой.

Планирование может происходить через:

• государственные инвестиции;
• кредитную политику;
• контроль над банками;
• развитие инфраструктуры;
• промышленную политику;
• технологические приоритеты;
• государственные закупки;
• регулирование доступа на рынки;
• управление землей;
• поддержку отдельных регионов и отраслей;
• долгосрочные национальные программы.

Это уже не директивный план советского типа.

Но и не либеральный рынок, в котором государство ограничивается охраной договоров.

От планирования продукции к планированию возможностей

Советское планирование стремилось предписывать хозяйству конкретные объемы производства.

Сколько тонн стали.

Сколько станков.

Сколько обуви.

Сколько вагонов.

Такая система могла мобилизовать ресурсы для крупных целей.

Но испытывала огромные трудности при обработке постоянно меняющейся информации о качестве, спросе, технологиях и локальных условиях.

Китайская конструкция в большей степени смещает планирование к созданию среды и направлений.

Государство определяет:

• какие инфраструктурные системы следует построить;
• какие технологии считать стратегическими;
• какие отрасли должны получить финансирование;
• какие регионы требуют ускоренного развития;
• какие риски капиталу запрещено создавать;
• какие ресурсы не должны полностью зависеть от частного решения.

Рынок выбирает значительное количество конкретных способов реализации.

Государство пытается определять вектор.

Это можно назвать планированием не всех операций, а пространства возможностей.

Однако и такая система не устраняет бюрократическую ошибку.

Политический приоритет может привести к избыточным инвестициям.

Государственная поддержка — сохранить неэффективные предприятия.

Кредитная экспансия — создать долговые и имущественные пузыри.

Региональная конкуренция — произвести дублирование мощностей.

МВФ указывает на сохраняющиеся структурные проблемы Китая, включая уязвимость сектора недвижимости, задолженность местных органов власти, необходимость улучшать распределение ресурсов и обеспечивать более равные условия для государственных и частных предприятий.

Следовательно, китайская модель не уничтожила экономические противоречия.

Она создала иной способ их организации.

Но сам факт существования этого способа разрушает либеральную бинарность.

Между полным директивным планом и государством — ночным сторожем лежит огромное пространство возможных комбинаций.

Частный капитал как подчиненный партнер

Китайское государство признает важность частных предприятий.

Официальные документы называют государственные, частные и иностранные компании важными силами модернизации, а развитие частной экономики — долговременным направлением политики.

Но признание не означает политического равенства капитала и государства.

Частный собственник может обладать крупными активами.

Управлять международной корпорацией.

Инвестировать.

Создавать технологии.

Нанимать тысячи работников.

Однако его экономическая мощь не должна превращаться в автономный суверенитет.

В либеральной демократии крупный капитал способен формировать политическое влияние через финансирование партий, медиа, лоббизм, экспертные организации и избирательные кампании.

В Китае подобная независимая политическая институционализация капитала ограничивается.

Капитал может быть богатым.

Но не должен становиться отдельным центром верховной власти.

Это не отменяет влияния бизнеса на государство.

Не исключает коррупцию, неформальные связи, взаимную зависимость элит и собственников.

Но устанавливает принципиальную иерархию:

партия выше капитала.

Частный предприниматель допускается в систему национального развития.

Но не получает права объявить себя альтернативным политическим субъектом.

Так Китай отвечает на одно из главных противоречий западного капитализма.

Экономическое неравенство не должно автоматически превращаться в формальное право купить политическую систему.

Однако китайский ответ порождает противоположную опасность.

Если партия ограничивает капитал, кто ограничивает партию?

Если государство способно дисциплинировать владельца, кто защищает владельца, работника и гражданина от произвольного решения государства?

Если политическая власть не зависит от конкурентной смены, как исправляется ошибка самого центра?

Китайская система ослабляет частную плутократию ценой усиления партийной бюрократии.

Она решает одну проблему власти путем концентрации другой.

Это не исторический финал.

Это иной вариант неразрешенного противоречия.

Государственные предприятия как инструменты суверенитета

В либеральной экономической теории предприятие должно прежде всего эффективно использовать капитал и приносить прибыль собственнику.

Если государственная компания менее прибыльна, ее существование требует особого оправдания.

В китайской системе государственное предприятие может иметь дополнительные задачи:

• поддерживать стратегическую отрасль;
• обеспечивать энергетическую безопасность;
• строить инфраструктуру;
• реализовывать технологическую политику;
• сохранять контроль над критическими ресурсами;
• выполнять стабилизационные функции;
• осуществлять внешнеэкономические проекты.

С точки зрения частного инвестора часть таких решений может выглядеть неэффективно.

С точки зрения государства они могут производить не текущую прибыль, а суверенную способность.

Здесь сталкиваются два определения эффективности.

Рыночная эффективность: максимальный финансовый результат при данных ресурсах.

Стратегическая эффективность: способность общества создавать и сохранять возможности, которые рынок не обязательно профинансирует самостоятельно.

Например, инфраструктура может иметь слишком длительный срок окупаемости.

Фундаментальная технология — слишком высокий риск.

Резервные мощности — выглядеть избыточными до наступления кризиса.

Либеральный капитализм также использует государственное финансирование подобных областей.

Но часто идеологически описывает успех как результат частного предпринимательства, оставляя государству роль незаметного предварительного инвестора.

Китай не скрывает планирующую функцию государства.

Он делает ее частью официальной модели.

План и рынок не являются метафизическими врагами

Главный урок китайского опыта состоит не в том, что планирование победило рынок.

И не в том, что рынок спас социализм.

Урок состоит в другом:

планирование и рынок являются инструментами координации, которые могут использоваться внутри разных систем собственности и власти.

Рынок хорошо передает часть распределенной информации.

Но не формулирует общественных целей.

План способен концентрировать ресурсы.

Но рискует подавлять локальное знание и инициативу.

Рациональная система может использовать рынок там, где необходимы адаптация, конкуренция и разнообразие.

И план — там, где необходимы долгосрочная концентрация, инфраструктура и цивилизационный приоритет.

Советская догматика превращала план в признак исторической истины.

Неолиберальная — рынок.

Китайская практика показала, что оба могут сосуществовать.

Но вместо освобождения экономической мысли от догм это сосуществование породило новую догму:

руководящая партия якобы способна безошибочно определять правильное соотношение.

Никаких оснований для такой безошибочности нет.

Гибридность расширяет инструментарий.

Не отменяет проблему власти.

3. Экономическая модернизация без либеральной демократии

Фукуяма никогда не утверждал, что индустриализация автоматически и мгновенно производит политическую свободу.

Напротив, в книге он прямо признавал: современное естествознание и экономическая модернизация могут привести общество к развитой индустриальной и капиталистической системе, но сами по себе не гарантируют либеральной демократии. Для перехода от экономической современности к политической свободе ему требовался дополнительный механизм — борьба за признание.

Поэтому примитивная критика звучала бы так:

Фукуяма говорил, что рынок немедленно сделает Китай демократией. Китай не стал демократией. Значит, Фукуяма опровергнут.

Это было бы неточно.

Его аргумент сложнее.

Экономическая модернизация создает сходство обществ.

Повышает уровень образования.

Усложняет социальную структуру.

Развивает средний класс.

Но либеральная демократия возникает потому, что человек требует не только материального благополучия, но и равного признания.

Следовательно, Китай можно было бы считать еще не опровержением, а незавершенным процессом.

Рынок уже возник.

Модернизация состоялась.

Политическое признание будто бы запаздывает.

Когда общество станет достаточно богатым, сложным и образованным, оно все равно потребует либеральной демократии.

Эта защитная формула может действовать очень долго.

Но именно длительность китайского случая превращает временную оговорку в проблему теории.

Когда временное становится структурным?

Если авторитарный капитализм существует пять лет, его можно считать переходным.

Десять — затянувшимся переходом.

Несколько десятилетий — устойчивой комбинацией.

Китайская реформа началась в конце 1970-х годов.

За последующие десятилетия страна прошла масштабную индустриализацию, урбанизацию, рост образования, технологическое развитие и интеграцию в мировую экономику.

Но политическая система не совершила ожидаемого перехода к западной конкурентной демократии.

Более того, официальная конституционная конструкция продолжает закреплять социалистический характер государства и руководящую роль Коммунистической партии.

Теория может продолжать отвечать:

еще не время.

Но у гипотезы должен быть предел отсрочки.

Если любой срок совместим с будущей неизбежностью, неизбежность становится непроверяемой.

Китай не обязан сохранять нынешний режим вечно, чтобы опровергнуть сильную версию фукуямовской конвергенции.

Достаточно того, что модернизация не привела к либеральной демократии в исторически содержательный период и что государство научилось использовать модернизацию для укрепления нелиберальной политической системы.

Средний класс не является автоматической демократической партией

Либеральная теория часто связывает демократизацию с формированием среднего класса.

Собственник хочет защиты имущества.

Образованный специалист — свободы информации.

Предприниматель — независимого суда.

Городской житель — участия в политике.

Эти тенденции реальны.

Но средний класс также может желать:

• порядка;
• карьерных возможностей;
• национальной силы;
• безопасности собственности;
• предсказуемости;
• защиты от социальных потрясений.

Если действующий режим обеспечивает значительную часть этих благ, гражданин не обязательно предпочтет политический риск немедленной демократизации.

Особенно если историческая память связывает распад государства, хаос и радикальную либерализацию с социальными катастрофами.

Средний класс не обладает одной неизменной политической природой.

Он способен поддерживать либерализм.

Авторитарную стабильность.

Национализм.

Технократию.

Социальное государство.

Его выбор зависит не только от дохода, но и от безопасности, идентичности, институтов и представления об альтернативах.

Фукуямовская схема превращает социальную группу в носителя заранее определенной исторической миссии.

Китай показывает, что миссия не выдается вместе с дипломом и ипотекой.

Признание может быть коллективным, а не только либеральным

Второй двигатель Фукуямы — стремление к признанию.

Человек хочет, чтобы его достоинство было признано другими.

Либеральная демократия предлагает универсальное равное признание каждого гражданина.

Но признание может принимать не только индивидуально-либеральную форму.

Человек может ощущать себя признанным через:

• принадлежность к сильной державе;
• национальное возрождение;
• коллективный экономический успех;
• преодоление исторического унижения;
• участие в цивилизационном проекте;
• рост международного статуса страны.

Китайская политическая легитимация активно соединяет материальное развитие с идеей национального возрождения.

Гражданину предлагается признание не только как автономному индивиду, обладающему правом выбирать правительство.

Ему предлагается признание как участнику подъема великой цивилизации.

Для либерального мыслителя это может выглядеть неполной или коллективистской формой признания.

Но объявить ее неполной — не значит доказать, что она исторически неустойчива.

Фукуяма заранее определяет универсальное индивидуальное признание как высшую форму.

Затем все остальные варианты располагает ниже.

Однако реальный человек может предпочесть сочетание личного материального развития, культурного достоинства и национальной силы политической конкуренции западного типа.

Это не доказывает, что его выбор свободен от пропаганды, давления или ограниченности информации.

Но и выбор гражданина либерального общества не существует вне медиальных и экономических структур.

Главное в другом:

борьба за признание не имеет одного институционального исхода.

Она может вести к гражданскому равенству.

К национализму.

К имперскому реваншу.

К религиозной мобилизации.

К цивилизационной политике.

Фукуяма выбрал один вариант и назвал его концом истории.

Китай выбрал другой и продолжил историю.

Технология может укреплять не только свободу

Еще одна либеральная надежда связывалась с информационным развитием.

Сложная экономика требует свободного обмена знаниями.

Технологический прогресс расширяет доступ к информации.

Образованное общество становится труднее контролировать.

Но технология политически нейтральна не больше, чем рынок.

Она может децентрализовать коммуникацию.

И одновременно централизовать наблюдение.

Дать гражданину доступ к знаниям.

И государству — доступ к данным о гражданине.

Создать независимые сети.

И алгоритмические инструменты управления общественным вниманием.

Следовательно, модернизация не просто не гарантирует либерализм.

Она способна дать авторитарному государству средства устойчивости, которыми прежние диктатуры не обладали.

Фукуяма рассматривал сложность современного общества как аргумент в пользу политической открытости.

Но цифровая сложность может управляться новыми методами.

История политической власти не обязана повторять путь Европы XIX и XX веков.

Китайская модернизация как альтернативная последовательность

Западная модернизация часто описывается так:

1. возникает частная собственность;
2. растет буржуазия;
3. буржуазия требует прав;
4. формируется правовое государство;
5. расширяется демократия.

Китайская последовательность иная:

1. сильное партийное государство принимает решение о рыночной реформе;
2. государство создает пространство частной инициативы;
3. частный капитал развивается внутри заданной политической рамки;
4. экономический рост укрепляет результативную легитимность режима;
5. государство использует новые ресурсы для технологического и административного усиления;
6. частный капитал остается политически подчиненным.

В западной истории капитал ограничивал старое государство.

В китайской государство создало и ограничивает капитал.

Поэтому ожидание одинакового политического результата необоснованно.

Разные последовательности создают разные коалиции.

Если капитал возникает в борьбе против монархического произвола, он заинтересован в либеральных ограничениях власти.

Если капитал возникает благодаря решениям партийного государства и зависит от него, он может быть заинтересован не в демократизации, а в сохранении доступа к власти.

История происхождения института влияет на его политическое поведение.

Фукуямовская теория модернизации недостаточно учитывает эту зависимость пути.

Она предполагает, что одинаковая экономическая сложность в конце концов производит одинаковую политическую форму.

Китай показывает, что модернизация имеет память.

4. Китай как живое опровержение исторической безальтернативности

Необходимо точно определить, что именно Китай опровергает.

Он не опровергает ценность свободы.

Не опровергает необходимость ограничения политического произвола.

Не доказывает, что однопартийное государство лучше либеральной демократии по всем критериям.

Не гарантирует, что китайская модель сохранится в существующем виде.

Не устраняет ее внутренних противоречий.

Китайская экономика сталкивается с долговыми рисками, проблемами недвижимости, демографическим давлением, неравенством, дисбалансом между инвестициями и потреблением, а также вопросами эффективности государственных предприятий и распределения капитала. Международные финансовые организации одновременно признают огромные достижения китайского роста и указывают на необходимость глубоких структурных реформ.

Следовательно, Китай нельзя превращать в зеркального Фукуяму.

Нельзя сказать:

западный финал опровергнут, значит, китайская модель является новым финалом.

Это была бы та же логическая ошибка с другим победителем.

История не обязана менять одного последнего человека на другого.

Китай опровергает необходимость, а не возможность

Либеральная демократия остается возможным результатом модернизации.

Во многих обществах она возникла и доказала значительные достоинства.

Китай опровергает другое:

утверждение, что модернизация с исторической необходимостью ведет только к ней.

Если существует хотя бы одна крупная, долговременная и экономически развитая система, сочетающая рынок с нелиберальным политическим порядком, связь перестает быть необходимой.

Она становится условной.

Вероятностной.

Зависящей от исторического пути, культуры, институтов, элит и структуры государства.

Для разрушения всеобщего закона не требуется множество исключений.

Достаточно одного содержательного контрпримера.

Но Китай — не небольшое исключение на периферии мировой системы.

Это один из крупнейших центров производства, торговли, технологий и государственного могущества.

Его невозможно отнести к незначительному историческому остатку, ожидающему неизбежного исчезновения.

Можно считать китайскую систему проблемной.

Авторитарной.

Несправедливой.

Неустойчивой.

Но нельзя считать ее несуществующей.

Китай опровергает тождество рынка и либерализма

Китай показывает:

• рынок может существовать при руководстве коммунистической партии;
• частный капитал может развиваться без автономной политической власти;
• иностранные инвестиции не обязательно либерализуют режим;
• государственное планирование может сосуществовать с предпринимательством;
• экономическая глобализация не гарантирует политической вестернизации;
• рост среднего класса не автоматически производит смену режима;
• технологическая модернизация способна укреплять государство, а не только гражданское общество.

Каждый пункт разрушает отдельный элемент либеральной конвергенции.

Вместе они разрушают ее историческую неизбежность.

Китай опровергает окончательность известных политико-экономических комбинаций

Фукуяма искал финальную форму среди готовых систем:

• либерально-демократического капитализма;
• советского социализма;
• фашизма;
• традиционного авторитаризма;
• теократии.

Китай создал комбинацию, которую нельзя полностью поместить ни в одну из этих категорий.

Она использовала элементы проигравшего социализма и победившего капитализма.

Сохранила политическую форму, которую либеральная теория считала исторически устаревшей.

И наполнила ее механизмами современного рынка и технологического развития.

То есть История сделала именно то, что финализм запрещал ей делать:

соединила ранее противопоставленные элементы и создала новую институциональную сборку.

Эта сборка не обязана быть вечной, чтобы опровергнуть конец истории.

Ей достаточно быть новой.

Китай опровергает представление о единственной модерности

Либеральная эсхатология фактически отождествляет модерность с западным институциональным набором:

• рынком;
• частной собственностью;
• правовым государством;
• политическим плюрализмом;
• индивидуализмом;
• представительской демократией.

Китай показывает возможность множественной модерности.

Можно быть технологически современным, не повторяя политическую историю Запада.

Можно создавать сложную промышленность без либерального парламентаризма.

Можно участвовать в глобальном рынке, сохраняя цивилизационную и политическую автономию.

Можно считать модернизацию не процессом приближения к Западу, а способом усиления собственной исторической траектории.

Это особенно разрушительно для Фукуямы.

Пока все общества движутся к одной модели, История имеет единый конец.

Если модерностей несколько, конец распадается на множество направлений.

Китай опровергает моральную монополию победителя, но не либеральную критику

Из наличия альтернативного пути нельзя выводить его моральное равенство либеральной демократии.

Политическая устойчивость не оправдывает ограничения свободы.

Экономический рост не отменяет вопроса о правах личности.

Национальное величие не заменяет индивидуальное достоинство.

Способность государства планировать будущее не дает ему безусловного права распоряжаться гражданином.

Поэтому демиургическая критика Фукуямы не должна превращаться в апологию китайского авторитаризма.

Демиургизм заинтересован не в выборе между западным капиталом и восточной бюрократией.

Он ищет более высокий порядок, способный соединить:

• свободу творческого субъекта;
• долгосрочную цивилизационную волю;
• стратегическое планирование;
• открытую самокоррекцию;
• защиту от частной и государственной олигархии;
• создание новых форм разума.

Китайская система решает часть проблем западной модели.

Она способна концентрировать ресурсы.

Формулировать долгосрочные приоритеты.

Подчинять капитал политическим задачам.

Но сохраняет другую фундаментальную проблему:

концентрацию права определять будущее в закрытом политическом центре.

Если либеральный капитализм рискует продать будущее крупнейшему собственнику, китайская модель рискует передать его партийной иерархии.

Обе системы ограничивают творческую субъектность.

Одна — экономическим неравенством.

Другая — политической монополией.

Китай как опровержение, но не как выход

Китай является опровержением фукуямовской безальтернативности.

Но не выходом из исторического тупика второй нооформации.

Почему?

Потому что он сохраняет тот же основной предмет экономики и политики:

• производство;
• труд;
• накопление;
• государственную мощь;
• распределение материальных ресурсов;
• соревнование национальных систем.

Он эффективнее соединяет план и рынок.

Но не выходит за пределы трудоцентрической цивилизации.

Он использует технологию.

Но еще не превращает создание высших форм разума в основной принцип общественного порядка.

Он планирует развитие.

Но понимает развитие преимущественно как рост производительности, национальной мощи, инфраструктуры и технологической независимости.

Это грандиозные задачи.

Но они находятся на том же этаже истории, что капитализм и социализм XX века.

Китай не построил третью нооформацию.

Он создал наиболее мощную гибридную машину второй.

Именно поэтому его успех является одновременно опровержением Фукуямы и тупиком конвергенции.

Он доказал, что социалистическое государство может использовать капитализм.

Но не доказал, что их соединение создает более высокий тип бытия.

Фукуямовские пути отступления

Столкнувшись с Китаем, теория конца истории может использовать несколько защитных ответов.

Первый ответ: Китай на самом деле капиталистический

Если Китай успешно развивается благодаря рынку и частному сектору, значит, он подтверждает победу капитализма.

Допустим.

Но тогда капитализм не ведет с необходимостью к либеральной демократии.

Экономическая часть фукуямовской схемы сохраняется ценой политической.

Второй ответ: Китай еще не завершил переход

Политическая либерализация наступит позднее.

Возможно.

Но без указания срока это не прогноз, а отсрочка.

Теория может ждать столько, сколько существует Китай, а затем объявить любое изменение подтверждением собственной правоты.

Третий ответ: Китай не является универсальной альтернативой

Он опирается на особую культуру, историю и масштаб.

Даже если это так, фукуямовская необходимость уже разрушена.

Чтобы опровергнуть универсальное утверждение, системе не требуется быть универсальной.

Ей требуется существовать.

Четвертый ответ: Китай не удовлетворяет потребность в признании

Либеральное равное гражданство остается нормативно выше.

Это философски серьезный аргумент.

Но он доказывает либеральное предпочтение, а не историческую неизбежность.

Система может быть нормативно недостаточной и исторически устойчивой.

История не обязана немедленно уничтожать все, что философ считает несовершенным.

Пятый ответ: Китай столкнется с кризисом и распадется

Возможно.

Как и любая система.

Но возможность будущего кризиса не отменяет уже состоявшегося контрпримера.

Даже если Китай однажды станет либеральной демократией, десятилетия иной модернизации покажут, что путь не является автоматическим.

А если преобразование произойдет под воздействием новых обстоятельств, оно будет результатом новой истории, а не исполнением календаря, установленного в 1989 году.

Китайский парадокс

Китай опровергает одновременно две догмы.

Советскую:

рынок неизбежно восстанавливает власть капитала и уничтожает социалистическое государство.

Либеральную:

рынок неизбежно создает либеральную демократию и уничтожает коммунистическую власть.

Ни одна неизбежность не сработала в чистом виде.

Частный капитал возник.

Но партия сохранилась.

Рынок расширился.

Но государственное планирование не исчезло.

Экономика глобализировалась.

Но политическая система не вестернизировалась.

Социалистическая идеология изменилась.

Но не капитулировала официально перед либерализмом.

Это не победа диалектики в торжественном философском смысле.

Это победа политического прагматизма над доктринальной чистотой.

Китайская элита согласилась жить с противоречиями, которые советская и западная идеологии объявляли временными и невозможными.

Именно способность институционализировать противоречие оказалась источником устойчивости.

История, которая отказалась выбирать

Фукуяма предлагал истории выбор:

социалистическая неэффективность или либерально-капиталистический финал.

Китай ответил:

ни то ни другое в чистом виде.

Он сохранил государство, которое называет себя социалистическим.

Включил в него рынок.

Разрешил капитал.

Оставил планирование.

Подчинил политическую систему партии.

И использовал глобальный капитализм для укрепления режима, который должен был быть капитализмом уничтожен.

Так возникла одна из величайших ироний конца XX века.

Западный рынок должен был либерализовать Китай.

Китай использовал западный рынок для финансирования собственной нелиберальной модернизации.

Глобализация должна была унифицировать политические системы.

Она помогла создать более сильный альтернативный центр.

Частный капитал должен был потребовать политической власти.

Он оказался встроен в партийную архитектуру.

Средний класс должен был стать носителем демократического перехода.

Он стал также бенефициаром стабильности, роста и национального возвышения.

Фукуяма искал признаки приближения Китая к финалу.

Китай тем временем создавал новый способ откладывать финал на неопределенный срок.

Приговор китайского контрпримера

Китай не доказал превосходство социализма.

Потому что его экономика глубоко использует капиталистические механизмы.

Не доказал превосходство капитализма.

Потому что капитал действует внутри мощной системы государственного контроля и планирования.

Не доказал превосходство авторитаризма.

Потому что экономический успех не отменяет проблему политической свободы, прав и подотчетности.

Не доказал окончательность китайской модели.

Потому что она имеет собственные противоречия и принадлежит определенной исторической среде.

Но Китай доказал, что Фукуяма не имел права объявлять либеральную демократию единственной возможной формой модерности.

Доказал, что рынок может служить разным политическим хозяевам.

Что капитализм не обладает встроенной либеральной душой.

Что планирование не умерло вместе с Советским Союзом.

Что коммунистическая партия может отказаться от экономической ортодоксии, не отказавшись от политической власти.

Что современность способна производить гибриды, а не только выбирать между готовыми моделями.

Китай — не следующий конец истории.

Он — конец иллюзии о единственном конце.

Не новая последняя станция.

А доказательство того, что железная дорога имеет развилки.

Фукуяма предполагал, что все поезда модернизации рано или поздно прибывают на один либеральный вокзал.

Китай построил собственную станцию, сохранил машиниста в партийной форме, допустил частные вагоны, загрузил их мировым капиталом и продолжил движение по маршруту, которого не было на фукуямовской карте.

Куда приведет этот маршрут, неизвестно.

Он может закончиться кризисом.

Политическим преобразованием.

Новой гибридизацией.

Или исчерпанием всей модели.

Но именно неизвестность и является главным опровержением конца истории.

Фукуяма знал, куда обязан прийти Китай.

История решила не выполнять расписание.

*******

Глава 17. Может ли Китай простудиться на похоронах Западного мира

Когда противник испытывает трудности, особенно приятно принять их за агонию.

Когда он теряет темп, объявить остановку.

Когда переживает кризис, диагностировать смерть.

Когда спорит с самим собой, заказать венки.

Западный мир хоронят регулярно.

Его хоронили после мировых войн.

После Великой депрессии.

После деколонизации.

После нефтяных кризисов.

После поражений в Азии.

После финансовых обвалов.

После каждого нового подъема незападной державы.

Особенно торжественными воображаемые похороны стали после возвышения Китая. Китайская экономика росла быстрее большинства западных экономик. Государство строило инфраструктуру, развивало промышленность, осваивало новые технологии, расширяло международное влияние и не собиралось превращаться в либеральную демократию.

Казалось, что История наконец решила пошутить над Фукуямой в его собственной манере.

Запад объявил себя финалом.

Китай пришел на его похороны.

Но прежде чем раздавать места в траурной процессии, необходимо задать неприятный вопрос:

может ли Китай присутствовать на похоронах Западного мира, не простудившись сам?

Китайская модель создавалась не вне западной мировой экономики.

Она развивалась внутри нее.

Китай использовал международную торговлю.

Иностранные инвестиции.

Экспортные рынки.

Глобальные производственные цепочки.

Западные технологии.

Финансовую инфраструктуру.

Потребительский спрос развитых стран.

Даже укрепляя политическую и технологическую автономию, Китай остается глубоко встроенным в мировой порядок, значительная часть которого была создана западными державами.

Поэтому резкий упадок Запада не обязательно означает автоматическое возвышение Китая.

Падение крупнейшего покупателя бьет по продавцу.

Разрушение финансовой системы поражает ее участников.

Технологическое размежевание увеличивает издержки обеих сторон.

Глобальный кризис не является эстафетой, в которой один бегун аккуратно передает другому неповрежденную палочку мирового лидерства.

Иногда вместе с прежним лидером рушится стадион.

Китай действительно опровергает либеральную историческую безальтернативность.

Но он не находится за пределами противоречий современного мира.

Он использует рынок, который способен создавать кризисы.

Поддерживает государственные инвестиции, способные производить долг.

Опирается на масштабное население, которое стареет и сокращается.

Сохраняет централизованное управление, которое обеспечивает концентрацию воли, но ограничивает институциональную обратную связь.

Получает выгоду от глобализации, одновременно стремясь уменьшить зависимость от нее.

Китайская модель сильна именно благодаря соединению противоположностей.

Но те же противоположности образуют линии ее возможного разлома.

Китай пришел не на похороны Запада.

Он пришел на исторический консилиум.

И пока одни участники торжественно обсуждают смерть либерального мира, китайский врач сам начинает кашлять.

1. Сила китайской модели

Китайская модель сильна не потому, что нашла единственно правильное соотношение государства и рынка.

Такого соотношения не существует для всех эпох и задач.

Ее сила заключается в способности изменять это соотношение, не разрушая политический центр.

Советский Союз попытался реформировать хозяйственный механизм одновременно с ослаблением партии, распадом идеологии, конфликтом республик и разрушением союзной государственности.

Китайская Народная Республика пошла другим путем.

Она меняла экономические инструменты, сохраняя верховенство политического руководства.

Допускала частный капитал, не передавая ему государственный суверенитет.

Расширяла рынок, не отказываясь от стратегического планирования.

Интегрировалась в мировую экономику, не объявляя западную политическую модель обязательной целью.

Именно эта институциональная пластичность стала главным преимуществом Китая.

Способность учиться без капитуляции

Крупные идеологические системы часто погибают от неспособности признать собственную ошибку.

Если доктрина объявлена научно истинной, изменение ее основных положений выглядит предательством.

Советская система долгое время защищала не только социалистические цели, но и конкретные административные инструменты их достижения.

Отказ от тотального планирования казался отказом от социализма.

Расширение рынка — возвращением капитализма.

Политический плюрализм — уничтожением руководящей роли партии.

Китайская элита разграничила цели и инструменты.

Социалистическая легитимность могла сохраняться.

Конкретный хозяйственный механизм — меняться.

Рынок перестал быть идеологическим врагом.

Он стал технологией координации.

Частное предпринимательство перестало считаться исключительно классовой угрозой.

Оно стало источником производства, занятости, налогов и инноваций.

В 2025 году в Китае вступил в силу специальный закон о содействии частной экономике, закрепивший долгосрочный характер поддержки негосударственного сектора, защиту его законных прав, доступ к финансированию и принципы более справедливой конкуренции. При этом политическое руководство Коммунистической партии и социалистическое самоопределение государства остались неизменными.

Китайская система не сказала:

рынок доказал, что социализм ложен.

Она сказала:

если рынок работает, социалистическое государство должно уметь им пользоваться.

Это интеллектуально менее чисто.

Но политически значительно устойчивее.

Стратегическая концентрация ресурсов

Рыночная экономика превосходно решает множество локальных задач.

Какой товар производить.

Где снизить издержки.

Как изменить ассортимент.

Какая технология коммерчески перспективна.

Но рынок не обязательно способен самостоятельно формулировать цивилизационные приоритеты.

Он инвестирует туда, где ожидается прибыль.

Государство может инвестировать туда, где прибыль появится через десятилетия или вообще примет форму коллективной способности.

Инфраструктура.

Фундаментальные исследования.

Энергетическая безопасность.

Оборона.

Национальные вычислительные мощности.

Критические технологии.

Китайская модель сохраняет способность концентрировать ресурсы в таких направлениях.

В марте 2026 года был утвержден пятнадцатый пятилетний план на 2026–2030 годы. Само продолжение пятилетнего планирования показывает, что государство не рассматривает экономику как сумму автономных рыночных решений: оно формулирует стратегические направления модернизации, технологической самостоятельности, социальной политики и инфраструктурного развития.

Это не означает, что план будет исполнен точно.

Не означает, что выбранные направления безошибочны.

Но крупная система получает возможность действовать как единый стратегический субъект.

Западные демократии также способны проводить промышленную политику, финансировать исследования и создавать национальные программы.

Однако электоральная сменяемость, раздробленность полномочий, корпоративное влияние и краткосрочность политического цикла затрудняют поддержание единого курса на протяжении десятилетий.

Китай превращает политическую непрерывность в экономический ресурс.

Производственная глубина

Сила Китая заключается не только в дешевом труде, как иногда представлялось в первые десятилетия реформ.

Страна создала сложную промышленную экосистему.

Поставщиков.

Логистику.

Инженерные кадры.

Инфраструктуру.

Масштабный внутренний рынок.

Способность быстро переходить от разработки к массовому производству.

В 2025 году китайский ВВП вырос примерно на пять процентов. Добавленная стоимость крупных промышленных предприятий увеличилась на 5,9 процента, оборудования — на 9,2 процента, высокотехнологичного производства — на 9,4 процента. Расходы на исследования и разработки достигли 3,926 триллиона юаней, или 2,8 процента ВВП.

Эти показатели не гарантируют будущего лидерства.

Статистика не отменяет проблем качества инвестиций и эффективности капитала.

Но она показывает, почему Китай нельзя считать искусственной системой, способной существовать только за счет копирования Запада.

Он сформировал собственную масштабную производственную и исследовательскую базу.

Долгосрочная административная память

В демократических системах новое правительство может изменить приоритеты предшественника.

Это позволяет корректировать ошибки.

Но также создает риск постоянного политического маятника.

Китайская система обладает большей административной непрерывностью.

Один и тот же аппарат способен десятилетиями накапливать информацию, развивать компетенции, корректировать проекты и удерживать стратегические цели.

Подобная непрерывность особенно эффективна в инфраструктуре, промышленной политике и технологических программах.

Однако эта сила неотделима от будущей слабости.

Административная память способна сохранять не только успешные решения.

Она способна десятилетиями воспроизводить ошибочный приоритет.

Преимущество непрерывности действует до тех пор, пока система правильно выбрала направление.

Если направление неверно, та же способность концентрировать ресурсы увеличивает масштаб ошибки.

Возможность экспериментировать локально

Китайское государство сочетает политическую централизацию с экономическими и административными экспериментами на региональном уровне.

Новая практика может сначала применяться ограниченно.

Затем расширяться.

Корректироваться.

Отменяться.

Такой подход позволяет не превращать каждую реформу в одномоментное преобразование всей страны.

Вместо принципа:

сначала докажем доктрину, затем подчиним ей реальность

действует более прагматичная логика:

сначала проверим механизм, затем объявим его частью доктрины.

Это одна из причин, почему китайская реформа не повторила советскую перестройку.

Советская система ослабила центральное управление, не проверив новую институциональную конструкцию.

Китайская расширяла экономические эксперименты, сохраняя политический контроль над их масштабированием.

Результативная легитимность

Либеральная демократия обосновывает власть прежде всего процедурой.

Правительство легитимно, потому что оно избрано, ограничено законом и может быть сменено.

Китайская система в значительной степени обосновывает власть результатом.

Она утверждает собственную легитимность через:

• экономический рост;
• снижение бедности;
• инфраструктурное развитие;
• восстановление международного статуса;
• национальную целостность;
• способность действовать в кризисах;
• технологическое продвижение.

Этот тип легитимности обладает высокой силой в периоды успеха.

Если гражданин видит улучшение материальных условий, расширение возможностей и укрепление страны, отсутствие западной электоральной модели не обязательно воспринимается им как абсолютное доказательство политической несостоятельности.

Но результативная легитимность требует постоянного подтверждения.

Процедура способна пережить плохое правительство: его заменяют.

Система, легитимность которой основана на эффективности, тяжелее переживает длительное замедление.

Если рост ослабевает, социальная мобильность сокращается, а обещанное будущее становится менее доступным, возникает вопрос, который нельзя решить ссылкой на прошлые достижения:

почему та же власть должна оставаться безальтернативной, если она больше не обеспечивает прежний результат?

Сила китайской легитимности является одновременно ее долговым обязательством перед будущим.

2. Ее внутренние противоречия

Слабость модели не обязательно находится там, где ее ищет противник.

Китай может не рухнуть от отсутствия западных выборов.

Не повторить советскую катастрофу.

Не проиграть технологическое соревнование в той форме, в какой этого ожидают недоброжелатели.

Но это не означает отсутствия внутренних противоречий.

Они возникают из самой логики китайского успеха.

Инвестиции против потребления

Китайский рост десятилетиями опирался на высокие инвестиции.

Государство и связанные с ним финансовые структуры направляли огромные ресурсы в:

• инфраструктуру;
• промышленность;
• строительство;
• городское развитие;
• экспортные мощности;
• технологии.

Такая модель позволила быстро создавать производительную базу.

Но инвестиция является преимуществом только до тех пор, пока создает полезную будущую способность.

Если строится больше объектов, чем экономика способна эффективно использовать, инвестиция превращается в долг.

Если производственные мощности растут быстрее внутреннего спроса, система начинает зависеть от экспорта.

Если доходы домохозяйств и социальные гарантии растут медленнее производственных возможностей, население вынуждено много сберегать и сравнительно мало потреблять.

Всемирный банк указывает, что для устойчивого изменения модели Китаю необходимо больше опираться на потребление домашних хозяйств, а высокий уровень сбережений связан в том числе со старением населения и неравномерностью пенсионной, медицинской и иной социальной защиты.

Возникает структурное противоречие:

система чрезвычайно хорошо умеет производить, но должна научиться обеспечивать внутреннюю способность потреблять произведенное.

Это не призыв превратить китайское общество в копию западного потребительства.

Проблема глубже.

Если доходы и безопасность домохозяйств недостаточны, производство вынуждено искать внешний спрос.

Тогда Китай зависит от платежеспособности тех самых западных и мировых рынков, чьи похороны некоторые комментаторы уже празднуют.

Экспортная сила как внешняя зависимость

Экспорт является одним из величайших китайских достижений.

Он позволил:

• осваивать технологии;
• создавать рабочие места;
• накапливать капитал;
• интегрироваться в глобальные цепочки;
• увеличивать производственный масштаб.

Но экспорт означает, что часть внутренней системы зависит от решений внешнего покупателя.

МВФ в последнем обзоре отмечал, что слабость внутреннего спроса компенсировалась сильным экспортом, а главными внешними рисками остаются торговые ограничения и дальнейшее обострение международных противоречий.

Китай может уменьшать зависимость от отдельных западных рынков.

Расширять торговлю с развивающимися странами.

Развивать внутреннее потребление.

Создавать собственные технологические стандарты.

Но полностью отделить огромную производственную экономику от мирового спроса чрезвычайно трудно.

Если западная экономика входит в глубокую депрессию, китайский экспорт теряет покупателей.

Если глобальные финансовые рынки переживают кризис, снижается инвестиционная активность.

Если торговые блоки разрывают цепочки поставок, китайские производители несут издержки.

Китай способен выиграть от относительного ослабления Запада.

Но глобальная катастрофа Запада ударит и по нему.

Именно поэтому Китай может простудиться на похоронах.

Покойник слишком долго был клиентом его фабрик.

Частный капитал против политического верховенства партии

Китайская система нуждается в частной инициативе.

Она обеспечивает значительную часть рабочих мест, инноваций, услуг и хозяйственной адаптации.

Именно поэтому государство принимает специальные законы о поддержке частного сектора и пытается укреплять доверие предпринимателей.

Но независимый капитал обладает собственной логикой.

Он хочет:

• предсказуемости;
• защищенности собственности;
• автономии решений;
• стабильных правил;
• возможности влиять на законодательство;
• ограничения административного вмешательства.

Партийное государство хочет использовать капитал, не позволяя ему превратиться в политически самостоятельную силу.

Отсюда возникает постоянное напряжение.

Если контроль слишком слаб, крупные собственники могут сформировать альтернативный центр власти.

Если контроль слишком силен, предприниматели сокращают долгосрочные инвестиции, выводят капитал, избегают риска или превращаются в исполнителей государственных приоритетов.

Государству необходимо одновременно сообщать две вещи:

вы свободны создавать богатство;

и:

ваша свобода заканчивается там, где начинается политическое решение партии.

Такая формула может быть стабильной.

Но требует тонкого баланса.

Капитал должен верить, что ограничения предсказуемы.

Партия — что капитал остается лояльным.

Нарушение доверия любой стороной уменьшает инновационную динамику модели.

Государственные предприятия против эффективности капитала

Государственные предприятия обеспечивают стратегический контроль.

Позволяют сохранять инфраструктуру и ключевые отрасли вне полного частного влияния.

Могут поддерживать занятость, инвестировать в долгосрочные проекты и выполнять национальные задачи.

Но они также способны получать ресурсы благодаря политическому статусу, а не сравнительной эффективности.

Если государственная компания уверена, что будет спасена, финансовая дисциплина ослабевает.

Если кредит распределяется по административному приоритету, частные предприятия могут столкнуться с неравными условиями.

Если политическая цель постоянно выше экономического результата, капитал используется не там, где создает наибольшую общественную отдачу, а там, где бюрократия лучше обосновала свой проект.

Китай пытается соединить стратегическую функцию государственного сектора с рыночной дисциплиной.

Но это противоречие не может быть решено один раз навсегда.

Государственное предприятие должно быть достаточно политическим, чтобы служить стратегии.

И достаточно хозяйственным, чтобы не превращаться в субсидируемый аппарат.

Центр против местной инициативы

Китайский успех во многом создавался региональной конкуренцией.

Местные власти экспериментировали.

Привлекали инвестиции.

Создавали промышленные кластеры.

Развивали инфраструктуру.

Но значительная часть региональной активности финансировалась за счет земли, недвижимости и долговых инструментов.

Пока строительство и цены на недвижимость росли, механизм обеспечивал доходы и развитие.

Когда сектор недвижимости начал переживать длительную коррекцию, слабость распространилась на местные финансы и связанные с ними структуры.

МВФ связывает затяжную перестройку рынка недвижимости с ухудшением финансового положения местных органов власти, долговым навесом, слабостью внутреннего спроса и повышенными рисками финансовой стабильности.

Таким образом, одна из машин китайского роста стала источником его уязвимости.

Региональная инициатива создала инвестиционный рывок.

Но создала и стимул занимать средства, строить, расширять мощности и рассчитывать, что будущий рост покроет сегодняшние обязательства.

Когда рост замедляется, долговая модель начинает требовать реструктуризации.

Национальная самостоятельность против глобальной интеграции

Китай стремится к технологической самостоятельности.

Это рациональный ответ на торговые ограничения, санкционные риски и международную конкуренцию.

Пятилетний план на 2026–2030 годы предусматривает продвижение в интегральных схемах, станкостроении, программном обеспечении, новых материалах, биопроизводстве и других критических областях.

Но технологическая самостоятельность не равна технологической изоляции.

Современные сложные системы создаются международными сетями знаний, оборудования, специалистов, научных публикаций и рынков.

Попытка полностью национализировать технологическую цепочку может увеличить безопасность.

Но также увеличить стоимость и замедлить обмен знаниями.

Китай должен одновременно:

• уменьшать внешнюю уязвимость;
• сохранять доступ к глобальной инновационной системе.

Чем жестче геополитическая конфронтация, тем труднее совмещать эти цели.

Стабильность против обновления

Централизованная власть дает Китаю возможность проводить долгосрочный курс.

Но политическая стабильность может постепенно превращаться в закрытость.

Система, которая ограничивает открытую конкуренцию за высшую власть, должна искать другие способы исправлять ошибки.

Внутрипартийные механизмы.

Экспертные обсуждения.

Региональные эксперименты.

Административный контроль.

Обратную связь снизу.

Если эти каналы работают, система способна корректироваться без электоральной смены.

Если ослабевают, стабильность превращается в самоподтверждение руководства.

Власть начинает получать информацию, которую хочет услышать.

Нижестоящие структуры скрывают неудачи.

Критика воспринимается как нелояльность.

Чем выше централизация, тем более разрушительной становится информационная ошибка.

В рыночной системе неудачная компания может обанкротиться.

В политически централизованной системе ошибочный общенациональный приоритет способен получить ресурсы всей страны.

Сила координации увеличивает и силу заблуждения.

3. Демография, долг и управленческая централизация

Три главных риска китайской модели связаны не с одним идеологическим противником.

Они возникают из времени.

Население стареет.

Накопленные обязательства требуют обслуживания.

Политический аппарат все сильнее концентрирует ответственность за выбор будущего.

Каждый фактор по отдельности управляем.

Их сочетание значительно опаснее.

Демография: страна становится старше раньше, чем становится окончательно богатой

В 2025 году население материкового Китая сократилось примерно на 3,39 миллиона человек. Родились 7,92 миллиона, умерли 11,31 миллиона. Численность людей в возрасте шестидесяти лет и старше достигла 323,38 миллиона, а в возрасте шестидесяти пяти лет и старше — 223,65 миллиона.

Эти числа не означают немедленной катастрофы.

Китай все еще обладает огромными трудовыми ресурсами.

Уровень образования растет.

Урбанизация продолжается.

Автоматизация способна компенсировать сокращение работников.

Повышение пенсионного возраста может увеличить предложение труда и уменьшить нагрузку на бюджет.

Государство способно перераспределять ресурсы в пользу семей, здравоохранения и ухода за пожилыми.

Но демография меняет условия всей модели.

Меньше молодых работников.

Больше пожилых граждан.

Выше расходы на пенсии и медицину.

Сильнее осторожность домохозяйств.

Меньше потребность в новом жилье.

Сложнее поддерживать прежние темпы расширения инфраструктуры и строительства.

Снижается естественная способность экономики расти просто за счет перехода миллионов людей из сельского хозяйства в промышленность и города.

Китай должен заменить количественный рост труда ростом качества, технологий и производительности.

Это возможно.

Но значительно труднее.

Построить больше фабрик проще, чем бесконечно увеличивать отдачу каждого работника.

Демография и потребление

Старение связано не только с количеством работников.

Оно влияет на поведение семей.

Если человек сомневается в достаточности пенсии, доступности медицинской помощи и возможности получить поддержку в старости, он больше сберегает.

Высокие сбережения уменьшают текущий спрос.

Слабый спрос повышает зависимость от инвестиций и экспорта.

Таким образом, демографическая и экономическая проблемы соединяются:

старение увеличивает осторожность;
осторожность ограничивает потребление;
слабое потребление поддерживает инвестиционно-экспортную модель;
инвестиционная модель увеличивает долг и производственные избытки.

Демография не убивает китайскую экономику.

Она делает прежний механизм роста менее воспроизводимым.

Долг как цена ускорения

Китайская модель создала инфраструктуру и производственные мощности быстрее, чем это сделал бы чистый частный рынок.

Но ускорение финансировалось будущими доходами.

Долг позволял строить сегодня то, что должно окупиться завтра.

Пока экономика быстро растет, подобная стратегия рациональна.

Будущая экономика становится больше.

Обслуживание обязательств относительно легче.

Но при замедлении долг перестает быть мостом и превращается в груз.

Особенно сложной является проблема местных властей и созданных ими финансовых механизмов.

Доходы от земли и недвижимости поддерживали строительство, инфраструктуру и бюджетную деятельность.

Ослабление рынка недвижимости уменьшило эти доходы, одновременно ухудшая положение девелоперов, банков и местных заемщиков.

Китайские власти проводят обмен части скрытых обязательств местных правительств на более прозрачный официальный долг, чтобы уменьшить краткосрочное давление. МВФ признает временное облегчение, но подчеркивает, что неустойчивые долги местных финансовых структур все равно требуют реструктуризации и более жестких правил, иначе обязательства будут воспроизводиться.

Долг сам по себе не означает неизбежный крах.

Китай обладает высокой внутренней сберегательной базой.

Государство контролирует крупную часть банковской системы.

Может распределять потери во времени.

Реструктурировать обязательства.

Изменять условия финансирования.

Предотвращать паническое банкротство.

Но способность отсрочить кризис не равна способности устранить стоимость ошибки.

Если неэффективный долг переносится на государство, потери не исчезают.

Они превращаются в:

• более высокие налоги;
• меньшие будущие расходы;
• инфляционное или дефляционное давление;
• снижение доходности сбережений;
• ослабление банков;
• упущенные инвестиционные возможности.

Государство способно переместить убыток.

Не способно отменить его арифметику.

Недвижимость как социальный контракт

Жилье в Китае выполняло больше функций, чем просто место проживания.

Оно было:

• средством сбережения;
• источником доходов местных властей;
• объектом инвестиций;
• обеспечением кредитов;
• символом социального положения;
• условием семейной стратегии.

Поэтому коррекция недвижимости затрагивает не одну отрасль.

Она влияет на богатство семей, доверие потребителей, банки, бюджеты и демографическое поведение.

Если стоимость основного семейного актива падает или становится неопределенной, домохозяйство сокращает расходы.

Если девелоперы не завершают проекты, снижается доверие к системе предварительных продаж.

Если местная власть теряет доходы от земли, ограничиваются инвестиции и услуги.

Модель, которая десятилетиями превращала урбанизацию в двигатель роста, сталкивается с пределом собственной успешности.

Невозможно бесконечно урбанизировать уже урбанизированное население.

Нельзя постоянно строить быстрее, чем растет число семей.

Централизация как усилитель решений

В условиях демографического замедления и долга Китай нуждается в сложной перенастройке.

Перенести ресурсы от инвестиций к потреблению.

Расширить социальную защиту.

Реструктурировать местные финансы.

Повысить пенсионный возраст.

Поддержать рождаемость.

Снизить зависимость от недвижимости.

Не разрушить частное предпринимательство.

Сохранить технологические инвестиции.

Управлять внешними конфликтами.

Централизованная система теоретически способна проводить подобную программу быстрее раздробленной демократии.

Она может определить курс и заставить аппарат исполнять его.

Но именно здесь возникает риск.

Слишком много решений зависит от качества информации, поступающей к узкому центру.

Если диагноз верен, концентрация ускоряет лечение.

Если диагноз ошибочен, концентрация ускоряет осложнение.

В плюралистической системе сопротивление, независимые исследования, оппозиция и смена правительств могут мешать последовательности.

Но они также сигнализируют об ошибке.

В централизованной системе сигнал может быть слабее, особенно если признание проблемы угрожает карьерным или политическим интересам нижестоящих руководителей.

Персонализация и проблема преемственности

Любая система, долго опирающаяся на сильное руководство, сталкивается с вопросом:

что произойдет при смене лидера?

Если институты важнее личности, переход власти не меняет фундаментальной управляемости.

Если политическая координация становится чрезмерно персонализированной, преемственность превращается в потенциальный кризис.

Фукуяма считал либеральную демократию финальной в том числе потому, что она институционализирует мирную смену власти.

Китайская модель демонстрирует способность к долгосрочной координации без западной электоральной конкуренции.

Но она не устраняет проблему преемственности.

Она решает ее внутри закрытой политической системы.

Это может быть эффективно.

Но делает качество внутренних процедур жизненно важным и плохо проверяемым извне.

Централизация против сложности

Чем сложнее общество, тем больше информации существует на периферии.

Местные знания.

Профессиональные компетенции.

Технологические детали.

Изменения предпочтений.

Новые риски.

Ни один центр не способен полностью обработать все это.

Китайская система частично решает проблему через рынок, региональные эксперименты и административную специализацию.

Но политическая иерархия сохраняет последнее слово.

Возникает вопрос:

можно ли бесконечно увеличивать экономическую сложность, не увеличивая политическую автономию источников информации?

Возможно, китайская модель найдет способы.

Создаст технологические системы обратной связи.

Разовьет внутрипартийные механизмы критики.

Улучшит экспертное управление.

Но это не гарантировано.

Чем более интеллектуальной становится экономика, тем труднее управлять ею исключительно дисциплиной исполнения.

Творческий субъект требует не только ресурсов.

Он требует права возражать.

4. Почему Китай опровергает Фукуяму, но не завершает историю

Китай опровергает Фукуяму не потому, что доказал вечность коммунистической партии.

И не потому, что неизбежно станет новым мировым гегемоном.

Он опровергает более узкое и одновременно более важное утверждение:

либеральная демократия не является единственно возможной политической формой современной рыночной и технологической экономики.

Этого достаточно, чтобы разрушить историческую необходимость фукуямовского финала.

Контрпример не обязан быть совершенством

Защитники либеральной безальтернативности могут перечислить китайские недостатки:

• политическую несвободу;
• долговые риски;
• демографическое старение;
• зависимость от экспорта;
• проблемы недвижимости;
• информационную закрытость;
• неравенство;
• давление на частный капитал.

Все эти возражения могут быть справедливы.

Но они не устраняют Китай как контрпример.

Чтобы опровергнуть утверждение «все развитые рыночные общества неизбежно становятся либеральными демократиями», не требуется показать безупречное нелиберальное общество.

Достаточно показать развитую рыночную систему, которая десятилетиями сохраняет иную политическую форму.

Китай существует.

Следовательно, политическая конвергенция не является законом природы.

Но контрпример не является новым абсолютом

Та же логика запрещает превращать Китай в новый конец истории.

Из того, что либеральный финал ложен, не следует истинность китайского финала.

Китайская модель:

• зависит от уникальной истории государства;
• опирается на огромный внутренний рынок;
• использует особую организацию партии;
• развивалась в условиях глобализации;
• сочетает институты, которые трудно механически перенести;
• имеет нерешенные демографические, долговые и политические противоречия.

Она может быть привлекательна для некоторых государств.

Особенно для тех, кто хочет модернизации без передачи власти независимым политическим силам.

Но универсальность модели ограничена.

Слабое государство не станет сильным только потому, что объявит пятилетний план.

Коррумпированная бюрократия не превратится в компетентную из-за отсутствия выборов.

Маленькая экономика не воспроизведет китайский масштаб.

Страна без промышленной базы не создаст ее одним административным приказом.

Китайский путь требует специфической государственной способности.

Без нее авторитаризм останется только авторитаризмом.

Экономический успех не оправдывает политическую монополию

Китай опровергает необходимость либеральной демократии как исторического результата.

Но не опровергает нормативные основания политической свободы.

Человек обладает правом на участие во власти не потому, что демократия всегда обеспечивает максимальный рост.

Свобода слова нужна не только как инструмент инновации.

Независимый суд — не только как гарантия инвестиционного договора.

Политическая конкуренция — не только как средство эффективной кадровой ротации.

Речь идет о признании субъекта.

Если власть определяет судьбу человека, человек имеет основания требовать участия в формировании этой власти.

Китайская модель способна обеспечить коллективное признание через национальное развитие.

Но вопрос индивидуального политического признания остается.

Фукуяма ошибся, считая либеральную форму неизбежной.

Однако он не ошибался, видя в признании фундаментальный источник истории.

Китай не завершил борьбу за признание.

Он предложил ей другую организацию.

Китай остается обществом второй нооформации

Самая глубокая причина, по которой Китай не может быть концом истории, состоит не в долге и не в демографии.

Она состоит в уровне задачи.

Китайская модель организует:

• производство;
• инвестиции;
• труд;
• национальную мощь;
• технологическое соревнование;
• государственное развитие.

В этом она значительно эффективнее множества исторических систем.

Но предмет остается прежним.

Как производить больше.

Как распределять капитал.

Как управлять трудом.

Как укреплять государство.

Как побеждать в международной конкуренции.

Китай не вышел за пределы второй нооформации.

Он создал чрезвычайно мощную конфигурацию ее инструментов.

План и рынок.

Государство и капитал.

Социалистическую легитимацию и коммерческую мотивацию.

Национальный проект и глобальную торговлю.

Но он еще не отвечает на вопросы следующего уровня:

• как превратить развитие разума в основной принцип общества;
• как распределять доступ к автоэволюции;
• кому будут принадлежать искусственные субъекты;
• как защитить творческую свободу от государства и капитала одновременно;
• как измерять ценность создания новых возможностей;
• как организовать коллективный интеллект без политической монополии;
• как строить цивилизационную волю без подавления индивидуальности.

Китай способен создать мощный искусственный интеллект.

Но кто будет определять его цели?

Партия?

Государственная корпорация?

Частный капитал?

Граждане?

Сам новый разум?

Пока ответ остается внутри старой структуры власти, технологическая модернизация не является новой нооформацией.

Это прежняя форма, получившая более мощные инструменты.

Опровержение горизонтали, но не открытие вертикали

Китай опровергает Фукуяму по горизонтали.

Он показывает, что на одном историческом уровне существует несколько устойчивых политико-экономических комбинаций.

Но Китай еще не открыл вертикаль.

Не создал принципиально более высокий тип субъекта и общественного порядка.

Поэтому он является важнейшим контрпримером.

Но не окончательным ответом.

Фукуяма ошибся, считая западный вагон последним.

Китай доказал, что поезда могут быть другими.

Демиургизм задает следующий вопрос:

почему мы вообще остаемся на той же железной дороге?

5. Конвергентная модель как промежуточная конструкция

Китай часто описывают как противоположность Западу.

Но если отбросить политическую риторику, можно увидеть и противоположный процесс.

Системы не только конкурируют.

Они заимствуют друг у друга.

Китай взял у капитализма:

• рынок;
• частное предпринимательство;
• конкуренцию;
• прибыль;
• иностранные инвестиции;
• корпоративную организацию;
• глобальную торговлю.

Сохранил от социалистической конструкции:

• руководство партии;
• стратегическое планирование;
• крупный государственный сектор;
• контроль над ключевыми финансами и инфраструктурой;
• политический приоритет коллективных государственных целей.

Западные государства, в свою очередь, никогда не были чистыми рынками.

Они используют:

• государственное финансирование науки;
• промышленную политику;
• инфраструктурное планирование;
• бюджетное стимулирование;
• государственные закупки;
• социальное перераспределение;
• стратегические ограничения иностранных инвестиций;
• поддержку критических отраслей.

Конвергенция уже произошла на уровне инструментария.

Ни одна крупная современная экономика не управляется только рынком.

И ни одна жизнеспособная плановая система не может полностью отказаться от децентрализованных ценовых сигналов и инициативы.

Конвергенция не означает одинаковости

Китай и Запад используют сходные инструменты в разных иерархиях.

На Западе рынок и частная собственность обычно обладают большей нормативной самостоятельностью, а государство вынуждено обосновывать вмешательство.

В Китае государство и партия обладают верховным политическим статусом, а рынок действует внутри установленной ими рамки.

Поэтому конвергенция механизмов не устраняет конфликт моделей.

Один и тот же инструмент может служить разным целям.

Пятилетний технологический план может укреплять партийное государство.

Государственная промышленная программа в демократии — зависеть от парламентского и общественного контроля.

Частная компания в одном случае способна финансировать политическое влияние.

В другом — обязана сохранять лояльность партийному руководству.

Смешение инструментов не означает смешения субъектов власти.

Промежуточность китайского синтеза

Китайская модель является промежуточной, потому что она соединяет достижения старых систем, не разрешая их фундаментального конфликта.

От капитализма она получает:

• динамику;
• инициативу;
• конкуренцию;
• предпринимательскую мотивацию.

Но вместе с ними:

• неравенство;
• концентрацию капитала;
• зависимость работников;
• циклические и отраслевые дисбалансы.

От социалистического государства получает:

• стратегическую координацию;
• способность концентрировать ресурсы;
• контроль над инфраструктурой;
• долгосрочные программы.

Но также:

• бюрократическую закрытость;
• риск административной ошибки;
• политическую монополию;
• слабость независимого контроля.

Гибрид не устраняет пороки родителей.

Он заставляет их сдерживать друг друга.

Пока рынок препятствует полному бюрократическому окостенению, а государство препятствует полной политической автономии капитала, модель сохраняет динамику.

Но это равновесие не окончательно.

Одна сторона может подчинить другую.

Государство — подавить инициативу.

Капитал — проникнуть в бюрократию и приватизировать ее решения.

Тогда гибрид перестанет быть балансом и превратится в одну из старых форм под новым названием.

Конвергенция на одном этаже

Фукуяма мог бы увидеть в китайской рыночной реформе подтверждение либерального финала.

Марксистский ортодокс — реставрацию капитализма.

Но обе интерпретации остаются внутри спора второго этажа.

Частная или государственная собственность.

План или рынок.

Демократия или авторитаризм.

Индивидуальный или коллективный приоритет.

Китайская конвергенция соединяет ответы на эти вопросы.

Но не меняет сами вопросы.

Она не создает новую теорию ценности.

Не заменяет труд и капитал творческим открытием пространства возможностей.

Не переводит государство из аппарата национальной конкуренции в инструмент восхождения разума.

Не решает, как новые интеллектуальные субъекты будут включены в общество.

Следовательно, конвергенция является промежуточной конструкцией.

Мостом между старыми системами.

Но мост не сообщает, что находится на следующем берегу.

Китай как лаборатория перехода

Несмотря на это ограничение, Китай может стать важнейшей лабораторией будущего.

Не потому, что его нынешняя модель окончательна.

А потому, что он обладает:

• масштабом;
• государственными ресурсами;
• промышленной глубиной;
• технологическими амбициями;
• способностью к долгосрочным программам;
• опытом соединения различных механизмов.

Если китайская система сможет:

• расширить творческую автономию;
• создать надежную обратную связь;
• защитить личность от административного произвола;
• перевести инвестиции от недвижимости к человеческому и когнитивному развитию;
• подчинить искусственный интеллект не только государственной мощи, но и развитию разума;
• создать институты, которые переживают сильных лидеров,

она сможет приблизиться к следующему уровню.

Но для этого ей потребуется преобразовать сам принцип политического управления.

Нельзя создать более высокий разум, сохраняя отношение к гражданину только как к объекту администрирования.

Творчество требует пространства несогласия.

Наука требует права опровергать авторитет.

Автоэволюция требует участия субъекта в определении собственной формы.

Возможность третьей нооформации начинается там, где государство перестает считать себя единственным разумом общества.

Может ли Китай простудиться?

Да.

Потому что его сила частично создана мировой системой, которую он намерен превзойти.

Потому что слабость западного спроса бьет по китайскому производству.

Потому что торговая война увеличивает стоимость технологической автономии.

Потому что глобальный финансовый кризис не проверяет партийные билеты перед распространением.

Потому что Китай стареет одновременно с необходимостью менять модель роста.

Потому что долги нельзя бесконечно лечить новыми обязательствами.

Потому что административная централизация способна мобилизовать общество, но не гарантирует правильности цели.

Но простуда не равна смерти.

Китай обладает огромными ресурсами адаптации.

Его государство способно переносить потери во времени.

Перераспределять капитал.

Менять приоритеты.

Развивать внутренний рынок.

Расширять торговые связи с незападным миром.

Инвестировать в автоматизацию.

Повышать качество человеческого капитала.

Проблема не в неизбежном крахе.

Проблема в том, что период относительно легкого роста заканчивается.

Дальнейшее развитие потребует не только большего количества заводов, дорог, кредитов и экспорта.

Потребуется институциональное качество.

Доверие.

Обратная связь.

Социальная защита.

Пространство инициативы.

Способность признавать ошибку.

Именно здесь будет проверяться не мощность китайской машины, а ее разумность.

Похороны отменяются

Западный мир переживает серьезные противоречия.

Политическую поляризацию.

Кризис представительства.

Неравенство.

Демографическое давление.

Долговые проблемы.

Утраты промышленного потенциала в отдельных секторах.

Зависимость общественной сферы от капитала и цифровых платформ.

Но противоречие не тождественно смерти.

Западные общества обладают собственными ресурсами адаптации:

• научными институтами;
• университетами;
• капиталом;
• технологическими компаниями;
• правовыми системами;
• политической сменяемостью;
• культурной привлекательностью;
• способностью привлекать людей со всего мира.

Китайское возвышение не доказывает гибель Запада.

Так же как кризис СССР не доказал вечность Запада.

История не обязана заменять одного окончательного победителя другим.

Она способна создавать несколько центров силы, каждый из которых сочетает преимущества и противоречия.

Поэтому название главы содержит ловушку.

Китай может простудиться на похоронах Западного мира.

Но прежде следует проверить, действительно ли покойник умер.

Возможно, на церемонии присутствуют два живых соперника, каждый из которых заранее заказал гроб для другого.

Приговор конвергентной модели

Китайская модель сильна.

Потому что соединяет рынок со стратегическим государством.

Потому что умеет концентрировать ресурсы.

Потому что сохранила государственную целостность в процессе реформ.

Потому что создала огромную промышленную и технологическую базу.

Потому что не передала капиталу формальное политическое верховенство.

Но она противоречива.

Потому что производственная мощь опережает внутреннее потребление.

Потому что инвестиционная динамика создала долговое наследство.

Потому что недвижимость стала одновременно активом, бюджетным механизмом и источником системного риска.

Потому что население стареет и сокращается.

Потому что частная инициатива нуждается в автономии, а партия — в контроле.

Потому что централизованное управление обеспечивает волю, но ослабляет независимую проверку этой воли.

Китай опровергает Фукуяму.

Потому что существует.

Потому что модернизировался без либерально-демократической конвергенции.

Потому что доказал возможность политико-экономических комбинаций, не предусмотренных финальной западной схемой.

Но Китай не завершает историю.

Потому что не разрешил противоречие свободы и власти.

Государства и личности.

Плана и творчества.

Капитала и общественной цели.

Национальной мощи и развития разума.

Он является конвергентной конструкцией.

Более гибкой, чем советский социализм.

Более стратегической, чем многие западные капитализмы.

Но все еще принадлежащей той же нооформации.

Китай не построил последний порядок.

Он построил мощнейший переходный механизм.

Его историческое значение состоит не в том, что он знает окончательный ответ.

А в том, что он разрушил прежний список допустимых ответов.

Фукуяма объявил, что будущее должно стать Западом.

Китай доказал, что оно может стать Китаем.

Демиургизм добавляет:

оно не обязано навсегда оставаться ни тем, ни другим.

Китай может простудиться на похоронах Западного мира.

Запад может прийти в сознание во время собственной панихиды.

Оба могут пережить кризис.

Оба могут измениться.

Оба могут быть превзойдены.

История не выбирает между двумя гробами.

Она строит лестницу.

*****

Глава 18. Капитализм ничем не лучше социализма

Название этой главы звучит как провокация.

Именно поэтому его следует сразу защитить от самого удобного недоразумения.

Утверждение «капитализм ничем не лучше социализма» не означает, что между капиталистическими и социалистическими системами отсутствуют различия.

Они существуют.

Иногда — принципиальные.

Капитализм обычно лучше использует локальную инициативу, ценовые сигналы, конкуренцию и предпринимательский риск.

Социализм способен лучше концентрировать ресурсы, ограничивать крайнее имущественное неравенство, обеспечивать общественные гарантии и подчинять отдельные отрасли стратегическим целям.

Капиталистические системы могут создавать более высокую хозяйственную гибкость.

Социалистические — большую защищенность человека от рыночной случайности.

Капитализм способен быстрее коммерциализировать изобретения.

Социализм — мобилизовать общество для задач, прибыльность которых неочевидна или слишком отдалена.

Различия реальны.

Их нельзя отменить философским жестом.

Но эта глава ставит другой вопрос:

какая из двух систем является исторически более высокой?

Не эффективнее в конкретной отрасли.

Не гуманнее при определенных институтах.

Не производительнее в определенный период.

А выше с точки зрения развития субъекта, разума и способности человечества создавать новые формы бытия.

И здесь ответ оказывается значительно менее лестным для обеих сторон.

Ни капитализм, ни социализм не преодолевают фундаментальную антропологию своей эпохи.

Они по-разному организуют одного и того же человека.

Человека труда.

Человека производства.

Человека потребностей.

Человека, включенного в крупную систему управления.

Человека, ценность которого измеряется его участием в создании, распределении и потреблении материальных благ.

Капитализм говорит ему:

продай свою рабочую силу, прояви инициативу, конкурируй, накопи капитал, увеличь потребление.

Социализм говорит:

участвуй в общественном производстве, исполняй план, получай распределенную долю благ, содействуй коллективной цели.

Формулы различаются.

Но человек в обеих остается преимущественно производственной единицей.

Работником.

Потребителем.

Налогоплательщиком.

Ресурсом.

Кадром.

Человеческим капиталом.

Элементом статистики занятости.

Объектом социальной политики.

Источником спроса.

Получателем нормированного или рыночного вознаграждения.

Обе системы спорят о том, кто должен распоряжаться продуктом труда.

Частный собственник или государство.

Рынок или план.

Капиталист или бюрократия.

Акционер или общество.

Но значительно реже задают вопрос:

почему человеческая жизнь вообще должна быть организована вокруг труда как центрального основания ценности?

Капитализм и социализм выглядят противоположностями, пока мы смотрим горизонтально.

На одном историческом этаже.

Если же подняться вертикально и сравнить их с возможными формами более высокого разума, различия начинают уменьшаться.

Перед нами оказываются две системы одной нооформации.

Два способа организовать массовое индустриальное общество.

Два ответа на один и тот же набор вопросов.

Две армии, десятилетиями спорившие о цвете формы, не заметив, что обе маршируют по одной и той же равнине.

1. Две системы одной исторической эпохи

Капитализм и социализм любят рассказывать о себе как об абсолютных противоположностях.

Капитализм утверждает:

я основан на свободе, частной инициативе, добровольном обмене и естественном стремлении человека улучшать собственное положение.

Социализм отвечает:

я основан на общественной собственности, солидарности, планомерности и освобождении человека от эксплуатации.

Один объявляет другого системой принуждения.

Другой — системой эксплуатации.

Один видит в государственном плане подавление свободы.

Другой в рынке — власть капитала над обществом.

Каждая система описывает себя как освобождение человека и противника — как его порабощение.

Но исторически обе возникли внутри одного большого преобразования: перехода от традиционного аграрного общества к индустриальной цивилизации.

Капитализм был первым великим механизмом индустриальной модернизации.

Он разрушал сословные ограничения.

Высвобождал рабочую силу.

Превращал землю, труд и производство в объекты обмена.

Концентрировал капитал.

Создавал фабрики.

Расширял рынки.

Ускорял технические изменения.

Но вместе с этим производил новые формы зависимости.

Работник освобождался от феодальной привязанности.

И получал свободу продавать труд, без продажи которого часто не мог существовать.

Социализм возник как критика этой новой свободы.

Он увидел, что юридически равные участники рынка обладают радикально неравными ресурсами.

Один продает рабочую силу, потому что не располагает средствами производства.

Другой покупает ее, потому что уже контролирует капитал.

Формальная добровольность договора скрывает структурную зависимость.

Социализм предложил передать основные производительные ресурсы обществу и заменить частное присвоение планомерным распределением.

Так две системы стали противниками.

Но противниками внутри одной индустриальной проблематики.

Общий исторический предмет

Обе системы решают вопрос:

как организовать массовое производство?

Капитализм отвечает:

через частную собственность, конкуренцию, прибыль и рынок.

Социализм:

через общественную собственность, планирование и административное распределение.

Обе предполагают:

• крупную промышленность;
• разделение труда;
• массового работника;
• стандартизированное производство;
• национальное государство;
• дисциплинированное население;
• количественное измерение результата;
• рост производительности;
• расширение материального производства.

И капиталистический предприниматель, и социалистический плановик смотрят на общество как на производственную систему.

Первый спрашивает:

где выше прибыль и ниже издержки?

Второй:

где следует сосредоточить ресурсы для выполнения плана?

Но оба измеряют действительность потоками сырья, трудовыми часами, объемами выпуска, инвестициями, потреблением и накоплением.

Их конфликт огромен.

Однако предмет конфликта один.

Две модели дисциплины

Капитализм и социализм различаются не наличием дисциплины, а ее механизмом.

Социалистическая дисциплина преимущественно политико-административна.

Человек включается в:

• государственную систему образования;
• распределение рабочих мест;
• производственную иерархию;
• партийно-государственное управление;
• коллективные нормы;
• систему плановых показателей.

Капиталистическая дисциплина преимущественно экономична.

Человек включается в:

• рынок труда;
• кредит;
• конкуренцию;
• потребительские стандарты;
• корпоративную иерархию;
• зависимость от дохода;
• необходимость постоянно подтверждать собственную экономическую полезность.

В первом случае приказ часто произносится непосредственно:

ты должен работать здесь и выполнять установленную норму.

Во втором приказ принимает безличную форму:

ты свободен не работать, если готов самостоятельно нести последствия отсутствия дохода.

Капитализм значительно реже приказывает человеку, кем ему быть.

Он создает среду, в которой некоторые способы существования становятся экономически невозможными.

Социализм ограничивает выбор административно.

Капитализм — структурой доступа к ресурсам.

Один говорит голосом начальника.

Другой — голосом счета, аренды, долга и цены.

Различие существенно.

Но свобода от непосредственного приказа еще не означает свободы от управления.

Две модели мобилизации

Социалистическая система мобилизует человека ради общественной цели.

Индустриализации.

Обороны.

Плана.

Стройки.

Освоения территории.

Космической программы.

Капиталистическая мобилизует его ради множества частных целей, координируемых рынком.

Прибыли компаний.

Карьерного успеха.

Конкурентоспособности.

Ростa активов.

Расширения потребления.

В социализме человек должен служить общему проекту, сформулированному государством.

В капитализме он служит множеству частных проектов, которые в совокупности формируют систему без единого автора.

У первой модели есть смысл, но слишком мало свободы выбирать его.

У второй много частных свобод, но часто отсутствует общий смысл.

Социализм способен ответить, ради чего строится электростанция.

Капитализм лучше отвечает, как сделать строительство эффективнее.

Социализм рискует заставить всех служить неверной цели.

Капитализм рискует вообще не сформулировать цель, не имеющую рыночной цены.

Обе системы остаются исторически ограниченными.

Одна гипертрофирует целое.

Другая — частное.

Одна превращает человека в функцию проекта.

Другая — в функцию обмена.

Две формы отчуждения

Социализм критиковал капиталистическое отчуждение.

Работник не владеет продуктом собственного труда.

Не определяет цель производства.

Подчиняется власти капитала.

Сам становится товаром на рынке труда.

Эта критика справедлива.

Но социалистическая система не устранила отчуждение.

Она изменила его посредника.

Работник больше не обязательно подчинялся частному собственнику.

Он подчинялся:

• государственному предприятию;
• министерству;
• плановому аппарату;
• партийной иерархии;
• бюрократии, выступавшей от имени общества.

Формально средства производства принадлежали народу.

Фактически народ не принимал повседневных решений об их использовании.

Общественная собственность без общественной субъектности превращалась в собственность аппарата.

Капиталист говорит:

это мое предприятие, потому что мне принадлежит капитал.

Социалистический бюрократ говорит:

это общественное предприятие, но решения от имени общества принимаю я.

Работник в обоих случаях оказывается отделен от стратегического управления.

Различается титул владельца.

Не обязательно положение производящего человека.

Две версии прогресса

Капитализм измеряет прогресс ростом:

• производительности;
• прибыли;
• инвестиций;
• потребления;
• стоимости активов;
• объема рынка.

Социализм измеряет:

• выполнением плана;
• объемом производства;
• индустриальной мощью;
• занятостью;
• развитием общественной инфраструктуры;
• расширением социальных гарантий.

Обе версии количественны.

Обе исходят из предположения, что общество становится выше, когда производит больше, распределяет больше и эффективнее организует труд.

Но более высокая цивилизация не обязательно является цивилизацией большего количества вещей.

Она может измерять развитие:

• качеством сознания;
• способностью создавать новые формы жизни;
• глубиной понимания;
• уменьшением бессмысленного страдания;
• свободой творческого становления;
• расширением множества возможных будущих;
• возникновением новых разумных субъектов.

Ни капитализм, ни социализм не сделали эти критерии центральными.

Они остались системами производства.

Одни производят товары эффективнее.

Другие пытаются распределять их справедливее.

Но обе недостаточно спрашивают, какого человека производит само общество.

Исторические близнецы, воспитанные враждующими семьями

Капитализм и социализм можно сравнить с близнецами, которые всю жизнь доказывают, что не имеют ничего общего.

Один носит костюм предпринимателя.

Другой — форму плановика.

Один говорит о свободе.

Другой — о равенстве.

Один доверяет частному интересу.

Другой — общественной цели.

Но их общий родитель — индустриальная эпоха.

Их общий язык — труд.

Общая мера — производство.

Общий субъект — массовый человек.

Общий горизонт — материальное развитие.

Общий страх — неэффективность.

Общая мечта — управление природой.

Их спор был великим.

Но величие спора не доказывает, что он происходил на последней высоте.

Два гладиатора могут сражаться насмерть.

Это не превращает арену в вершину мира.

2. Различие собственности и сходство антропологии

Главное различие капитализма и социализма связано с собственностью.

Кто контролирует средства производства?

Частный собственник.

Коллектив.

Государство.

Работники.

Общество.

Именно вокруг этого вопроса строились революции, партии, войны и политические теории.

Собственность действительно имеет огромное значение.

Она определяет распределение власти.

Доступ к ресурсам.

Право принимать инвестиционные решения.

Получателя прибыли.

Способность формировать будущее.

Но форма собственности не исчерпывает форму человека.

И капиталистическая, и социалистическая теория часто исходят из сходной антропологии.

Человек как производитель потребностей и носитель труда

Капитализм предполагает человека, который:

• стремится улучшить материальное положение;
• реагирует на стимулы;
• обменивает труд на доход;
• конкурирует;
• потребляет;
• накапливает;
• инвестирует;
• максимизирует доступные возможности.

Социализм предполагает человека, который:

• участвует в общественном труде;
• обладает материальными потребностями;
• нуждается в гарантированном доступе к благам;
• способен действовать ради коллективной цели;
• должен быть освобожден от частной эксплуатации;
• реализует себя через общественно полезную деятельность.

Различие находится в мотивации и организации.

Но человеческая центральность труда сохраняется.

И капитализм, и социализм спрашивают:

как включить человека в производство?

Первый — через заработную плату, прибыль и конкуренцию.

Второй — через план, социальную обязанность и общественное распределение.

Один видит индивида преимущественно как носителя частного интереса.

Другой — как участника коллективного проекта.

Но оба рассматривают его прежде всего в экономическом отношении.

Homo economicus и homo productivus

Капитализм создает образ homo economicus — рационального участника обмена, преследующего собственный интерес.

Социализм противопоставляет ему homo productivus socialis — общественного производителя, действующего в интересах коллектива.

Однако оба образа редуцируют человека.

Человек не только экономический субъект.

Не только работник.

Не только член производственного коллектива.

Он:

• создает смыслы;
• исследует неизвестное;
• любит;
• играет;
• ошибается;
• преобразует себя;
• вступает в отношения, которые невозможно выразить ценой;
• способен ставить цели, отсутствующие в прежнем порядке;
• может создавать не продукт, а новую возможность существования.

С точки зрения демиургизма главная ценность человека заключается не в количестве затраченного труда и не в объеме принадлежащего ему капитала.

Она заключается в способности открывать новые пространства возможного.

Ученый, сформулировавший новую теорию.

Изобретатель, создавший новый класс технологий.

Художник, изменивший восприятие.

Философ, предложивший новую категориальную систему.

Архитектор институтов, открывший иной способ совместной жизни.

Они создают ценность не потому, что потратили определенное количество рабочего времени.

И не потому, что владели средствами производства.

Они изменили множество доступных будущих.

Ни капитализм, ни социализм не обладают адекватной теорией такой ценности.

Собственник и государство одинаково смотрят на человека сверху

Частный собственник рассматривает работника как ресурс предприятия.

Государственный плановик — как ресурс народного хозяйства.

Первый называет его персоналом.

Второй — трудовыми кадрами.

Первый измеряет производительность.

Второй — выполнение нормы.

Первый оптимизирует штат.

Второй распределяет рабочую силу.

Один увольняет человека, если он экономически избыточен.

Другой назначает его туда, где считает общественно необходимым.

Различаются степень свободы, защищенности и способ принуждения.

Но взгляд остается функциональным.

Человек ценен как элемент системы.

В более высокой нооформации система должна быть ценна как среда развития человека и последующих разумных субъектов.

Это переворот перспективы.

Не человек существует ради производства.

Производство существует ради восхождения субъекта.

Не образование готовит рабочую силу.

Оно расширяет способность разума создавать новое.

Не экономика определяет допустимые формы жизни.

Она обеспечивает материальную базу для умножения форм разумного бытия.

Капитализм и социализм до такого переворота не доходят.

Свобода потребителя и безопасность работника

Капитализм предлагает человеку важную форму свободы.

Он может выбирать:

• профессию;
• работодателя;
• товар;
• услугу;
• место инвестирования;
• предпринимательский проект.

Социализм предлагает важную форму безопасности.

Человек меньше зависит от:

• безработицы;
• рыночного краха;
• коммерческой стоимости здоровья и образования;
• случайности происхождения;
• произвола частного собственника.

Каждая система усиливает одну сторону человеческого существования.

И ослабляет другую.

Капитализм дает больше пространства для частной инициативы, но переносит риски на индивида.

Социализм снижает часть рисков, но ограничивает автономию.

Капиталистический человек свободнее менять функцию.

Социалистический — лучше защищен внутри назначенной функции.

Но обе системы редко задают вопрос о выходе за пределы функциональности.

Свобода выбрать работодателя не равна свободе не строить жизнь вокруг продажи труда.

Гарантия занятости не равна свободе создавать собственный путь.

Одна система предоставляет выбор клеток.

Другая гарантирует клетку.

Ни одна еще не уничтожила клеточную архитектуру.

Антропология недостаточности

Капитализм исходит из постоянной недостаточности.

Потребности безграничны.

Ресурсы ограничены.

Конкуренция неизбежна.

Индивид должен постоянно увеличивать доступ к благам.

Социализм также принимает недостаточность как центральную проблему.

Необходимо увеличить производство.

Обеспечить удовлетворение растущих потребностей.

Распределить ограниченные ресурсы.

Преодолеть дефицит.

Обе системы организуют человека вокруг нехватки.

Один порядок коммерциализирует недостаточность.

Другой администрирует ее.

Но развитие разума может изменить сам статус нехватки.

Автоматизация.

Искусственный интеллект.

Новые энергетические системы.

Нанотехнологии.

Биотехнологии.

Космическое производство.

Они способны радикально снизить стоимость создания многих благ.

Тогда основным дефицитом становится не товар.

А:

• внимание;
• смысл;
• способность формулировать цели;
• когнитивная глубина;
• доступ к изменению собственной природы;
• право определять направление цивилизации.

Капитализм попытается превратить эти дефициты в рынок.

Социализм — в объект планирования.

Но оба могут оказаться недостаточны, потому что новый дефицит относится не только к распределению.

Он относится к качеству субъекта.

Одинаково неизменный человек

Фукуяма ошибался, считая современного человека относительно стабильным субъектом финальной политической формы.

Но капитализм и социализм разделяют сходную ошибку.

Они спорят о том, как организовать человека, которого считают в основных чертах уже данным.

Он рождается.

Получает образование.

Работает.

Потребляет.

Создает семью.

Стареет.

Умирает.

Системы могут по-разному распределить его жизненный цикл.

Но не ставят в центр возможность радикально его изменить.

Что произойдет, если:

• продолжительность активной жизни увеличится в несколько раз;
• сознание сможет взаимодействовать с искусственными системами напрямую;
• индивидуальная память станет расширяемой;
• когнитивные способности будут модифицироваться;
• появятся цифровые и гибридные личности;
• разум сможет создавать собственные копии;
• труд перестанет быть обязательным условием производства?

Капитализм спросит:

кому принадлежат технологии и кто сможет их купить?

Социализм:

кто должен распределять доступ и по какому плану?

Оба вопроса важны.

Но до них существует более глубокий:

каким должен стать субъект, чтобы изменение самого себя было не товаром и не административной процедурой, а сознательным цивилизационным восхождением?

Этот вопрос выходит за пределы старой антропологии.

А значит — за пределы капитализма и социализма как окончательных моделей.

3. Работник, потребитель и управляемый человек

Каждая система создает не только институты.

Она создает тип человека, необходимый для собственного воспроизводства.

Не через тайный заговор.

Через образование.

Стимулы.

Карьерные модели.

Медиа.

Право.

Архитектуру городов.

Представление об успехе.

Человек постепенно учится хотеть то, что система умеет ему предлагать.

Капиталистический работник

Капитализм формально признает человека свободным собственником своей рабочей силы.

Он может выбирать, кому ее продать.

Может повышать квалификацию.

Менять профессию.

Создавать предприятие.

Отказываться от конкретного работодателя.

Эти возможности реальны и исторически значимы.

Но свобода продажи труда не отменяет необходимости продавать его.

Для большинства людей доступ к жилью, питанию, медицине, образованию и социальной безопасности зависит от дохода.

Поэтому трудовой договор является добровольным внутри недобровольной необходимости.

Работник свободен выбирать способ экономической зависимости.

Это лучше, чем административное закрепление.

Но значительно меньше, чем полноценная автономия.

Капиталистическая система требует от человека:

• быть востребованным;
• постоянно обновлять навыки;
• принимать риск безработицы;
• конкурировать;
• демонстрировать лояльность организации;
• превращать личность в профессиональный профиль;
• рассматривать время как ресурс.

Даже отдых становится восстановлением производительности.

Образование — инвестицией в человеческий капитал.

Общение — нетворкингом.

Творчество — контентом.

Репутация — активом.

Внимание — товаром.

Человек должен не просто работать.

Он должен непрерывно управлять собственной рыночной ценностью.

Социалистический работник

Социалистическая система освобождает человека от части рыночной неопределенности.

Занятость гарантируется.

Базовые услуги меньше зависят от дохода.

Коллектив способен защищать от произвола частного работодателя.

Но человек включается в административную структуру.

Его профессиональный путь определяется:

• потребностями плана;
• решениями руководства;
• системой распределения;
• политической лояльностью;
• ограниченностью альтернатив.

Социалистический работник не обязан ежедневно продавать себя рынку.

Но обязан подтверждать полезность аппарату.

Он меньше боится безработицы.

Но может быть сильнее привязан к конкретной организации.

Капитализм дисциплинирует угрозой исключения из дохода.

Социализм — угрозой исключения из распределения, карьеры и политического доверия.

Обе системы нуждаются в работнике.

Не в свободном творце будущего.

Потребитель как гражданин капитализма

Капитализм не может существовать только через производство.

Он должен превращать произведенное в спрос.

Поэтому человек становится потребителем.

Его желания изучаются.

Формируются.

Предсказываются.

Монетизируются.

Система говорит:

ты выражаешь себя через выбор.

Одежды.

Техники.

Автомобиля.

Развлечения.

Места проживания.

Бренда.

Платформы.

Потребительская свобода действительно создает пространство индивидуальности.

Но индивидуальность, выражаемая покупкой, уже ограничена ассортиментом.

Человек выбирает между продуктами, созданными чужими стратегиями.

Его уникальность становится рыночным сегментом.

Даже протест может быть оформлен как стиль и продан.

Капитализм обладает невероятной способностью превращать критику в товар.

Бунтарская музыка.

Антисистемная одежда.

Революционная эстетика.

Экологическая тревога.

Практики осознанности.

Все может получить цену и место на полке.

Система не всегда подавляет сопротивление.

Иногда она открывает ему интернет-магазин.

Потребитель социализма

Социализм критиковал потребительское общество.

Но не преодолел потребление как цель.

Он обещал удовлетворить материальные потребности более справедливо.

Не уничтожить их центральность.

Советский гражданин должен был трудиться ради будущего изобилия.

Коммунизм представлялся обществом, в котором производительные силы позволят удовлетворять расширяющиеся потребности.

Различие состояло в способе распределения.

Не в отказе от потребительского горизонта.

Кроме того, дефицит превращал товар в символ статуса не меньше, чем рынок.

Редкая вещь могла обладать еще большей социальной ценностью именно потому, что ее нельзя было свободно купить.

Социализм не уничтожил потребителя.

Он создал потребителя, стоящего в очереди.

Капитализм создал потребителя, бесконечно выбирающего.

Один страдает от недостатка ассортимента.

Другой — от бесконечности навязанных желаний.

Управляемый человек

Самое глубокое сходство систем обнаруживается в управлении.

Социализм управляет преимущественно через государственные и коллективные институты.

Капитализм — через рынок, корпорации, кредит, рекламу, алгоритмы и инфраструктуру выбора.

В социалистической системе человеку говорят, что является общественно правильным.

В капиталистической все чаще предсказывают, что он захочет, и создают среду, в которой это желание возникает.

Прямое управление заметнее.

Алгоритмическое — эффективнее.

Советская пропаганда стремилась убедить гражданина в преимуществах системы.

Современная платформа не обязана убеждать его в идеологии.

Ей достаточно управлять вниманием, поведением и вероятностью покупки.

Первый порядок говорит:

ты должен думать так.

Второй:

мы покажем тебе именно то, после чего ты, вероятно, подумаешь нужным образом.

Можно спорить, какая форма опаснее.

Но обе рассматривают человека как управляемый объект.

Работник днем, потребитель вечером

Капиталистический цикл имеет простую структуру.

Человек производит стоимость как работник.

Получает доход.

Возвращает его системе как потребитель.

При необходимости берет кредит и возвращает будущий труд в обмен на настоящее потребление.

Таким образом, капитализм способен колонизировать сразу три времени:

• настоящий труд;
• настоящее потребление;
• будущий доход.

Человек продает день.

Покупает вечер.

Закладывает завтра.

Социалистический цикл устроен иначе.

Человек работает внутри общественного производства.

Получает гарантированный доступ к определенному набору благ.

Часть результата изымается и направляется на коллективные цели.

Будущее обещается через план.

Но и здесь время человека подчиняется системе.

Настоящий труд оправдывается будущим обществом.

Личная жертва — исторической необходимостью.

Человек должен терпеть сегодня ради великого завтра.

Капитализм продает человеку будущее в кредит.

Социализм просит принести настоящее в жертву будущему.

Оба редко позволяют ему стать автором времени.

Управление желаниями и управление потребностями

Социализм пытается определить разумные потребности.

Капитализм — создать прибыльные желания.

Первая модель рискует патернализмом:

государство лучше знает, что тебе необходимо.

Вторая — манипуляцией:

рынок лучше знает, что заставит тебя купить.

В обоих случаях субъектность ограничена.

Человек не формирует самостоятельно структуру собственной жизни.

Ему предлагают либо нормативный список потребностей, либо коммерческий поток желаний.

Демиургическая система должна поставить иной вопрос:

что необходимо субъекту для увеличения способности создавать новое?

Не сколько вещей он потребил.

Не насколько точно исполнил общественную норму.

А насколько расширилась его:

• когнитивная мощность;
• творческая свобода;
• экзистенциальная глубина;
• способность к самоизменению;
• возможность участвовать в проектировании будущего.

Работник и потребитель должны перестать быть двумя главными именами человека.

4. Общая трудоцентричная основа

Капитализм и социализм могут спорить о собственности, прибыли и распределении.

Но оба признают труд центральным источником социальной ценности.

Капитализм связывает труд с заработной платой и производительностью.

Социализм — с общественной полезностью, правом на распределение и моральной обязанностью участвовать в общем производстве.

Человек должен трудиться, чтобы иметь законное место в обществе.

Тот, кто не работает, воспринимается как исключение, иждивенец, собственник или нарушитель нормы.

Труд как моральная обязанность

В социализме труд открыто сакрализуется.

Трудящийся человек является носителем исторической правоты.

Рабочий класс — субъектом преобразования общества.

Право на труд одновременно становится обязанностью трудиться.

В капитализме труд также морально возвышается, хотя другим языком.

Успех связывается с усилием.

Занятость — с ответственностью.

Предпринимательство — с добродетелью инициативы.

Бедность часто интерпретируется не только как экономическое положение, но и как недостаток дисциплины, навыков или мотивации.

Общество может признавать структурное неравенство.

Но продолжает требовать от человека доказательства полезности через экономическую активность.

Социализм говорит:

кто не работает, тот не ест.

Капитализм произносит ту же формулу через банковский счет.

Труд как мера права на жизнь

Современное общество формально признает безусловное человеческое достоинство.

Но доступ к значительной части жизненных возможностей зависит от способности продавать труд.

Жилье.

Образование.

Медицина.

Культурное участие.

Свободное время.

Даже право на спокойную старость часто является отложенным результатом прошлой занятости.

Получается скрытое противоречие.

Человек имеет достоинство независимо от производительности.

Но материальные условия реализации достоинства зависят от производительности.

Социализм пытался ослабить эту связь через универсальные гарантии.

Но сохранял моральную обязанность трудового участия.

Капитализм ослабляет формальное принуждение к труду.

Но сохраняет экономическую необходимость.

Обе системы не способны представить общество, где право на существование отделено от обязательства быть производительно полезным.

Автоматизация как кризис обеих систем

Пока человеческий труд был главным источником производства, трудоцентричность казалась естественной.

Но автоматизация разрушает эту основу.

Если машины способны выполнять все большую часть физических и интеллектуальных операций, возникает вопрос:

почему доступ человека к благам должен по-прежнему зависеть от продажи труда?

Капиталистическая система сталкивается с противоречием.

Автоматизация повышает производительность и сокращает необходимость человеческого труда.

Но покупательная способность большинства зависит от заработной платы.

Если труд становится менее необходимым, доход концентрируется у владельцев автоматизированных систем.

Производить можно больше.

Покупать большинству становится труднее.

Социалистическая система сталкивается с другим противоречием.

Если труд является основой общественной идентичности и распределения, что происходит, когда значительная часть труда технологически не нужна?

Создавать искусственную занятость?

Сокращать рабочее время?

Распределять продукт независимо от вклада?

Признать, что общественная ценность человека не определяется трудовым участием?

Последний шаг требует пересмотра всей трудоцентричной антропологии.

Ни капитализм, ни социализм не подготовлены к нему полностью.

Трудовая теория ценности и капиталистическая бухгалтерия

Марксистская теория связывала стоимость товара с общественно необходимым трудом.

Капитализм практически связывает стоимость с рыночной оценкой, редкостью, ожидаемой прибылью и платежеспособным спросом.

Обе модели плохо описывают радикальное творчество.

Представим идею, открывшую новую технологическую область.

Количество труда, затраченного на ее формулирование, может быть сравнительно небольшим.

Но созданная возможность изменяет миллионы последующих действий.

И наоборот, огромный объем труда может быть затрачен на производство, которое не открывает ничего нового или даже разрушает будущее.

Следовательно, труд сам по себе не является достаточной мерой ценности.

Рынок тоже не является.

Рынок способен недооценить открытие, пока оно не стало коммерчески применимым.

И переоценить деятельность, приносящую краткосрочную прибыль ценой долгосрочного ущерба.

Демиургическая теория ценности предлагает иной центр:

ценность создается прежде всего открытием новых устойчивых пространств возможностей.

Труд может участвовать в этом.

Капитал может помогать.

Государство может финансировать.

Но ни труд, ни капитал, ни государственное решение не являются последним источником ценности.

Источник — творческий переход от невозможного или неизвестного к возможному.

Труд воспроизводит известное, творчество создает неизвестное

Большая часть труда необходима.

Она поддерживает общество.

Производит пищу.

Строит инфраструктуру.

Лечит.

Обучает.

Обеспечивает безопасность.

Но труд преимущественно действует внутри уже существующего пространства задач.

Творчество меняет пространство задач.

Работник может эффективнее производить существующий продукт.

Творец создает категорию продукта, которой раньше не было.

Инженер обслуживает систему.

Архитектор нового принципа делает возможным иной класс систем.

Администратор распределяет ресурсы.

Создатель института меняет само правило распределения.

Труд нельзя обесценивать.

Но нельзя и считать его последним горизонтом человеческой реализации.

Цивилизация следующей нооформации должна уменьшать долю необходимого труда и увеличивать пространство свободного созидания.

Капитализм использует творчество как источник конкурентного преимущества.

Социализм — как ресурс общественного развития.

Но оба подчиняют его производственной системе.

Демиургизм должен подчинить производственную систему творческому восхождению.

Освобождение от труда или освобождение труда

Социалистическая традиция говорила об освобождении труда от эксплуатации.

Капиталистическая — об освобождении труда от административного принуждения.

Но будущая задача может состоять в освобождении от необходимости труда как основного способа заслужить жизнь.

Это не означает уничтожение деятельности.

Человек не должен превращаться в пассивного потребителя автоматизированного изобилия.

Напротив.

После освобождения от вынужденного труда возникает пространство более высокой деятельности:

• исследования;
• творчества;
• самообразования;
• заботы;
• построения новых сообществ;
• изменения собственной природы;
• освоения новых сред;
• создания новых разумов.

Проблема капитализма и социализма в том, что они плохо различают труд и деятельность.

Для них деятельность должна быть производительной.

А производительность — измеримой.

Но наиболее важные формы человеческой деятельности могут долго не давать измеримого результата.

Фундаментальное исследование.

Философское мышление.

Экспериментальное искусство.

Воспитание.

Создание новых форм общения.

Исследование сознания.

Они производят не товар.

Не плановую единицу.

Они создают возможность дальнейшего развития.

От общества занятости к обществу созидания

Современное государство гордится низкой безработицей.

Это понятно.

Безработица в трудоцентричном обществе означает отсутствие дохода, статуса и включенности.

Но более высокая система должна измерять не количество занятых рабочих мест.

А количество людей, обладающих реальной возможностью создавать новое.

Работа может быть бессмысленной, но статистически считаться занятостью.

Творческая деятельность может быть великой, но не получать рыночной или административной квалификации.

Общество занятости спрашивает:

чем вы заняты?

Общество созидания:

какое пространство возможностей вы расширяете?

Этот вопрос нельзя свести к прибыли.

Нельзя — к выполнению плана.

Он требует новой экономики ценности, новой системы образования и нового понимания человеческого достоинства.

Именно поэтому капитализм ничем не лучше социализма на уровне следующей исторической задачи.

Они предлагают разные способы распределить труд.

Не знают, как сделать труд периферийным.

5. Горизонтальный спор внутри одной нооформации

Теперь можно определить место капитализма и социализма в более широкой модели истории.

Они являются не последними системами.

И не абсолютными противоположностями.

Они представляют две крупные субнооформации внутри одного исторического уровня.

Что такое горизонтальный спор

Горизонтальный спор происходит между системами, которые:

• имеют одного типа субъекта;
• решают сходные задачи;
• используют общую технологическую базу;
• различаются способом организации ресурсов и власти.

Капитализм и социализм спорят горизонтально.

О частной и общественной собственности.

О рынке и плане.

О конкуренции и координации.

О неравенстве и уравнивании.

О свободе и безопасности.

О прибыли и общественной цели.

Эти вопросы важны.

Но не меняют фундаментального типа цивилизации.

И капиталистическое, и социалистическое общество остаются:

• индустриальными или постиндустриальными;
• национально-государственными;
• трудоцентричными;
• антропоцентричными;
• ориентированными на материальное производство;
• основанными на биологическом человеке как основном субъекте.

Они движутся по разным направлениям внутри одного этажа.

Вертикальный переход начинается тогда, когда меняется сам субъект, мера ценности и цель общественной организации.

Первая и вторая нооформации

Если понимать нооформацию как историческую форму организации разума, можно условно различить несколько крупных уровней.

Первая нооформация создает ранние цивилизации, письмо, государство, религию, земледельческую иерархию и традиционный коллективный разум.

Вторая формирует научно-индустриальную цивилизацию.

Ее основными институтами становятся:

• массовое образование;
• национальное государство;
• промышленное производство;
• научная организация знания;
• бюрократия;
• рынок;
• план;
• массовая политика;
• идеологическая мобилизация.

Капитализм и социализм — два великих проекта второй нооформации.

Капитализм организует индустриальную сложность через частную инициативу и децентрализованное принятие решений.

Социализм — через общественную цель и централизованную координацию.

Оба расширяют мощность коллективного разума.

Но делают это разными механизмами.

Сильные стороны одной нооформации

Вторая нооформация совершила колоссальный скачок.

Создала современную науку.

Индустрию.

Массовую медицину.

Глобальную связь.

Космические технологии.

Компьютеры.

Системы образования.

Она увеличила человеческую способность преобразовывать мир до уровня, который прежние цивилизации не могли представить.

Но именно ее успех создает собственный предел.

Человек получил средства изменять планету.

Но остался психологически и политически существом, сформированным борьбой за ограниченные ресурсы, статус и групповую власть.

Технологическая мощность выросла быстрее экзистенциальной и политической зрелости.

Капитализм направляет эту мощность через прибыль.

Социализм — через государственную цель.

Но ни один механизм не гарантирует мудрости.

Рынок может эффективно производить разрушение.

План может эффективно концентрировать ошибку.

У человечества появились средства богов.

Но социальные системы продолжают организовывать их логикой фабрики.

Китай как конвергенция горизонтали

Китайская модель соединяет капиталистические и социалистические механизмы.

Рынок и план.

Частный капитал и государственную стратегию.

Конкуренцию и партийное руководство.

Это важная историческая конструкция.

Но она не является вертикальным переходом.

Она объединяет инструменты одного этажа.

Можно соединить лучшие свойства двух систем.

Снизить отдельные слабости.

Создать более эффективный гибрид.

Но гибрид лошади и более совершенной телеги не становится космическим кораблем.

Китайская конвергенция показывает, что капитализм и социализм совместимы.

Именно потому, что принадлежат одной нооформации.

Настоящие метафизические противоположности не смешиваются так легко.

Рынок и план оказались не враждующими сущностями, а инструментами.

Частная и государственная собственность — формами контроля.

Их можно комбинировать.

Но комбинация не отвечает на вопрос о следующей цели.

Почему спор казался абсолютным

Капитализм и социализм воспринимались как последние альтернативы, потому что XX век был организован вокруг их конфликта.

Государства.

Армии.

Партии.

Интеллектуалы.

Экономики.

Все распределялось между двумя лагерями.

Человеку, живущему внутри эпохи, трудно увидеть ее ограниченность.

Фронт кажется границей мира.

Если две сверхдержавы спорят о будущем, возникает ощущение, что один из вариантов и есть будущее.

Но возможна третья позиция:

оба являются прошлым относительно еще не возникшей формы.

Фукуяма не увидел этой позиции.

Он выбрал победителя горизонтального спора и объявил его вершиной вертикали.

СССР проиграл.

Значит, капитализм победил.

Капитализм соединился с либеральной демократией.

Значит, либеральная демократия завершила историю.

Но поражение одного маршрута на одном этаже не доказывает завершенность здания.

Вертикальный критерий

Как сравнивать системы вертикально?

Не только по производительности.

Не только по распределению.

Не только по свободе потребительского выбора.

Даже не только по политическому участию.

Необходим более глубокий набор критериев:

• какую когнитивную мощность система создает;
• насколько она расширяет свободу творческого становления;
• способна ли сознательно управлять долгосрочными рисками;
• позволяет ли субъекту изменять себя без превращения в товар или объект администрации;
• создает ли новые формы разума;
• увеличивает ли множество доступных будущих;
• способна ли преодолевать собственные институты без катастрофы;
• превращает ли общество из потребителя истории в ее создателя.

По этим критериям ни капитализм, ни социализм не являются окончательно высокими системами.

Капитализм силен в генерации локального разнообразия.

Но слаб в формулировании общей долгосрочной цели.

Социализм силен в концентрации ресурсов.

Но слаб в защите автономного творчества и исправлении центральной ошибки.

Капитализм расширяет частную инициативу.

Но превращает возможности в собственность и товар.

Социализм защищает общественный приоритет.

Но склонен присваивать обществу голос государства.

Один рискует частной олигархией.

Другой — бюрократической.

Один продает будущее.

Другой администрирует.

Ни один не делает его общим творческим проектом свободных субъектов.

Капитализм хуже социализма и социализм хуже капитализма

Провокационное название главы можно усилить.

Капитализм хуже социализма там, где:

• превращает базовые условия жизни в товар;
• допускает крайнее имущественное неравенство;
• подчиняет политику капиталу;
• оставляет человека один на один с рыночным риском;
• измеряет ценность платежеспособным спросом;
• стимулирует краткосрочную прибыль вопреки долгосрочным общественным интересам.

Социализм хуже капитализма там, где:

• подавляет инициативу;
• концентрирует принятие решений;
• уничтожает политическую конкуренцию;
• заменяет общественную собственность бюрократическим контролем;
• ограничивает информационную обратную связь;
• заставляет человека служить цели, которую он не может свободно изменить.

Каждая система превосходит другую в тех областях, где вторая особенно слаба.

И уступает там, где сама превращает собственный принцип в абсолют.

Но на уровне вертикальной истории их недостатки симметричны.

Капитализм не знает общественной цели, не превращая ее в рынок или государственное вмешательство.

Социализм не знает свободного субъекта, не опасаясь его автономии как угрозы плану.

Один не доверяет целому.

Другой — части.

Следующая система должна быть способна организовать целое, не уничтожая свободу частей.

И освобождать части, не разрушая способность целого действовать.

Никакого возвращения назад

Критика капитализма не означает необходимость восстановить советскую систему.

Критика социализма не означает окончательной капитуляции перед капитализмом.

Возврат к старым формам является интеллектуальной ленью.

Советская модель уже показала свои пределы.

Неэффективность гиперцентрализации.

Бюрократическое отчуждение.

Политическую монополию.

Слабость самокоррекции.

Капиталистическая модель также показывает пределы.

Концентрацию богатства.

Колонизацию внимания.

Подчинение жизни рыночной стоимости.

Неустойчивость трудового общества перед автоматизацией.

Превращение технологий развития в объекты частного контроля.

Задача состоит не в выборе ностальгии.

Не восстановить прошлый социализм.

Не освятить настоящий капитализм.

А выйти за пределы общего основания обоих.

Сохранить достижения

Будущая система не должна уничтожать все созданное предшественниками.

От капитализма необходимо сохранить:

• децентрализованную инициативу;
• способность экспериментировать;
• разнообразие;
• быструю обратную связь;
• свободу создавать проекты;
• чувствительность к локальному знанию.

От социализма:

• общественный контроль над стратегическими ресурсами;
• базовые гарантии;
• долгосрочное планирование;
• способность концентрировать силы;
• представление о том, что экономика должна служить обществу;
• ограничение превращения собственности в наследуемую власть.

От либерализма:

• достоинство личности;
• право на несогласие;
• ограничение произвола;
• свободу мысли;
• институциональную защиту меньшинств.

От демократии:

• участие субъекта в принятии решений;
• подотчетность;
• возможность мирной коррекции власти.

Но соединение достижений еще не создает новую нооформацию.

Необходим новый центр.

Им должно стать не производство.

Не собственность.

Не государство.

Не рынок.

А развитие способности разума создавать более высокие формы бытия.

Капитализм и социализм перед третьей нооформацией

Представим общество, где значительная часть производства автоматизирована.

Энергия доступна в огромных объемах.

Искусственный интеллект способен проектировать, исследовать и управлять сложными системами.

Биологический человек может изменять собственные характеристики.

Появляются нечеловеческие разумные субъекты.

Как будут выглядеть капитализм и социализм?

Капитализм попытается распределить новые возможности через собственность.

Кто владеет искусственным интеллектом?

Кто владеет генетической платформой?

Кто владеет вычислительной инфраструктурой?

Кто может купить расширение жизни и интеллекта?

При таком развитии капитализм рискует превратить экономическое неравенство в антропологическое.

Богатые будут владеть не просто большим количеством вещей.

Они смогут стать иным типом существ.

Социализм попытается распределить возможности административно.

Кому разрешено изменение?

Какие формы считаются общественно полезными?

Кто получает доступ к вычислениям?

Какие версии человека допустимы?

Здесь возникает риск государственной монополии на эволюцию.

Бюрократия будет решать не только, где человеку работать.

Но кем ему разрешено стать.

Оба сценария недопустимы.

Частная собственность на будущее разума.

И государственная монополия на его форму.

Третья нооформация требует иного принципа.

Развитие субъекта должно быть:

• свободным, но не приватизированным;
• общественно защищенным, но не бюрократически предписанным;
• разнообразным, но не саморазрушительным;
• стратегически направленным, но открытым критике;
• доступным, но не уравнивающим все формы;
• ориентированным на восхождение, но не на господство одной группы.

Это задача, перед которой капитализм и социализм выглядят не противниками, а двумя предварительными набросками.

Приговор двум великим системам

Капитализм ничем не лучше социализма как последний ответ на вопрос об истории.

Социализм ничем не лучше капитализма.

Один эффективнее распределяет часть информации.

Другой способен лучше формулировать часть общественных целей.

Один расширяет инициативу.

Другой — безопасность.

Один защищает автономию собственника.

Другой — общественный приоритет.

Но оба организуют человека как работника.

Оба делают производство центром общества.

Оба измеряют развитие ростом материальной мощности.

Оба считают биологического человека данным.

Оба принадлежат второй нооформации.

Они спорят о собственности на фабрику.

В то время как следующая эпоха будет спорить о собственности на разум.

Они спорят о распределении продукта труда.

В то время как труд перестает быть главным источником продукта.

Они спорят о том, кто управляет экономикой.

В то время как возникает вопрос, кто будет управлять эволюцией субъекта.

Они спорят о свободе рынка и справедливости плана.

В то время как история готовит конфликт между свободой становления и монополией на создание будущего.

Фукуяма увидел поражение социализма и объявил победу капитализма окончательной.

Но он сравнивал две системы по горизонтали.

На одном историческом уровне.

Капитализм оказался сильнее в определенном соревновании.

Это не сделало его выше самой эпохи, породившей соревнование.

Победивший гладиатор остается гладиатором.

Он не становится архитектором нового мира только потому, что соперник лежит на песке.

Исторический вопрос больше не состоит в том, должен ли рынок победить план.

Не в том, кому должна принадлежать фабрика.

И даже не только в том, как справедливо распределить произведенное.

Главный вопрос звучит иначе:

какая система способна превратить человека из работника и потребителя в свободного демиурга новых возможностей — не отдавая его ни власти капитала, ни власти бюрократии?

Капитализм ответа не дает.

Социализм — тоже.

Один предлагает человеку продать свою силу.

Другой — передать ее общему плану.

Демиургизм должен предложить третье:

превратить силу человека в способность сознательно создавать следующий уровень бытия.

Капитализм и социализм были великими системами своей эпохи.

Но величие эпохи не является доказательством ее вечности.

Их борьба была драматичной.

Но драматичность горизонтального конфликта не превращает его в вертикальное восхождение.

Они не являются концом истории.

Они являются последним большим спором старого человека о том, кому принадлежит его труд.

Следующая история начнется с другого вопроса:

кому принадлежит право создавать того, кто придет после человека?

***********

Глава 19. Гибрид двух ограниченных систем

Китайская модель часто производит впечатление философского синтеза.

Она взяла у капитализма рынок, конкуренцию, прибыль, предпринимательство и частный капитал.

У социализма — стратегическое планирование, государственный контроль над ключевыми отраслями, политическое верховенство партии и представление об экономике как инструменте национальной цели.

Результат оказался жизнеспособнее советской административной системы и политически самостоятельнее западного либерального капитализма.

Китай не стал копией СССР.

Не стал копией США.

Он соединил механизмы, которые значительная часть XX века считала несовместимыми.

Это серьезное историческое достижение.

Но синтез инструментов еще не является синтезом высшего порядка.

Можно взять двигатель одной машины, трансмиссию другой и построить более эффективный автомобиль.

Автомобиль от этого не станет космическим кораблем.

Можно соединить рынок и планирование.

Частную инициативу и государственную стратегию.

Конкуренцию и мобилизацию.

Но если полученная система по-прежнему организует труд, капитал, производство, потребление и национальное могущество, она остается внутри прежней исторической задачи.

Китайский гибрид опровергает догму о несовместимости капитализма и социализма.

Но не преодолевает их общую антропологию.

Он показывает, что рынок и план не являются метафизическими врагами.

Но не отвечает, чем должна стать экономика после утраты трудом центральной роли.

Он ограничивает политическую самостоятельность частного капитала.

Но не создает полноценной защиты личности от политической монополии.

Он способен формулировать долгосрочные национальные цели.

Но не превращает каждого гражданина в свободного участника создания этих целей.

Китайский синтез важен именно как промежуточная конструкция.

Он сложнее и пластичнее своих родителей.

Но не принадлежит следующей нооформации.

Гибрид двух ограниченных систем может уменьшить отдельные недостатки каждой.

Может использовать их сильные стороны.

Может временно сбалансировать конфликтующие механизмы.

Но сумма двух ограниченностей не становится бесконечностью.

1. Конвергенция не равна восхождению

Конвергенция означает сближение систем.

Они заимствуют институты, методы и способы управления друг у друга.

Капиталистическое государство вводит социальные гарантии, стратегическое финансирование, промышленную политику и общественное регулирование.

Социалистическое государство допускает рынок, предпринимательство, конкуренцию и частную собственность.

Крайности смягчаются.

Возникают смешанные модели.

Это естественный процесс.

Система, которая не способна использовать эффективные механизмы противника, превращает идеологическую чистоту в форму самоубийства.

Советская экономика долго относилась к рынку как к признаку капиталистической сущности.

Неолиберальная догматика относилась к государственному планированию как к неизбежной дороге к неэффективности и несвободе.

Обе стороны принимали инструмент за мировоззрение.

Китайская практика продемонстрировала более трезвый подход.

Рынок может использовать социалистическое государство.

Планирование может использовать капиталистическое.

Частное предприятие способно работать внутри национальной стратегии.

Государственная корпорация — участвовать в конкуренции.

Но именно возможность конвергенции обнаруживает историческое родство капитализма и социализма.

Они способны смешиваться, потому что решают общие задачи.

Если бы перед нами находились две принципиально разные нооформации, простое соединение механизмов было бы невозможно.

Нельзя создать новую форму разума, механически смешав институты прежней.

Нельзя получить постчеловеческую цивилизацию, изменив пропорцию государственных и частных предприятий.

Нельзя перейти к новой теории ценности, немного усилив план и немного ослабив рынок.

Конвергенция происходит по горизонтали.

Восхождение — по вертикали.

Горизонтальная конвергенция

Горизонтальная конвергенция отвечает на вопросы:

• сколько рынка должно быть в экономике;
• какие отрасли должны принадлежать государству;
• где допустим частный капитал;
• как соединить конкуренцию с национальными приоритетами;
• как распределить риски между человеком, корпорацией и государством;
• каким образом поддерживать рост и политическую стабильность.

Это важные вопросы.

От ответов зависят благосостояние, свобода, безопасность и устойчивость общества.

Но они предполагают, что основные категории уже даны.

Существует труд.

Капитал.

Государство.

Производство.

Потребление.

Национальная экономика.

Биологический человек.

Задача состоит в том, чтобы эффективнее расположить их относительно друг друга.

Вертикальное восхождение

Вертикальный переход меняет сами категории.

Он спрашивает:

• что является ценностью после автоматизации большей части труда;
• каким должен быть субъект в обществе искусственных и гибридных разумов;
• кому принадлежит право изменять человеческую природу;
• может ли общество быть организовано вокруг создания возможностей, а не вокруг производства товаров;
• как формулировать цивилизационные цели без монополии государства и капитала;
• какие институты способны развивать разум, а не только использовать его;
• как перейти от национального соревнования к совместному управлению рисками существования.

Китайский синтез на эти вопросы пока не отвечает.

Он может приблизить человечество к технологическим условиям, в которых они станут неизбежными.

Может развить искусственный интеллект, биотехнологии, энергетику и автоматизацию.

Но создание инструментов перехода не равняется созданию новой формы общества.

Паровоз не является теорией государства.

Компьютер не является философией личности.

Искусственный интеллект сам по себе не определяет, кому будет принадлежать его мощность и ради каких целей она будет использоваться.

Более высокая эффективность не означает более высокую историю

Гибридная система может оказаться эффективнее чистых моделей.

Она использует рынок там, где необходимы локальная инициатива и ценовая информация.

Планирование — там, где требуется концентрация ресурсов.

Частный капитал — для предпринимательского риска.

Государство — для инфраструктуры и стратегических отраслей.

Такой порядок способен превзойти и бюрократическую неподвижность, и рыночную краткосрочность.

Но эффективность отвечает только на вопрос:

насколько хорошо система выполняет поставленные задачи?

Она не отвечает:

насколько высоки сами задачи?

Очень эффективное государство может эффективно производить оружие.

Эффективно контролировать население.

Эффективно увеличивать потребление.

Эффективно конкурировать за мировые рынки.

Эффективность не содержит собственного нравственного или метаисторического направления.

Она усиливает способность действовать.

Но не сообщает, ради чего действовать.

Можно построить совершенную фабрику старого мира.

Она останется фабрикой старого мира.

Конвергенция как оптимизация клетки

Представим две тюрьмы.

В первой заключенным разрешено выбирать работу, покупать дополнительные товары и конкурировать за лучшие условия.

Во второй каждому гарантированы питание, занятость и медицинская помощь, но почти все решения принимает администрация.

Затем возникает гибрид.

Он сочетает выбор работы с гарантированным минимумом.

Конкуренцию — с планированием.

Частные мастерские — с государственным контролем.

Условия становятся лучше.

Система — эффективнее.

Но вопрос о выходе за пределы тюремной архитектуры остается не поставлен.

Эта метафора не означает, что общество буквально является тюрьмой.

Она показывает различие уровней.

Можно бесконечно улучшать отношения внутри прежней конструкции, не меняя ее основного принципа.

Капитализм предлагает человеку более широкий выбор экономических ролей.

Социализм — более высокую защищенность внутри общественной роли.

Китайская конвергенция пытается дать и инициативу, и управляемость.

Но человек все еще остается элементом производственно-государственной машины.

Ему разрешают лучше двигаться внутри системы.

Не обязательно дают право определять, во что должна превратиться сама система.

Не всякое развитие является восхождением

Развитие может быть:

• количественным;
• организационным;
• технологическим;
• институциональным;
• антропологическим.

Количественное развитие увеличивает объем производства.

Организационное — эффективность управления.

Технологическое — мощность инструментов.

Институциональное — качество правил.

Антропологическое — способность субъекта понимать, создавать и преобразовывать себя.

Китайская модель демонстрирует впечатляющее технологическое и организационное развитие.

Но метаисторическое восхождение требует изменения последнего уровня.

Если производственные мощности растут, а человек остается объектом рынка или государства, цивилизация становится могущественнее, но не обязательно выше.

Если искусственный интеллект усиливает бюрократическое планирование или корпоративную прибыль, это может быть технологической революцией без нооформационного перехода.

Новая техника обслуживает старого хозяина.

Машина стала умнее.

Порядок — не обязательно.

2. Можно ли сложением недостатков получить совершенство

Сторонники смешанных моделей часто рассуждают так:

капитализм силен инициативой, но слаб неравенством;

социализм силен социальной координацией, но слаб бюрократией;

следовательно, нужно взять инициативу капитализма и координацию социализма, отбросив их недостатки.

Формула привлекательна.

Проблема состоит в том, что достоинства и недостатки систем не лежат в отдельных ящиках.

Их нельзя свободно выбирать, как детали конструктора.

Они часто порождаются одним и тем же принципом.

Цена рыночной инициативы

Рыночная инициатива возникает потому, что участники самостоятельно принимают решения, несут риски и получают часть результата.

Но та же автономия создает:

• неравенство;
• концентрацию капитала;
• конкуренцию за власть над рынком;
• зависимость работника;
• приоритет прибыльных целей над общественно важными;
• превращение экономического успеха в политическое влияние.

Нельзя сохранить все стимулы частного накопления и полностью устранить накопление экономической власти.

Можно ограничивать его налогами, антимонопольной политикой и общественным контролем.

Но если частный субъект получает право присваивать значительную часть результата, некоторые будут накапливать больше других.

Если конкуренция имеет победителей, победители получают возможность менять условия следующего соревнования.

Капитализм не случайно производит концентрацию.

Она вырастает из успешности самого накопления.

Цена государственного планирования

Планирование дает способность концентрировать ресурсы на долгосрочных задачах.

Но для этого должен существовать орган, который:

• определяет цель;
• собирает информацию;
• распределяет ресурсы;
• оценивает результат;
• исправляет отклонения.

Чем выше масштаб планирования, тем больше власть такого органа.

Отсюда возникают:

• бюрократизация;
• информационная перегрузка;
• административное самосохранение;
• подавление несогласия;
• опасность масштабной центральной ошибки;
• превращение общественной цели в цель аппарата.

Нельзя сохранить всю мощность единого планирующего центра и полностью устранить риск политической монополии.

Можно создавать независимую экспертизу, разделение полномочий, прозрачность и конкуренцию проектов.

Но тогда центр уже не обладает безусловной свободой концентрации.

Сдерживание уменьшает не только злоупотребление.

Оно уменьшает скорость и однозначность решения.

Китайский способ соединения противоречий

Китайская модель не уничтожает эти противоречия.

Она помещает их в одну систему.

Частный капитал получает пространство экономической активности, но остается политически подчиненным.

Государство получает стратегическую власть, но использует рынок как механизм информации и инициативы.

На определенном этапе это позволяет одной силе компенсировать слабость другой.

Рынок мешает плану полностью окостенеть.

План мешает рынку полностью подчинить национальную стратегию частной прибыли.

Но компенсация не означает устранение.

Противоречия продолжают существовать:

• предпринимателю нужна автономия, партии — контроль;
• рынку нужна открытость, стратегии — управляемость;
• капитал стремится к накоплению, государство — к подчинению накопления политической цели;
• местным экспериментам нужна свобода, центру — единообразное исполнение;
• инновации требуют права на ошибку, бюрократия — демонстрации успеха.

Гибрид сохраняется, пока противоречия достаточно продуктивны.

Если одна сторона становится абсолютной, равновесие разрушается.

Слишком сильный политический контроль подавляет инициативу.

Слишком сильный частный капитал начинает приватизировать государственные решения.

Гибрид не является гармонией.

Он является управляемым конфликтом.

Сумма пороков может усилить пороки

Иногда соединение систем не компенсирует их недостатки, а объединяет.

Можно получить одновременно:

• капиталистическое неравенство;
• социалистическую политическую закрытость;
• частное накопление;
• административный произвол;
• рыночную эксплуатацию;
• государственный контроль;
• зависимость работника от корпорации;
• зависимость гражданина от бюрократии.

Такой гибрид использует сильные стороны рынка для производства богатства и сильные стороны авторитарного государства для ограничения сопротивления.

Это уже не синтез достоинств.

Это кооперация форм господства.

Частный капитал получает дисциплинированную рабочую силу и государственную инфраструктуру.

Политический аппарат — экономический рост и технологические ресурсы контроля.

Работник оказывается между ними.

Он трудится на предприятие.

Подчиняется рынку.

И одновременно не обладает полноценным политическим механизмом изменения общей системы.

В худшем варианте китайского синтеза капитализм производит неравенство, а партийное государство не позволяет этому неравенству превратиться в открытую политическую борьбу.

Тогда гибрид оказывается не выходом из ограничений старых систем, а их взаимной страховкой.

Можно ли отобрать только достоинства

Теоретически — частично.

Можно создать институты, которые ограничивают:

• концентрацию капитала;
• бюрократический произвол;
• безответственность предприятий;
• краткосрочность рынка;
• закрытость планирования.

Но для этого недостаточно соединить рынок и государство.

Необходим третий принцип — самостоятельная субъектность общества.

Граждане должны иметь возможность:

• контролировать государство;
• ограничивать капитал;
• участвовать в формулировании долгосрочных целей;
• создавать автономные проекты;
• оспаривать решения;
• получать доступ к информации;
• изменять институты без разрушения системы.

Именно этого принципа недостаточно и чистому капитализму, и государственному социализму, и китайскому гибриду.

В капитализме общественная субъектность ограничивается экономическим неравенством.

В социализме — бюрократической монополией.

В партийно-рыночной модели — сразу обеими опасностями, хотя их конкретное сочетание может быть более управляемым.

Совершенство невозможно получить бухгалтерским сложением

Представление о синтезе как арифметике слишком примитивно.

Капиталистическая инициатива плюс социалистическое планирование не равны автоматически совершенству.

Подобно тому как:

• скорость без направления не создает путешествия;
• сила без разума не создает справедливости;
• информация без свободы не создает знания;
• порядок без субъектности не создает цивилизации.

Для более высокой системы нужен новый принцип организации.

Не компромисс между частным собственником и государственным плановиком.

А изменение самого отношения между человеком, ресурсом, целью и будущим.

Пока производственные активы являются главным источником власти, спор будет вращаться вокруг формы их контроля.

Пока труд является главным основанием дохода и статуса, человек останется работником.

Пока государство является главным носителем долгосрочной воли, общество будет зависеть от качества бюрократии.

Гибрид способен улучшить баланс.

Но не отменить основания старого порядка.

3. Рынок и план как инструменты, а не исторические финалы

Рынок и план были превращены в политические символы.

Для либеральной традиции рынок стал воплощением свободы.

Для социалистической — планирование воплощением сознательного общественного контроля.

Но инструмент не обладает собственной моральной сущностью.

Рынок может обслуживать свободу.

Может — эксплуатацию.

Планирование может обеспечивать общественное развитие.

Может — бюрократическое господство.

Все зависит от субъекта, цели, правил и распределения власти.

Что умеет рынок

Рынок особенно эффективен там, где:

• знания распределены между множеством участников;
• предпочтения быстро меняются;
• возможны многочисленные эксперименты;
• ошибка одного участника не уничтожает всю систему;
• результаты можно сравнительно быстро оценивать;
• конкуренция действительно существует.

Цена способна передавать информацию о дефиците и спросе.

Прибыль — стимулировать поиск новых решений.

Конкуренция — вытеснять часть неэффективных практик.

Предпринимательство — создавать разнообразие.

Но рынок слаб там, где:

• результат возникает через десятилетия;
• последствия затрагивают всех, а прибыль получает часть;
• риски могут быть цивилизационными;
• участники обладают радикально неравной властью;
• ценность невозможно выразить платежеспособным спросом;
• монополия уничтожает конкуренцию;
• общественно важный результат не приносит дохода.

Рынок не способен самостоятельно оценить право будущих поколений на существование.

Не гарантирует сохранение фундаментальной науки.

Не формулирует цель развития разума.

Не защищает ценность того, кто не обладает покупательной способностью.

Он мощный вычислительный механизм.

Но плохой пророк.

Что умеет план

Планирование эффективно там, где:

• необходима долгосрочная инфраструктура;
• требуются огромные первоначальные инвестиции;
• существует стратегическая угроза;
• цели нельзя разбить на независимые коммерческие решения;
• необходимо обеспечить всеобщий доступ к базовым благам;
• рынок недооценивает общественную выгоду.

План способен направить ресурсы в науку, энергетику, транспорт, образование и безопасность.

Может создавать резервные мощности.

Поддерживать отрасли до появления коммерческой отдачи.

Координировать масштабные программы.

Но план слаб там, где:

• информация быстро меняется;
• центр не способен видеть локальные условия;
• участники скрывают проблемы;
• критика воспринимается как нелояльность;
• ошибка одного решения распространяется на всю систему;
• показатели подменяют реальную цель;
• аппарат оценивает собственную работу.

Планирование является формой сознательного выбора.

Но сознательность аппарата не тождественна сознательности общества.

План может выражать общую волю.

А может — интерес планирующей иерархии.

Рынок — это не свобода, план — не разум

Крупнейшая идеологическая ошибка XX века состояла в отождествлении инструмента с высшей ценностью.

Либерализм говорил:

где рынок, там свобода.

Но на рынке могут участвовать крайне неравные субъекты.

Человек, продающий труд ради выживания, и корпорация, способная влиять на государство, юридически заключают договор.

Но их свобода различна.

Социализм говорил:

где план, там общественный разум.

Но план может составляться закрытым аппаратом, не допускающим общества к определению целей.

В таком случае общественный разум заменяется бюрократической моделью общества.

Рынок не является свободой.

Он может быть одним из ее инструментов.

План не является разумом.

Он может быть одним из способов его реализации.

Их историческое обожествление создало ложный выбор:

либо свобода без общей цели, либо общая цель без достаточной свободы.

Инструментальный плюрализм

Более зрелая система должна применять механизмы в зависимости от задач.

Рынок — там, где важны разнообразие, эксперимент и локальная информация.

План — там, где необходимы долгосрочная координация и общая безопасность.

Кооперативное управление — там, где сами участники способны контролировать производство.

Общественное финансирование — там, где ценность не выражается прибылью.

Конкуренция — там, где она создает развитие.

Открытые общие ресурсы — там, где конкуренция искусственно ограничивает распространение знания.

Но инструментальный плюрализм сам по себе еще не является демиургизмом.

Он делает систему умнее.

Не сообщает, ради чего должна использоваться эта умность.

Кто выбирает инструмент

Главный вопрос заключается не только в том, где применять рынок или план.

А в том, кто принимает решение.

Если выбор совершает частный капитал, он будет склонен расширять рыночные области.

Если государственная бюрократия — плановые.

Каждый инструмент стремится представить себя необходимым.

Корпорация заявляет, что частная инициатива эффективнее.

Министерство — что стратегическая отрасль требует контроля.

Поэтому необходим субъект более высокого уровня, способный оценивать инструменты не по интересам их распорядителей, а по влиянию на развитие общества и разума.

Таким субъектом не может быть абстрактный народ, существующий только в лозунгах.

Он должен получить реальные институты:

• прозрачную информацию;
• независимую экспертизу;
• конкуренцию проектов;
• долгосрочные представительные органы;
• участие профессиональных и творческих сообществ;
• возможность пересматривать решения;
• защиту несогласия;
• ответственность за последствия.

Без этого рынок приватизирует выбор.

План — бюрократизирует.

Гибрид просто распределяет сферы влияния между ними.

Инструменты не могут быть концом истории

Нелепо было бы утверждать, что молоток является последней формой строительства.

Или что телескоп — финальной формой астрономии.

Рынок и план — инструменты организации информации и ресурсов.

Они могут развиваться.

Изменяться.

Дополняться алгоритмическими системами, прогнозированием, коллективным принятием решений, распределенными сетями и искусственным интеллектом.

Будущая экономика может использовать механизмы, которые сегодня еще не получили политического имени.

Например:

• динамическое общественное планирование на основе открытых данных;
• рынки без наследуемого контроля над критической инфраструктурой;
• автоматическое распределение базовых благ;
• коллективную собственность на когнитивные платформы;
• конкуренцию исследовательских траекторий;
• общественные фонды долгосрочного развития;
• права искусственных субъектов;
• новые формы кооперативного интеллекта.

Объявлять рынок или план финальными формами означает путать метод с целью.

Фукуяма совершал ту же ошибку на политическом уровне.

Он принимал либеральную демократию — один исторический способ ограничивать власть и обеспечивать признание — за последнюю возможную форму политики.

Китайский синтез не повторяет эту ошибку в чистом виде.

Но рискует создать собственную:

объявить оптимальное сочетание рынка и партийного планирования завершенным ответом на проблему развития.

Оптимальность внутри старых категорий не является последней истиной.

4. Китайский синтез без метаисторического прорыва

Китайская модель обладает масштабом, который провоцирует метафизические выводы.

Когда государство за сравнительно короткий исторический период увеличивает производственную мощь, строит инфраструктуру, осваивает сложные технологии и превращается в один из главных мировых центров, возникает соблазн увидеть новую цивилизационную форму.

Но крупный результат не обязательно означает новый уровень истории.

Необходимо проверить, что изменилось принципиально.

Изменился ли субъект?

Основным субъектом остается биологический человек современного типа.

Он получает образование.

Работает.

Участвует в производстве.

Потребляет.

Создает семью.

Включается в национальное государство.

Технологии усиливают его возможности.

Но система еще не организована вокруг сознательного перехода к новому типу разумного существа.

Следовательно, антропологического прорыва нет.

Изменилась ли теория ценности?

Экономическая ценность по-прежнему измеряется:

• производством;
• прибылью;
• ростом;
• инвестициями;
• технологической конкурентоспособностью;
• государственным могуществом.

Творческое открытие высоко оценивается, если способствует экономической или стратегической цели.

Но создание новых пространств возможного еще не стало самостоятельным основанием распределения ресурсов и общественного признания.

Следовательно, аксиологического прорыва нет.

Изменилась ли цель государства?

Государство стремится обеспечить:

• развитие;
• стабильность;
• суверенитет;
• территориальную целостность;
• технологическую независимость;
• национальное возрождение;
• международное влияние.

Это масштабные цели.

Но ими руководствовались и прежние великие державы.

Новая нооформация должна сделать центральной задачей не только силу существующего общества, но и рождение более высоких форм разума.

Не просто сильную нацию.

А цивилизацию, способную сознательно расширять уровни субъектности.

Следовательно, телеологического прорыва нет.

Изменилась ли структура власти?

Китайский синтез изменил отношения между государством и капиталом.

Но не преодолел вертикальное разделение управляющих и управляемых.

Политический центр формулирует стратегию.

Общество участвует преимущественно через административные, профессиональные, локальные и консультативные механизмы, но не обладает полной открытой конкуренцией за определение верховного курса.

Частный капитал также не является равным политическим субъектом.

Это ограничивает плутократию.

Но сохраняет монополию политической иерархии.

Следовательно, субъектно-политического прорыва нет.

Изменилась ли роль труда?

Китайская экономика автоматизируется и технологически усложняется.

Но общественный статус человека по-прежнему связан с трудом, образованием, карьерой, доходом и вкладом в развитие.

Система стремится создать высокопроизводительного работника.

Инженера.

Предпринимателя.

Ученого.

Управленца.

Но не перешла от общества занятости к обществу свободного созидания.

Следовательно, трудоцентрическое основание сохраняется.

Метаисторический прорыв имеет другой масштаб

Метаисторический прорыв происходит не тогда, когда одна страна производит больше другой.

Не тогда, когда государственное планирование оказывается эффективнее либеральной краткосрочности.

И не тогда, когда рынок успешно встраивается в однопартийную систему.

Он происходит, когда меняется:

1. субъект истории;
2. источник ценности;
3. цель общественной организации;
4. способ создания и передачи разума;
5. отношение цивилизации к собственной эволюции.

Китайский синтез пока не совершил ни одного из этих переходов полностью.

Он является крупнейшим экспериментом по управлению второй нооформацией.

Не началом третьей.

Самая совершенная машина старого типа

Можно создать лучший парусный корабль в истории.

Более быстрый.

Надежный.

Маневренный.

Но появление авиации изменит саму категорию перемещения.

Так же можно создать наиболее эффективное сочетание рынка, плана, частного капитала и государственного контроля.

Это будет выдающееся достижение.

Но новая нооформация изменит саму категорию экономики.

Вместо вопроса:

кто владеет средствами производства?

возникнет:

кто контролирует средства создания новых субъектов?

Вместо:

как распределить продукт труда?

возникнет:

как распределить доступ к когнитивному и биологическому самоизменению?

Вместо:

как увеличить производительность?

возникнет:

какие формы разума имеют право возникнуть и участвовать в определении будущего?

Китайская модель готовит мощные инструменты для этих вопросов.

Но ее политико-экономическая логика сформировалась раньше них.

Если она попытается решить новые задачи старыми методами, появятся опасные варианты.

Искусственный интеллект будет подчинен национальной стратегии.

Частный капитал — коммерциализировать когнитивные улучшения.

Государство — определять допустимые формы самоизменения.

Человек — оставаться объектом решения более мощных институтов.

Технологический переход без метаисторического прорыва может не освободить субъекта, а увеличить глубину управления им.

Синтез может стать тупиком

Гибридная система особенно опасна, если ее успех убеждает элиту, что фундаментальные преобразования больше не нужны.

Советская модель погибла, потому что слишком долго считала свои инструменты исторически истинными.

Либеральный Запад рискует деградировать, считая свои институты финальными.

Китай может повторить ту же ошибку в новой форме:

мы соединили рынок и план;
сохранили государство;
обеспечили рост;
следовательно, нашли правильную модель.

Но успешное решение вчерашних задач может стать главным препятствием перед завтрашними.

Институты, хорошо организующие индустриальное развитие, не обязательно способны управлять автоэволюцией.

Система, эффективно координирующая национальную мобилизацию, может подавлять открытое творчество, необходимое для новой формы разума.

Политическая иерархия, обеспечивающая стабильность, может оказаться слишком жесткой для общества, где субъектность быстро умножается и изменяется.

Китайский синтез может стать мостом.

А может — самым комфортабельным тупиком второй нооформации.

Конвергенция родителей не создает нового вида

Капитализм и социализм являются двумя историческими родителями китайской модели.

От одного она получила:

• рынок;
• предпринимательство;
• конкуренцию;
• частное накопление;
• чувствительность к спросу.

От другого:

• планирование;
• государственный контроль;
• стратегическую мобилизацию;
• общественную риторику;
• политический приоритет целого.

Но ребенок не становится новым биологическим видом только потому, что унаследовал черты обоих родителей.

Он остается внутри их общей природы.

Китайская модель сохраняет:

• экономическое неравенство;
• трудоцентризм;
• массовое производство;
• национально-государственную конкуренцию;
• иерархическое управление;
• зависимость личности от крупных систем;
• измерение развития через материальную и технологическую мощь.

Это признаки второй нооформации.

Гибрид может быть ее наиболее развитой формой.

Но наиболее развитая форма уровня не обязательно является первым шагом следующего.

Иногда вершина одного этажа находится дальше от лестницы, чем его несовершенные края.

Что необходимо добавить к синтезу

Чтобы конвергентная система стала основой восхождения, ей недостаточно соединить рынок и план.

Необходимы новые принципы.

Свобода творческого субъекта

Человек должен обладать не только экономической инициативой и социальной защитой.

Ему нужно право участвовать в создании целей общества.

Не просто выбирать профессию.

Не просто исполнять стратегию.

А формулировать альтернативные проекты будущего.

Общественный контроль над метатехнологиями

Технологии, способные изменять интеллект, тело, продолжительность жизни и форму личности, не могут полностью принадлежать ни частному капиталу, ни закрытому государственному аппарату.

Иначе будущее субъекта будет приватизировано или национализировано.

Новая теория ценности

Ресурсы должны распределяться не только по прибыли, трудовым затратам или административному приоритету.

Необходимо учитывать способность проекта:

• расширять пространство возможностей;
• создавать новые знания;
• увеличивать устойчивость цивилизации;
• развивать разум;
• уменьшать необратимые риски.

Полицентрическое планирование

Цивилизационные цели требуют координации.

Но координация не обязана означать единственный центр.

Планирование может быть:

• открытым;
• многоуровневым;
• конкурирующим;
• пересматриваемым;
• основанным на независимых моделях;
• доступным общественной критике.

Это не рынок и не советский план.

Это архитектура коллективного целеполагания.

Право на институциональное творчество

Общество должно уметь создавать и испытывать новые формы собственности, управления, образования и совместного разума.

Не выбирать только между частным предприятием и государственным учреждением.

Следующая нооформация потребует институциональной эволюции такой же интенсивности, какой индустриальная эпоха потребовала от технологий.

Китайская модель умеет проводить экономические эксперименты.

Но для метаисторического перехода необходимо разрешить эксперименты с самой структурой субъектности и власти.

Китай как доказательство возможности синтеза

Несмотря на критику, китайский опыт имеет фундаментальное положительное значение.

Он доказал, что исторические институты можно разъединять и соединять заново.

Рынок не обязан принадлежать либерализму.

Планирование — советской системе.

Частный капитал может существовать при сильном государстве.

Государственная стратегия — рядом с конкуренцией.

Это освобождает политическое воображение.

Если капитализм и социализм можно комбинировать, значит, их институты не являются священными целостностями.

Их можно разбирать.

Изменять.

Переподчинять.

Использовать в новых архитектурах.

Но освобождение от догмы — только первый шаг.

После него нельзя создавать новую догму китайского синтеза.

Правильный вывод звучит не так:

Китай нашел последнюю формулу.

А так:

Ни одна из старых формул не является неделимой, поэтому человечество способно проектировать новые системы.

Китай не закрывает конструктор.

Он впервые после идеологической войны XX века показывает, что детали можно переставлять.

Демиургизм должен пойти дальше.

Поставить вопрос не только о перестановке деталей, но и о создании новых.

Фукуяма и ошибка выбора готовой модели

Фукуяма искал финальную систему среди исторически существовавших вариантов.

Либеральная демократия.

Коммунизм.

Фашизм.

Национализм.

Теократия.

После поражения главных конкурентов один вариант объявлялся последним.

Китайский гибрид уже опроверг метод такого выбора.

Он появился не как чистый представитель готовой категории.

Он возник через соединение элементов, которые считались противоположными.

Следовательно, пространство политических форм не является закрытым списком.

Системы могут гибридизироваться.

Но из этого следует еще более радикальный вывод.

Если возможна гибридизация старых форм, возможно и создание принципиально новых.

Фукуяма сравнивал готовые ответы.

История продолжила изменять сам язык вопроса.

Китай показал, что капитализм и социализм — не финальные сущности, а наборы механизмов.

Демиургизм показывает, что даже их наиболее удачное соединение не исчерпывает проектирование будущего.

Приговор гибриду

Китайский синтез выше советской догматической чистоты.

Потому что способен использовать рынок.

Выше неолиберального догматизма.

Потому что признает необходимость стратегического государства.

Он эффективнее многих чистых моделей.

Пластичнее.

Устойчивее к отдельным видам кризиса.

Способен сочетать инициативу и концентрацию ресурсов.

Но он не является метаисторическим прорывом.

Потому что сохраняет старого субъекта.

Старую трудовую антропологию.

Старую цель национального могущества.

Старую иерархию управляющих и управляемых.

Старую меру развития через производство, технологии и экономическую мощность.

Китай сложил капитализм и социализм.

Но сложение не изменило историческую систему координат.

Рынок и план остались инструментами управления производством.

Частный капитал и государственная бюрократия — главными центрами распределения власти.

Человек — работником, потребителем и объектом развития.

История не завершилась.

Она научилась смешивать свои прежние формы.

Это важное умение.

Но не последнее.

Конвергенция не равна восхождению.

Синтез не равен преображению.

Эффективность не равна высоте.

Гибрид не равен новому виду.

Китайская модель может стать наиболее совершенной политико-экономической машиной второй нооформации.

Но именно слово «машина» выдает ее предел.

Она умеет организовывать человека.

Следующая система должна научиться освобождать и развивать субъекта так, чтобы он сам участвовал в создании форм собственного существования.

Не капитализм плюс социализм.

Не рынок плюс план.

Не частный капитал под руководством партии.

А новая архитектура, в которой экономика становится обслуживающей системой восхождения разума.

Китай доказал, что старые противоположности можно соединить.

Теперь необходимо доказать, что их можно превзойти.

Фукуяма искал последнего победителя.

Китай создал сильного гибрида.

Но будущее принадлежит не победителю и не гибриду.

Оно принадлежит тому, кто создаст новый уровень игры.

************

Глава 20. От трудовой к творческой теории стоимости

Экономические системы спорят о том, кому принадлежит результат труда.

Капитализм отвечает:

собственнику капитала — после оплаты рабочей силы, сырья, кредита, риска и управления.

Социализм отвечает:

обществу — поскольку производство является коллективным, а средства производства должны использоваться в общих интересах.

Спор огромен.

Из-за него происходили революции.

Создавались партии.

Перекраивались государства.

Возникали мировые системы.

Но обе стороны начинали с одной предпосылки:

источником общественного богатства является труд.

Капитализм не всегда признавал это теоретически, но строил производство вокруг купленного рабочего времени.

Социализм сделал труд не только экономической, но и моральной основой общества.

Один измерял его заработной платой и производительностью.

Другой — общественной полезностью, выполнением плана и правом на распределение.

В обоих случаях человек становился ценным прежде всего как производитель.

Но труд создает далеко не всякую ценность.

Он может воспроизводить уже известное.

Повторять операцию.

Обслуживать существующую систему.

Увеличивать количество товара.

Переносить прежнюю форму на новый материал.

Творческий акт действует иначе.

Он не просто производит больше внутри существующего пространства возможностей.

Он изменяет само пространство.

Изобретение двигателя создает не один товар, а новый класс машин.

Научная теория создает не один ответ, а новый способ задавать вопросы.

Алгоритм открывает не одну операцию, а множество новых процессов.

Институт создает не отдельное решение, а новую архитектуру совместного действия.

Художественная форма изменяет не количество произведений, а способность человека видеть.

Творческий акт может занимать минуту.

Его последствия — определять столетие.

Может быть создан одним человеком.

Использоваться миллиардами.

Может не иметь немедленной рыночной цены.

А затем изменить всю экономическую систему.

Трудовая теория видит затраченное время.

Рынок видит платежеспособный спрос.

Государственный план видит установленный приоритет.

Но ни один из этих механизмов не измеряет главного:

насколько созданное расширило множество возможных будущих.

Поэтому переход от трудовой к творческой теории стоимости является не экономической поправкой.

Это смена исторической оптики.

Общество труда спрашивает:

сколько усилий было затрачено?

Общество капитала:

сколько прибыли можно извлечь?

Общество плана:

насколько результат соответствует общей задаче?

Общество созидания должно спросить:

какую новую возможность этот акт внес в мир?

Именно здесь начинается экономический Демиургизм.

Не как культ художника.

Не как романтическое презрение к необходимому труду.

И не как оправдание нового привилегированного класса «творцов», объявивших себя выше остальных.

А как признание фундаментального факта:

историческое преобразование создается не количеством повторенного труда, а качеством открытой новизны.

1. Стоимость труда и стоимость новизны

Труд необходим.

Без него общество не существует.

Кто-то должен выращивать пищу.

Поддерживать энергетические системы.

Лечить.

Строить.

Перевозить.

Обучать.

Ремонтировать.

Очищать.

Администрировать.

Даже полностью автоматизированная система требует создания, контроля, обновления и защиты.

Поэтому критика трудовой теории стоимости не является отрицанием труда.

Она является отрицанием его монополии на объяснение ценности.

Что измеряет трудовая теория

Трудовая теория стоимости возникла как попытка найти объективное основание обмена.

Если товары различны по материалу, назначению и форме, что позволяет соотносить их?

Один из ответов состоял в том, что за ними находится общественно необходимый труд.

Не индивидуальное количество пота.

Не личная усталость.

А среднее рабочее время, требуемое при данном уровне технологии и организации производства.

Эта теория обладала серьезной объяснительной силой для индустриальной экономики.

Она показывала, что богатство не возникает магически из собственности.

Что за прибылью находится организованный общественный труд.

Что капиталист покупает рабочую силу и присваивает часть созданного ею результата.

Что технологическое развитие изменяет общественно необходимые затраты и тем самым перестраивает стоимость.

Но теория сталкивается с пределом там, где различие результатов определяется не количеством воспроизводящего труда, а уникальностью созидающего акта.

Два человека могут затратить одинаковое время.

Один повторит известную операцию.

Другой создаст принцип, который сократит труд миллионов.

Если измерять стоимость временем, их вклад сопоставим.

Если измерять историческими последствиями, между ними лежит пропасть.

Новизна не пропорциональна усилию

Творческий результат не подчиняется простой зависимости:

больше труда — больше ценности.

Иногда годы исследований не приводят к результату.

Иногда неожиданная идея возникает в короткий момент.

Разумеется, этот момент часто подготовлен длительным обучением, неудачами, экспериментами и накоплением знаний.

Творчество не падает с неба.

Но даже с учетом подготовки ценность открытия не равна сумме затраченных часов.

Потому что часы являются условием возникновения.

Не содержанием результата.

Огромное количество труда могло быть затрачено на геоцентрические вычисления.

Одна новая концептуальная рамка изменила астрономию.

Тысячи мастеров могли совершенствовать свечи.

Электрическое освещение создало другой класс возможностей.

Можно бесконечно улучшать перевозку конными экипажами.

Изобретение двигателя меняет не эффективность экипажа, а саму транспортную эпоху.

Труд оптимизирует путь внутри известного пространства.

Творчество открывает новое пространство.

Рыночная цена также не измеряет новизну

Капитализм может возразить:

рынок уже умеет оценивать творчество.

Полезное изобретение приносит прибыль.

Успешная технология получает инвестиции.

Новаторская компания увеличивает стоимость.

Творческий продукт покупают.

Следовательно, цена и есть социальная оценка новизны.

Это верно лишь частично.

Рынок действительно способен быстро вознаграждать коммерчески применимую новизну.

Но он оценивает не новизну как таковую.

Он оценивает возможность монетизации.

Между ними нет тождества.

Открытие может быть чрезвычайно важным, но:

• не иметь немедленного применения;
• требовать десятилетий развития;
• приносить выгоду всем, а не одному владельцу;
• быть трудно защищаемым исключительным правом;
• уменьшать потребление вместо его увеличения;
• создавать общественное благо без платежеспособного покупателя.

И наоборот, высокая рыночная стоимость может возникать без значительной новизны.

Через монополию.

Спекуляцию.

Маркетинг.

Контроль над инфраструктурой.

Создание зависимости.

Извлечение ренты.

Управление вниманием.

Цена показывает, сколько готовы и способны заплатить в данной системе распределения доходов.

Она не показывает, насколько объект расширил человеческие возможности.

Лекарство для редкой болезни может иметь низкий рынок из-за малого числа покупателей.

Развлекательная платформа — огромную капитализацию благодаря миллиардам часов захваченного внимания.

Из этого не следует, что платформа создает большую историческую ценность.

Рынок измеряет платежеспособность желания.

Не высоту результата.

Плановая оценка тоже недостаточна

Социалистическая система способна финансировать направления, которые рынок игнорирует.

Фундаментальную науку.

Инфраструктуру.

Космос.

Массовое образование.

Проекты с отдаленной отдачей.

Это важное преимущество общественного целеполагания.

Но государственный план оценивает новизну через представление аппарата о полезности.

Здесь возникает противоположный риск.

Рынок недооценивает то, что нельзя быстро монетизировать.

Бюрократия — то, что не вписывается в утвержденную картину будущего.

Радикальная новизна по определению трудно предсказуема.

Если бы ее последствия можно было полностью описать заранее, она уже не была бы радикальной.

Поэтому централизованный план склонен поддерживать известные направления.

Улучшать существующие технологии.

Требовать измеримых результатов.

Наказывать неудачу.

Но творчество нуждается в праве на неэффективность.

Возможности ошибаться.

Исследовать бесполезное.

Выдвигать идеи, которые большинство считает странными.

Творческое общество не может строиться только на утвержденных приоритетах.

Иначе приоритеты навсегда останутся отражением вчерашнего знания.

Стоимость новизны

Творческую стоимость можно определить как способность результата:

• создавать новые классы действий;
• уменьшать стоимость достижения множества целей;
• открывать ранее недоступные формы существования;
• увеличивать когнитивную мощность субъектов;
• расширять пространство дальнейшего творчества;
• снижать фундаментальные риски;
• преобразовывать институты, знания или технологии;
• делать возможными будущие результаты, которые без него не появились бы.

Это не просто полезность.

Обычный продукт удовлетворяет существующую потребность.

Творческий результат может создать новую способность.

Не только дать ответ.

Но изменить множество вопросов.

Не только решить задачу.

Но открыть целую область задач.

Поэтому его ценность носит ветвящийся характер.

Одна новая возможность порождает множество следующих.

Такое ветвление и является главным экономическим эффектом творчества.

Новизна бывает ложной

Не всякое новое ценно.

Можно создать новый способ манипуляции.

Новое оружие.

Новую зависимость.

Новый финансовый инструмент, скрывающий риск.

Новую технологию наблюдения.

Новую форму разрушения внимания.

Следовательно, теория творческой стоимости не должна поклоняться новизне как таковой.

Иначе она превратится в идеологию инновации ради инновации.

Творческая ценность должна учитывать не только размер открытого пространства, но и его качество.

Расширяет ли оно субъектность?

Увеличивает ли свободу созидания?

Повышает ли устойчивость цивилизации?

Снижает ли необратимые риски?

Создает ли возможности для многих или концентрирует их у немногих?

Не уничтожает ли больше будущих ветвей, чем открывает?

Ядерная технология создает энергетические и научные возможности.

Одновременно — возможность уничтожения цивилизации.

Искусственный интеллект расширяет познание и производство.

Одновременно может концентрировать власть и создавать экзистенциальный риск.

Творческая стоимость не равна технической мощности.

Она определяется чистым расширением устойчивого пространства возможностей.

Творческая стоимость не отменяет другие виды стоимости

Экономический Демиургизм не должен повторять ошибку трудового монизма.

Нельзя заменить утверждение «вся стоимость создается трудом» утверждением «вся стоимость создается новизной».

Обществу необходимы:

• воспроизводящий труд;
• уход;
• обслуживание;
• сохранение;
• передача знаний;
• защита уже созданного;
• обеспечение базовой устойчивости.

Не всякая важная деятельность нова.

Врач может не изобретать метод лечения, но спасать жизнь.

Учитель — не создавать новую математику, но давать человеку способность ее понять.

Инженер — не открывать принцип, но поддерживать систему, без которой творчество невозможно.

Поэтому необходимо различать как минимум три вида ценности.

Воспроизводящая ценность сохраняет существующее пространство возможностей.

Улучшающая ценность повышает эффективность действий внутри него.

Творческая ценность расширяет само пространство.

Без воспроизводства общество рушится.

Без улучшения застывает.

Без творчества перестает исторически расти.

Творческая стоимость не отменяет первые две.

Она определяет вертикальное направление.

2. Воспроизводство известного и создание возможного

Экономика индустриальной эпохи преимущественно организована вокруг воспроизводства.

Каждый день необходимо снова произвести пищу.

Энергию.

Транспортные услуги.

Жилье.

Одежду.

Связь.

Административные решения.

Система должна повторять себя, иначе общество быстро погрузится в хаос.

Поэтому трудовая организация исторически была неизбежна.

Основной задачей человечества долгое время оставалось выживание.

Поддержание жизни.

Защита от голода, холода, болезни и внешней угрозы.

Но по мере роста производительной мощности соотношение меняется.

Все меньшая доля людей может обеспечивать базовое воспроизводство.

Автоматизация переносит повторяемые операции машинам.

Тогда центральным дефицитом становится не количество рук.

А способность создавать новые направления.

Известное пространство

Известное пространство включает:

• существующие технологии;
• установленные потребности;
• принятые институты;
• привычные профессии;
• доступные формы организации;
• признанные методы решения задач.

Внутри него возможны огромные улучшения.

Фабрика производит больше.

Логистика становится быстрее.

Алгоритм точнее рекомендует товар.

Государственная служба эффективнее обрабатывает документы.

Медицина дешевле применяет известную терапию.

Это реальный прогресс.

Но он не всегда является историческим переходом.

Система может стать в тысячу раз эффективнее, продолжая решать тот же тип задач.

Возможное пространство

Пространство возможного включает действия, формы и субъекты, которые еще не реализованы, но становятся достижимыми благодаря новому знанию или институту.

До открытия электричества множество современных систем не просто отсутствовало.

Они не были практически возможными.

До вычислительной техники не существовало цифровой экономики.

До генетической инженерии человек не обладал нынешней степенью вмешательства в биологические процессы.

До определенных политических идей не существовало современных институтов гражданства и прав.

Творческий акт изменяет границу между невозможным и возможным.

Именно поэтому его последствия нельзя измерить только непосредственным продуктом.

Он создает опциональность — множество новых ходов, доступных последующим субъектам.

Производство объекта и производство возможности

Предприятие выпускает тысячу машин.

Это производство объектов.

Изобретатель создает новый принцип двигателя.

Это производство возможности.

Объекты изнашиваются.

Возможность может воспроизводиться бесконечно, изменяя множество объектов.

Разумеется, возможность без материализации остается абстрактной.

Необходимы инженеры, рабочие, инвестиции, инфраструктура.

Но и материальное производство без нового принципа остается повторением.

Труд и творчество не враги.

Они образуют последовательность:

1. творчество открывает возможность;
2. инженерия превращает ее в работоспособную форму;
3. труд масштабирует;
4. институты распространяют;
5. образование передает;
6. новое творчество использует результат как основание следующего шага.

Проблема старых экономических теорий в том, что они лучше видят середину цепочки, чем ее начало.

Рабочие часы можно посчитать.

Инвестиции — измерить.

Продажи — зарегистрировать.

Но момент создания новой возможности часто выглядит случайным, неформальным и экономически незначительным.

Хотя без него вся последующая цепочка не возникла бы.

Копирование и открытие

Представим две экономики.

Первая чрезвычайно эффективно копирует известные технологии.

Вторая создает меньше продукции, но открывает принцип, способный радикально преобразовать энергетику.

Какая из них создала большую стоимость?

В текущем году первая может показать лучший результат.

Больше товаров.

Выше занятость.

Больше экспорт.

Но в исторической перспективе один творческий прорыв второй экономики может изменить всю мировую структуру производства.

Традиционные показатели преимущественно измеряют текущий поток.

Демиургическая теория должна учитывать изменение пространства будущих потоков.

Именно поэтому общество, ориентированное только на рост выпуска, способно недоинвестировать в фундаментальное творчество.

Оно поощряет то, что уже умеет измерять.

И недооценивает то, что изменит саму систему измерения.

Сохранение также может быть творческим

Не следует противопоставлять новое и старое слишком грубо.

Иногда сохранение требует радикального творчества.

Чтобы сохранить экосистему в изменившихся условиях, необходимы новые технологии и институты.

Чтобы сохранить мир, когда человечество обладает оружием массового уничтожения, нужны формы координации, которых не требовало прежнее общество.

Чтобы сохранить достоинство личности в эпоху алгоритмического управления, необходимо заново изобрести правовые ограничения власти.

Творчество не всегда означает производство необычного объекта.

Иногда оно означает создание новой возможности не потерять уже ценное.

Возможность как общественное благо

Новая идея редко остается собственностью только ее автора.

Даже если она защищена патентом или коммерческой тайной, ее существование изменяет знания, ожидания и направления исследований.

Другие участники начинают строить новые проекты.

Улучшать.

Критиковать.

Обходить ограничения.

Творческая возможность имеет сильный общественный эффект.

Именно поэтому частное присвоение ее полной ценности невозможно и нежелательно.

Автор заслуживает признания и вознаграждения.

Но если общество полностью превращает возможность в исключительное право владельца, оно ограничивает последующее ветвление.

Возникает противоречие:

• без вознаграждения снижаются стимулы к части инноваций;
• при чрезмерной исключительности новая возможность становится искусственно дефицитной.

Экономический Демиургизм должен находить баланс между правом создателя и правом цивилизации развивать открытое.

Не экспроприировать творца.

Но и не позволять ему приватизировать целое будущее, возникшее из коллективно накопленного знания.

Создатель никогда не творит из пустоты

Романтическая теория гения изображает творца одиноким источником нового.

Но любое открытие опирается на:

• язык;
• образование;
• научную традицию;
• инструменты;
• инфраструктуру;
• труд предшественников;
• коллективную критику;
• общественные ресурсы.

Ньютон мог видеть дальше, потому что стоял на плечах гигантов.

Но и гиганты стояли на плечах обществ, производивших пищу, бумагу, инструменты и институты знания.

Следовательно, творческая стоимость имеет двойственную природу.

Она индивидуальна в акте прорыва.

Коллективна в условиях возможности.

Это разрушает и капиталистический миф о полностью частном создателе, и социалистический миф о творчестве как функции общего плана.

Творческий акт может быть уникально личным.

Но его возможность социально произведена.

Новая экономика должна признавать оба уровня.

3. Творческий акт как источник исторического преобразования

История меняется не тогда, когда общество просто делает больше прежнего.

Она меняется, когда возникает новый принцип действия.

Можно производить больше рукописей.

Печатный станок изменяет распространение знания.

Можно улучшать конницу.

Порох меняет военное и политическое устройство.

Можно совершенствовать бухгалтерию.

Компьютеризация создает иной уровень управления информацией.

Можно реформировать существующий режим.

Новая идея гражданства меняет сам субъект политики.

Творческий акт является точкой, в которой настоящее перестает полностью определять будущее.

Творчество нарушает линейность

Труд обычно дает относительно предсказуемый результат.

Больше часов.

Больше произведенных единиц.

Лучшее оборудование.

Выше производительность.

Творчество нелинейно.

Небольшое изменение принципа может вызвать огромные последствия.

Большое количество усилий — не дать ничего.

Результат невозможно полностью вывести из входных затрат.

Именно эта нелинейность делает творчество трудным для бюрократии и рынка.

Бюрократия хочет гарантированного показателя.

Инвестор — прогнозируемой доходности.

Творческий проект часто не способен предоставить ни то ни другое.

Он предлагает вероятность радикального результата.

Большинство попыток не срабатывает.

Некоторые меняют все.

Общество, неспособное терпеть творческие неудачи, никогда не получит великих творческих успехов.

Творчество как производство причин

Обычный продукт является следствием существующей системы.

Творческий акт способен стать причиной новой системы.

Это принципиальное различие.

Фабрика производит товар по установленной технологии.

Новая технология изменяет фабрики.

Государственный орган исполняет закон.

Новая правовая концепция меняет органы государства.

Университет передает знания.

Новая научная парадигма перестраивает университетские дисциплины.

Творец производит не только объект.

Он производит новые причинные цепочки.

Поэтому его вклад должен оцениваться не только непосредственным результатом, но и способностью порождать последующие результаты.

Историческое преобразование редко вознаграждает создателя пропорционально

Автор новой идеи может умереть в бедности.

Изобретатель — потерять контроль над собственным изобретением.

Фундаментальный исследователь — получить значительно меньше тех, кто позже коммерциализирует результат.

Создатель института — быть вытеснен его администраторами.

Это происходит потому, что экономическая система лучше вознаграждает контроль над масштабированием, чем первичное открытие возможности.

Капитал способен присвоить результат творчества, потому что контролирует финансирование, производство, платформу и доступ к рынку.

Государство — потому что контролирует инфраструктуру, приоритеты и признание.

Создатель открывает дверь.

Другие устанавливают на ней кассу и пропускной режим.

Экономический Демиургизм должен изменить это соотношение.

Не обязательно передавать творцу пожизненную монополию.

Но обеспечить:

• материальную независимость;
• признание;
• участие в управлении развитием результата;
• долю в созданной общественной ценности;
• возможность продолжать исследование;
• защиту от присвоения открытия более сильным институтом.

Кто является творцом

Творцом может быть не только отдельный гений.

Творческий акт может совершаться:

• исследовательской группой;
• инженерным коллективом;
• сообществом разработчиков;
• политическим движением;
• городом;
• распределенной сетью;
• человеком совместно с искусственным интеллектом;
• множеством участников, ни один из которых не видит полного результата.

Следовательно, творческая экономика не должна строиться на культе избранной личности.

Иначе новая теория стоимости станет оправданием сверхэлиты, объявляющей себя источником всех возможностей.

Необходимо различать:

• первичный концептуальный прорыв;
• коллективную разработку;
• материальное воплощение;
• распространение;
• сохранение;
• дальнейшее развитие.

Историческая новизна является экосистемой.

Но внутри этой экосистемы разные вклады не равны.

Система должна уметь признавать различие, не превращая его в наследственную касту.

Творчество и риск

Настоящее творчество несет риск.

Риск неуспеха.

Социального непонимания.

Репутационной потери.

Конфликта с установленным знанием.

Именно поэтому свобода творчества невозможна без материальной безопасности.

Человек, находящийся на грани выживания, редко способен годами исследовать неопределенный путь.

Капитализм говорит:

найди инвестора или докажи рыночную перспективу.

Социалистическая бюрократия:

докажи соответствие государственному приоритету.

Обе системы требуют предварительно обосновать результат, которого по-настоящему новый проект еще не может знать.

Демиургическая экономика должна финансировать не только обещанный успех.

Она должна финансировать право на исследование.

Это не означает раздавать ресурсы любому произвольному заявлению.

Необходимы экспертиза, конкуренция гипотез, прозрачность и пересмотр.

Но критерий должен быть иным:

не только вероятность прибыли;

не только соответствие плану;

а потенциальная способность открыть значительное новое пространство.

Творчество и свобода несогласия

Новая идея часто начинается как отклонение.

От нормы.

Плана.

Рыночной моды.

Научного консенсуса.

Политического большинства.

Поэтому общество, ориентированное на творчество, обязано защищать несогласие.

Не каждое несогласие ценно.

Большинство еретических идей ошибочно.

Но без права на ересь невозможно развитие знания.

Рынок защищает часть несогласия через возможность частного финансирования.

Но крупный капитал способен задавать свои ограничения.

Государство может поддерживать долгосрочную науку.

Но политическая иерархия способна запрещать опасные для себя идеи.

Творческая система требует множественности источников ресурсов и признания.

Чтобы ни один центр не мог окончательно закрыть направление исследования.

Творческий акт меняет самого творца

Труд преимущественно изменяет объект.

Творчество изменяет также субъекта.

Создавая новое, человек перестраивает собственные способности.

Учится видеть то, чего прежде не видел.

Формулировать цели, которых раньше не существовало.

В этом состоит антропологическая ценность творчества.

Общество созидания производит не только инновации.

Оно производит более сложных субъектов.

Именно поэтому творчество нельзя оценивать только коммерческим результатом.

Даже неуспешный проект может создать компетенции, идеи и людей, способных к следующим прорывам.

Рынок часто списывает неудачу.

План — признает невыполнение показателя.

Демиургическая экономика должна уметь извлекать накопленную способность из неудачного результата.

История как накопление творческих разрывов

История развивается не плавной суммой рабочих часов.

Она движется сериями разрывов.

Письмо.

Государство.

Философия.

Научный метод.

Печатный станок.

Индустриальная машина.

Электричество.

Вычислительная техника.

Генная инженерия.

Каждый разрыв создает новую структуру возможностей.

Между разрывами общество масштабирует и нормализует открытое.

Поэтому история состоит из двух ритмов:

воспроизводства и прорыва.

Трудовая теория лучше описывает первый.

Творческая — второй.

Но именно второй определяет смену нооформаций.

4. Экономический Демиургизм

Экономический Демиургизм начинается с отказа считать производство товаров высшей целью экономики.

Экономика должна обеспечивать материальные условия восхождения разума.

Это не означает пренебрежения благосостоянием.

Голодный человек не становится свободным творцом от одной красивой философии.

Жилье, медицина, энергия, безопасность и образование остаются фундаментом.

Но фундамент строится не ради бесконечного строительства фундамента.

Цель экономики

Капиталистическая экономика стремится к воспроизводству и накоплению капитала.

Социалистическая — к удовлетворению общественных потребностей и реализации общего плана.

Демиургическая должна стремиться к:

• расширению творческой субъектности;
• увеличению множества устойчивых возможностей;
• созданию новых форм знания и разума;
• освобождению человека от вынужденного труда;
• снижению экзистенциальных рисков;
• обеспечению доступа к саморазвитию;
• созданию институтов, способных постоянно превосходить себя.

Экономика перестает быть центром общества.

Она становится системой обеспечения исторического творчества.

Базовая независимость субъекта

Творчество требует свободы от постоянной угрозы материального исключения.

Поэтому экономический Демиургизм предполагает гарантированный доступ к базовым условиям жизни.

Не как благотворительность.

Не как компенсацию «неудачникам рынка».

А как инфраструктуру субъектности.

Человек должен иметь возможность:

• учиться;
• исследовать;
• менять направление деятельности;
• переживать неудачу;
• участвовать в общественных проектах;
• не продавать все жизненное время ради выживания.

Базовая обеспеченность не уничтожает стимулы.

Она меняет их природу.

Вместо страха голода, безработицы и потери статуса основными мотивами должны становиться интерес, признание, мастерство, влияние на будущее и участие в значимом проекте.

Сокращение необходимого труда

Автоматизация должна использоваться не только для увеличения прибыли или государственного выпуска.

Ее целью должно стать уменьшение доли жизни, которую человек обязан отдавать воспроизводящему труду.

Если машина заменяет работника, существуют три возможных результата.

При капитализме:

• собственник получает экономию;
• работник рискует потерять доход.

При бюрократическом социализме:

• государство сохраняет занятость или перераспределяет труд;
• человек остается частью производственной нормы.

При Демиургизме:

• общество сокращает необходимое рабочее время;
• высвобожденная способность направляется в образование, творчество, заботу, исследование и саморазвитие.

Автоматизация должна освобождать человека.

Не только предприятие от расходов.

И не только государство от дефицита рабочих рук.

Множественные режимы собственности

Экономический Демиургизм не может основываться на одной священной форме собственности.

Разные ресурсы требуют разных режимов.

Личные вещи и малые проекты могут оставаться частными.

Кооперативы — принадлежать участникам.

Стратегическая инфраструктура — обществу.

Научные знания — быть максимально открытыми.

Когнитивные платформы, влияющие на форму общественного разума, не должны полностью контролироваться одной корпорацией или закрытым государственным органом.

Метатехнологии требуют особых режимов общественного попечительства.

Главный критерий:

какая форма собственности лучше расширяет пространство созидания и препятствует его монополизации?

Не частное всегда эффективно.

Не государственное всегда справедливо.

Собственность является инструментом архитектуры возможностей.

Творческие фонды

Общество должно создавать независимые источники поддержки проектов, не имеющих немедленной коммерческой отдачи.

Такие фонды могут быть:

• общественными;
• университетскими;
• кооперативными;
• частными некоммерческими;
• международными;
• управляемыми профессиональными сообществами;
• распределенными через прозрачные конкурсы.

Их множество важно.

Один государственный фонд способен воспроизводить официальную линию.

Один рынок — коммерческую.

Множественность центров финансирования защищает творческое разнообразие.

Новая идея должна иметь возможность найти ресурс, даже если не нравится министерству и не обещает быстрой прибыли инвестору.

Право на неудачу

Неудача является неизбежной частью творчества.

Поэтому демиургическая экономика должна отличать:

• добросовестный эксперимент;
• некомпетентность;
• мошенничество;
• безответственное использование ресурсов.

Неудачный эксперимент не должен автоматически уничтожать репутацию и жизненные возможности участника.

Но и романтизировать любой провал нельзя.

Необходимо оценивать:

• качество гипотезы;
• полученное знание;
• прозрачность процесса;
• способность пересмотреть решение;
• созданные инструменты и компетенции.

Иногда неудача производит больше будущих возможностей, чем коммерчески успешное повторение известного.

Творческое вознаграждение

Как вознаграждать новизну?

Не существует одной простой формулы.

Творческая стоимость раскрывается во времени и зависит от множества последующих действий.

Но возможны механизмы:

• авторские доли;
• общественные премии;
• долгосрочные гранты;
• участие в управлении развитием результата;
• фонды роялти;
• репутационное признание;
• гарантированная исследовательская независимость;
• распределение части общественного эффекта между создателями.

Вознаграждение должно быть достаточным, чтобы поддерживать творчество.

Но не превращать удачное открытие в право навсегда контролировать целую область будущего.

Творец заслуживает долю.

Не суверенитет над всеми последствиями идеи.

Открытые знания и ограниченная исключительность

Знание обладает особым свойством.

Если один человек его использует, оно не исчезает для другого.

Поэтому искусственное ограничение знания ради извлечения ренты может быть общественно неэффективным.

Патенты и авторские права способны стимулировать создание.

Но чрезмерная продолжительность исключительности тормозит ветвление возможностей.

Демиургическая экономика должна делать защиту:

• ограниченной по времени;
• пропорциональной затратам и риску;
• совместимой с общественным доступом;
• особенно осторожной в фундаментальных технологиях.

Нельзя допустить, чтобы отдельная корпорация получила фактическую собственность на базовые формы разума, биологического изменения или жизненно необходимого знания.

Образование как создание творца

Индустриальная система обучает дисциплине, специализации и выполнению стандартизированных задач.

Современная рыночная система добавляет адаптивность, коммуникацию и предпринимательские навыки.

Но демиургическое образование должно формировать способность:

• ставить новые вопросы;
• соединять разные области знания;
• исследовать неопределенность;
• создавать гипотезы;
• сотрудничать с иными типами интеллекта;
• понимать последствия технологий;
• преобразовывать собственные когнитивные привычки;
• брать ответственность за созданное будущее.

Образование перестает быть подготовкой рабочей силы.

Оно становится выращиванием субъектов исторического творчества.

Демиургизм не является властью творческой элиты

Здесь необходима жесткая оговорка.

Если творческая стоимость выше воспроизводящей, легко сделать опасный вывод:

создатели должны господствовать над остальными.

Так возникает новая аристократия.

Ученые, инженеры, художники и предприниматели объявляют себя высшими людьми.

Работники ухода, обслуживания и воспроизводства — низшими.

Это противоречило бы самой демиургической цели.

Творческая способность не является наследственным статусом.

Она распределена неравномерно, изменяется, развивается и принимает множество форм.

Человек может проявлять творчество в науке, воспитании, организации сообщества, инженерии, искусстве или повседневном решении новых проблем.

Кроме того, никакой творец не существует без инфраструктуры воспроизводящего труда.

Демиургизм должен возвышать творчество как направление общества.

Но защищать достоинство каждого субъекта независимо от текущего творческого результата.

Право на существование не должно зависеть ни от рабочего времени, ни от гениальности.

5. Почему будущее нельзя измерять рабочим временем

Рабочее время является мерой затрат.

Но будущее определяется не затратами.

Оно определяется изменением возможного.

Человек может потратить десять тысяч часов на совершенствование механизма, который вскоре исчезнет.

Другой — один час на формулирование принципа, открывающего целую область.

Количество времени не сообщает, какой результат изменил историю сильнее.

Рабочее время измеряет прошлое

Каждый час труда уже затрачен.

Он относится к тому, что произошло.

Но творческая ценность направлена вперед.

Она определяется будущими цепочками возможностей.

Поэтому измерить ее полностью в момент создания невозможно.

Новая теория может десятилетиями оставаться непонятой.

Технология — ждать необходимых условий.

Институт — распространяться поколениями.

Ее значение раскрывается постепенно.

Экономика рабочего времени хочет знать цену сейчас.

История отвечает позднее.

Будущее ветвится

Если результат открывает одну новую возможность, его значение ограничено.

Если каждая возможность порождает десять следующих, а те — новые ветви, эффект становится экспоненциальным.

Творческая стоимость является не суммой часов, а структурой ветвления.

Например, фундаментальный вычислительный принцип может привести к:

• новым устройствам;
• новым отраслям;
• новым научным методам;
• новым способам коммуникации;
• новым формам управления;
• новым рискам;
• новым субъектам.

Ни один создатель не способен заранее перечислить все последствия.

Именно поэтому будущее нельзя полностью приватизировать по праву первоначального авторства.

Но и нельзя считать первоначальный акт равным обычной единице труда.

Рабочее время становится все менее человеческой мерой

По мере автоматизации большую часть производственных операций выполняют машины.

Как измерять стоимость продукта рабочим временем, если человеческого труда в нем почти нет?

Можно учитывать труд по созданию машин.

Но машины затем производят миллионы объектов.

Можно распределить первоначальные затраты.

Однако с появлением систем, способных самостоятельно проектировать и оптимизировать производство, связь между человеческими часами и результатом становится еще слабее.

Что является источником стоимости в работе искусственного интеллекта?

Труд программистов?

Данные миллионов людей?

Энергия?

Вычислительная инфраструктура?

Капитал владельца?

Собственная деятельность системы?

Старые категории начинают конфликтовать.

Творческая теория предлагает иной вопрос:

какие новые способности и возможности создала данная система и кому они доступны?

Искусственный интеллект разрушает трудовую метафизику

Искусственный интеллект способен производить тексты, изображения, программный код, научные гипотезы и проектные решения с минимальными затратами человеческого времени.

Если стоимость результата определяется трудом, автоматизация должна постоянно уменьшать ее.

Но общественная значимость некоторых результатов может расти.

Возникает разрыв между затратами и последствиями.

Кроме того, ИИ может участвовать в творческом акте.

Тогда необходимо определить:

• является ли он инструментом;
• соавтором;
• самостоятельным субъектом;
• собственностью владельца инфраструктуры;
• общественным ресурсом.

Трудовая теория не готова к этому вопросу.

Капиталистическая практика отвечает слишком быстро:

результат принадлежит собственнику системы.

Государственная:

результат принадлежит государству или утвержденному проекту.

Демиургическая должна исследовать структуру создания возможности.

Кто внес концептуальный вклад?

На каких общественных знаниях обучалась система?

Кто контролирует доступ?

Как результат влияет на пространство будущего?

Час не равен часу

Даже внутри обычного труда час не является однородной единицей.

Час работы опытного хирурга.

Час ученика.

Час администратора.

Час исследователя.

Час родителя, ухаживающего за ребенком.

Формально одинаковы по длительности.

Но радикально различны по последствиям, подготовке, ответственности и незаменимости.

Экономика решает проблему через заработную плату, квалификацию, спрос и институциональные нормы.

Но это уже означает признание, что время само по себе недостаточно.

Оно должно быть умножено на качество, редкость, ответственность и результат.

Творческая теория делает следующий шаг:

иногда главным множителем становится способность изменить структуру будущего.

Будущее нельзя оценить только сегодняшним спросом

Платежеспособный спрос отражает настоящее распределение богатства и желаний.

Но будущее может требовать решений, которых сегодняшние потребители не заказывают.

Предотвращение глобальной катастрофы.

Сохранение долгосрочной экологической устойчивости.

Исследования, результат которых появится через поколения.

Создание безопасных форм искусственного интеллекта.

Развитие фундаментального знания.

Рынок не может полностью оценить их, потому что будущие субъекты не участвуют в сегодняшнем голосовании деньгами.

План также может недооценить их, если политический цикл и бюрократические интересы ориентированы на ближайший отчет.

Демиургическая экономика должна представлять отсутствующих:

• будущие поколения;
• еще не возникшие субъекты;
• нереализованные возможности;
• хрупкие формы жизни и знания.

Мера будущего

Полностью точной меры творческой стоимости не существует.

И, вероятно, не будет.

Но отсутствие идеальной меры не оправдывает использование заведомо недостаточной.

Можно оценивать проекты по нескольким измерениям:

• глубине новизны;
• широте применимости;
• количеству открываемых направлений;
• устойчивости результата;
• доступности для множества субъектов;
• влиянию на когнитивную мощность;
• снижению фундаментальных рисков;
• обратимости возможного ущерба;
• способности порождать дальнейшее творчество.

Это не единая цена.

Скорее многомерный профиль.

Экономика будущего должна признать, что важнейшая ценность не всегда сводима к одной числовой шкале.

Рынок любит одну цену.

План — один показатель.

История многомерна.

От эксплуатации труда к присвоению возможности

Переход к творческой экономике не уничтожает проблему эксплуатации.

Он меняет ее форму.

В индустриальной системе главный конфликт вращается вокруг присвоения продукта труда.

В творческой — вокруг присвоения открытой возможности.

Кто контролирует:

• патент;
• платформу;
• данные;
• вычислительную инфраструктуру;
• доступ к технологии;
• право масштабировать результат;
• стандарты его использования?

Создатель может открыть возможность.

Корпорация — получить исключительное право.

Государство — засекретить.

Платформа — установить правила доступа.

Общество, благодаря которому открытие стало возможным, — оказаться покупателем собственного будущего.

Так возникает новая эксплуатация.

Не только присвоение труда.

Но присвоение потенциала.

Капитализм способен превратить новую возможность в частную ренту.

Бюрократический социализм — в государственную монополию.

Экономический Демиургизм должен предотвращать оба варианта.

Никто не должен получать исключительное право закрывать значимые ветви развития разума.

От экономики вещей к экономике возможностей

Индустриальная экономика производит вещи.

Постиндустриальная — все больше производит услуги, информацию и внимание.

Демиургическая экономика должна производить возможности.

Не в абстрактном смысле.

А как реальные способности субъектов:

• учиться;
• создавать;
• исследовать;
• продлевать активную жизнь;
• взаимодействовать с иными разумами;
• участвовать в формировании общественных целей;
• изменять собственную форму;
• осваивать новые среды.

Богатство общества будет определяться не количеством накопленных предметов.

И не только объемом финансовых активов.

А разнообразием доступных траекторий развития.

Бедным окажется не тот, у кого мало вещей.

А тот, кому закрыто будущее.

Неравенство следующей эпохи будет измеряться не только доходом.

Но различием в доступе к:

• интеллектуальному усилению;
• продлению жизни;
• творческой инфраструктуре;
• вычислительной мощности;
• биологическому изменению;
• праву создавать новых субъектов.

Если эти возможности будут принадлежать капиталу, возникнет антропологическая олигархия.

Если государству — антропологическая бюрократия.

Если будут распределены без критериев — хаос и риск саморазрушения.

Экономический Демиургизм должен создать четвертый путь:

общественно защищенную свободу восхождения.

Приговор трудовой эпохе

Труд создал цивилизацию.

Но не обязан оставаться ее вечным центром.

Он построил города.

Индустрию.

Науку.

Инфраструктуру.

Освободил человечество от множества природных ограничений.

Но общество, продолжающее измерять человека количеством проданного или назначенного труда, остается пленником необходимости, которую само научилось преодолевать.

Капитализм превращает рабочее время в товар.

Социализм — в общественную обязанность.

Один покупает труд.

Другой планирует.

Оба считают его фундаментальной мерой участия человека в обществе.

Демиургизм должен сделать труд средством.

Не судьбой.

Работа останется.

Но перестанет быть главным оправданием права на жизнь.

Производство останется.

Но перестанет быть высшей целью.

Экономика останется.

Но перестанет диктовать форму человека.

Главным источником исторического движения является не повторение известного.

А создание того, что прежде не было возможным.

Поэтому будущую ценность нельзя измерять только рабочим временем.

Час показывает, сколько прошлого человек отдал системе.

Творческий акт показывает, сколько будущего он добавил миру.

Трудовая теория спрашивает:

сколько времени заключено в продукте?

Творческая теория:

сколько новых траекторий стало возможным благодаря созданному?

Первая измеряет затраты.

Вторая — расширение бытия.

Первая принадлежит обществу производства.

Вторая — обществу созидания.

Именно этот переход превращает экономику из механизма распределения необходимости в инфраструктуру исторического восхождения.

Капитализм хотел освободить частную инициативу.

Социализм — труд от эксплуатации.

Демиургизм должен освободить творчество от необходимости оправдываться перед прибылью, планом и рабочим временем.

Потому что история движется не теми, кто дольше всех повторяет существующее.

Она движется теми, кто открывает дверь, которой до них не было.

**************