Когнитивная война как проблема классификации: краткий обзор концепции девятитомной монографии В. К. Петросяна «Блеск и нищета когнитивной войны»
Летом 2026 года на интернет-порталах Lag.ru и Proza.ru была опубликована девятитомная монография В. К. Петросяна (Вадимира) «Блеск и нищета когнитивной войны».
Настоящий экскурс не ставит задачи дать последовательный реферат всех девяти томов и не относится непосредственно к спору о научном приоритете понятия «ментальная война». Его значение иное. В девятитомнике на материале западных и международных концепций cognitive warfare разрабатывается метод критики, который оказывается в значительной степени применимым и к концепции «ментальной войны» А. М. Ильницкого.
Особенно важен сам способ постановки вопроса. Вместо того чтобы удовлетвориться новым названием того или иного типа войны, предлагается разложить соответствующее понятие на отдельные элементы и установить:
что является объектом воздействия; каким средством осуществляется воздействие; каков его механизм; что именно должно измениться в объекте; и какой результат считается победой.
Такой подход позволяет обнаружить ситуацию, когда новизна названия оказывается значительно большей, чем новизна самого механизма войны.
Общий метод девятитомника получил дополнительную экспликацию практически сразу после его публикации — в трёхтомной работе В. К. Петросяна «Стратегическое НЛП и когнитивная война», опубликованной 20 июля 2026 года. В её общей аннотации прямо проводится различие между воздействием на познание как таковое и скрытым изменением внимания, доверия, установок, эмоций, идентичности, воли и поведения; последнее квалифицируется как психолингвистический и психоманипулятивный механизм псевдокогнитивной войны. При этом специально оговаривается, что структурное или функциональное сходство технологий не следует выдавать за доказанную историческую генеалогию.
Это методологическое различение необходимо сохранить и в настоящем экскурсе. Речь не идёт о том, что всякая концепция когнитивной войны якобы является бессодержательной или что современные технологии не породили новых возможностей воздействия. Речь идёт о более узком вопросе:
достаточна ли новизна объекта, масштаба, интенсивности и технического инструментария воздействия для возникновения нового вида войны?
Именно этот вопрос связывает проблематику девятитомника с анализом концепции А. М. Ильницкого.
1. Почему «блеск» и почему «нищета»
Название девятитомника строится на принципиальном противопоставлении.
«Блеск» когнитивной войны заключается прежде всего в том, что новое понятие действительно обращает внимание на реальное изменение современной среды противоборства.
Человеческое познание никогда не существовало вне войны. Военачальники всегда стремились:
обмануть противника;
скрыть собственные намерения;
исказить его представление о ситуации;
внушить ему ложное ощущение угрозы или безопасности;
деморализовать его;
дезорганизовать принятие решений;
изменить отношение населения к власти;
воздействовать на союзников и нейтральные группы.
Однако цифровая революция радикально изменила масштаб, скорость, адресность и обратную связь таких воздействий.
Современный оператор потенциально располагает огромными массивами данных об аудитории. Социальные сети позволяют наблюдать реакцию почти в реальном времени. Алгоритмические системы способны сегментировать аудиторию. Искусственный интеллект снижает стоимость массового производства персонализированного контента. Цифровые платформы соединяют наблюдение, распространение информации, измерение реакции и последующую коррекцию воздействия.
Поэтому говорить, что в современной ситуации «ничего нового нет», было бы столь же ошибочно, как автоматически объявлять всё новое самостоятельным видом войны.
Современная официальная концептуализация cognitive warfare действительно придаёт когнитивному измерению чрезвычайно высокий статус. NATO Allied Command Transformation характеризует когнитивную войну не просто как одно из средств борьбы, а как само противоборство за когнитивное преимущество, где мозг одновременно оказывается целью и своеобразным оружием. В числе задач называется воздействие на рациональность и эксплуатация человеческих уязвимостей.
В другом официальном описании ACT прямо говорится, что cognitive warfare использует гиперсвязанность, данные, психологическую войну и когнитивные науки для воздействия на то, что и как люди думают и как они действуют.
Именно здесь находится «блеск» новой концепции.
Она обнаруживает стратегическую ценность того, что традиционно считалось вспомогательным уровнем войны:
восприятия;
внимания;
доверия;
интерпретации;
принятия решений;
идентичности;
общественной рациональности.
Но здесь же начинается и её «нищета».
Проблема возникает в тот момент, когда из утверждения:
«современная война способна глубоко воздействовать на когнитивные процессы»
делается значительно более сильный вывод:
«следовательно, существует самостоятельный вид войны, механизм которого является когнитивным».
Первое утверждение касается объекта и результата воздействия.
Второе — его видовой природы.
Между ними необходим дополнительный аргумент.
Главная проблема, исследуемая в девятитомнике, поэтому может быть сформулирована следующим образом:
Когнитивность объекта ещё не доказывает когнитивности механизма воздействия.
2. Когнитивное как объект, механизм и результат
Семантическим центром всей проблемы становится слово «когнитивный».
Оно образовано от латинского cognitio — познание и в современном научном языке относится к процессам:
восприятия;
памяти;
формирования представлений;
обработки информации;
рассуждения;
понимания;
формирования знания;
принятия решений.
Поэтому выражение cognitive warfare первоначально создаёт совершенно естественное ожидание.
Можно предположить, что перед нами:
война способов познания;
война знаний;
война интеллектуальных моделей;
война систем аргументации;
борьба за более адекватное понимание действительности.
Однако значительная часть реально описываемых под этим названием операций имеет другую структуру.
Объектом становится человеческое познание, но воздействие осуществляется посредством:
манипуляции;
дезинформации;
внушения;
создания страха;
эксплуатации когнитивных и психологических уязвимостей;
управления вниманием;
воздействия на доверие;
управления эмоциональными состояниями;
поляризации;
конструирования идентичности;
поведенческого подталкивания.
И результатом оказывается не новое знание как таковое, а нужное поведение.
Это обстоятельство не является только внутренней критической реконструкцией девятитомника. Систематический обзор литературы о cognitive warfare, опубликованный в 2026 году, показал, что около 85 % исследованных определений концентрируются на модели «mind as battlespace»: воздействие на восприятия, убеждения, эмоции и принятие решений ради формирования поведения. Другой значительный кластер непосредственно рассматривает cognitive warfare как развитие психологической и информационной войны, соединяющее пропаганду, дезинформацию и стратегические коммуникации. Авторы обзора отмечают широкие определения, ограниченную научную строгость и сохраняющуюся неопределённость границ понятия.
Именно здесь девятитомник предлагает провести принципиальную границу.
Необходимо различать:
когнитивный объект воздействия
и
когнитивный механизм воздействия.
Например, ложная информация изменяет познание.
Но сама ложь не является особым способом познания.
Страх меняет принятие решений.
Но создание страха является психологическим механизмом.
Манипуляция доверием изменяет представления человека о достоверности источников.
Но это опять-таки не интеллектуальное доказательство.
Следовательно:
сознание может быть когнитивным объектом психологической атаки.
Именно эта формула имеет первостепенное значение и для рассматриваемой в настоящей книге проблемы «ментальной войны».
3. Главная классификационная операция девятитомника
В основании анализа лежит чрезвычайно простая, но продуктивная схема:
средство → механизм → объект → результат.
Эти четыре категории нельзя смешивать.
Допустим, государство распространяет через цифровую платформу определённые сообщения, вызывающие у аудитории страх и недоверие, постепенно изменяющие её отношение к политическим институтам и в конечном счёте её электоральное поведение.
Что здесь является чем?
Цифровая платформа — средство доставки.
Информация — содержательный носитель воздействия.
Страх, манипуляция доверием, внушение — психологический механизм.
Восприятие и убеждения — когнитивный объект.
Изменение поведения — результат.
Каждое описание может быть истинным одновременно.
Ошибка возникает, когда свойство одного уровня переносится на другой.
Именно поэтому сильнейшую формулу концепции девятитомника можно представить так:
Свойство объекта не определяет автоматически вид воздействия.
Если психическая манипуляция воздействует на память, механизм не становится «мнемоническим».
Если пропаганда воздействует на политическое сознание, механизм не становится «политическим».
Если внушение изменяет мировоззрение, воздействие не становится автоматически «мировоззренческим».
И если психологическая операция изменяет когнитивную сферу, из этого ещё не следует существование нового когнитивного механизма войны.
Таксономически необходимо сначала решить, по какому основанию вообще делятся войны.
Если по средству, возникнет одна классификация.
Если по объекту — другая.
Если по механизму — третья.
Если по результату — четвёртая.
Все они могут иметь научный смысл.
Но нельзя без специального обоснования построить один ряд из элементов, выделенных по разным основаниям.
В этом заключается один из главных методологических результатов девятитомного исследования.
4. Когнитивная или психологическая война?
Самым острым вопросом становится отношение cognitive warfare к психологической войне.
Современная литература сама демонстрирует неустойчивость этой границы.
Одни авторы считают cognitive warfare качественно новой формой войны.
Другие рассматривают её как развитие информационных и психологических операций.
Третьи — как элемент гибридной войны.
Четвёртые — как новую интегрированную область, возникшую из соединения известных механизмов с цифровыми, нейротехнологическими и поведенческими средствами.
Исследование 2024 года, посвящённое концепции NATO ACT, прямо прослеживает исторические корни cognitive warfare от манипуляции и обмана через пропаганду, психологические операции и киберсреду к современному использованию нейронаук, поведенческих наук и цифровых технологий. Авторы отдельно указывают, что единое научное понимание когнитивной войны ещё не сложилось и что существующим концептуализациям свойственны размытые определения, концептуальное растяжение и другие таксономические проблемы.
Для девятитомника это становится поводом не отрицать реальность соответствующих операций, а задать более строгий вопрос:
что именно в них специфически когнитивно?
Если ответ:
«они воздействуют на мышление»,
этого недостаточно.
Психологическая пропаганда также способна воздействовать на мышление.
Если ответ:
«они воздействуют на принятие решений»,
это тоже недостаточно.
Психологическое давление всегда было способно менять решения.
Если ответ:
«они используют когнитивные науки»,
возникает смешение научного знания о механизме с самим механизмом.
Использование физики при создании пропагандистского радиопередатчика не превращает пропаганду в физическую войну.
Использование нейронауки для оптимизации психологического воздействия также ещё не превращает его автоматически в когнитивную войну.
Поэтому центральное требование можно представить так:
Чтобы когнитивная война действительно образовывала самостоятельный вид войны, должен быть показан специфически когнитивный механизм противоборства, который невозможно без остатка свести к психологическому, информационному, пропагандистскому, поведенческому или иному уже известному воздействию.
Именно такой differentia specifica девятитомник ищет в современных концепциях cognitive warfare.
5. Новизна технологий и старость механизма
Одним из наиболее важных достоинств исследуемой концепции является отказ от примитивного тезиса:
«всё это уже было раньше».
Такой тезис был бы исторически поверхностным.
Современный цифровой оператор действительно располагает возможностями, которые были недоступны пропагандисту XIX или даже большей части XX века.
Новизна существует.
Но она должна быть правильно локализована.
Цифровые платформы создают возможность практически непрерывного информационного воздействия.
Большие данные делают аудиторию значительно более наблюдаемой.
Алгоритмы позволяют выполнять тонкую сегментацию.
Микротаргетирование позволяет направлять разные версии воздействия разным группам.
Искусственный интеллект позволяет дешёво генерировать огромные объёмы контента.
Системы обратной связи позволяют почти непосредственно измерять реакцию и изменять следующую итерацию сообщения.
Генеративные технологии уменьшают стоимость синтетических текстов, изображений, голоса и видео.
Таким образом, возможна система:
наблюдение → моделирование аудитории → воздействие → измерение реакции → коррекция → новое воздействие.
Это уже существенно более мощная технология по сравнению с классическим однонаправленным пропагандистским сообщением.
Однако изменение мощности технологической системы не обязательно означает изменение природы её центрального механизма.
Паровоз существенно отличается от телеги.
Но если предметом классификации является вид перемещения, оба способны оставаться наземным транспортом.
Так же и здесь.
Манипуляция, которая благодаря искусственному интеллекту стала:
быстрее;
дешевле;
массовее;
индивидуализированнее;
адаптивнее,
не перестаёт быть манипуляцией.
В девятитомнике этот тезис приобретает фундаментальное значение:
Новизна инструментария не равна новизне механизма.
И:
Рост масштаба не создаёт новый вид воздействия без установления порога качественного перехода.
Поэтому одна из центральных ошибок многих футурологических теорий войны состоит в незаметном переходе:
новое техническое средство
→ новая эффективность
→ новая глубина
→ новый вид войны.
Каждая стрелка здесь нуждается в самостоятельном доказательстве.
6. Когнитивная война как стратегическая психологическая технология
В последующей работе «Стратегическое НЛП и когнитивная война» эта линия была развёрнута особенно последовательно.
Историческое НЛП рассматривается там не как универсально доказанная научная теория человеческой психики, а как смешанный комплекс моделей языка, субъективного опыта, изменения состояний, убеждений и поведения. Затем задаётся мысленный вопрос:
что произойдёт, если вместо индивидуального оператора появится государственная, медийная, цифровая или алгоритмическая система, а вместо отдельного собеседника объектом станет население страны?
Возникает модель стратегического НЛП.
Её операционная логика описывается примерно так:
изучить карту мира аудитории → присоединиться к её языку и ценностям → создать доверие → управлять вниманием и эмоциональным состоянием → изменить рамку интерпретации → внедрить предпосылки → изменить убеждение или идентичность → привести к требуемому решению и поведению → измерить эффект → скорректировать воздействие.
Это описание важно не потому, что все современные когнитивные операции исторически происходят от НЛП.
Такая генеалогическая гипотеза потребовала бы прямых документов.
Напротив, автор специально различает:
доказанное историческое заимствование; структурное сходство; функциональное совпадение.
Значение модели другое.
Она позволяет сделать абстрактное понятие «когнитивного воздействия» операционально видимым.
Вместо слов:
«оператор достигает когнитивного эффекта»
задаётся вопрос:
что именно он делает с человеком?
Если ответ состоит в том, что он:
создаёт доверие;
эксплуатирует страх;
внушает;
манипулирует;
закрепляет эмоциональные ассоциации;
незаметно меняет рамку;
создаёт психологическую зависимость;
ведёт адресата к заранее выбранному поведению,
то использование термина «когнитивный» перестаёт само по себе определять природу операции.
Таким образом, стратегическое НЛП выступает в этой концепции диагностической моделью, а не обязательно историческим прародителем cognitive warfare.
7. Что такое псевдокогнитивная война
На этом основании вводится одно из наиболее продуктивных различий всего исследования — различие между когнитивной и псевдокогнитивной войной.
Псевдокогнитивной является операция, которая называется когнитивной потому, что её объектом выступает познание, но технологически работает не посредством совершенствования познания, а посредством управления носителем познавательных процессов.
Её цель:
не сделать знание более истинным,
а:
сделать определённое убеждение более вероятным.
Не:
доказать положение,
а:
добиться его принятия.
Не:
усилить автономность принимающего решение субъекта,
а:
увеличить предсказуемость нужного решения.
Поэтому можно сформулировать основной диагностический критерий:
Когнитивная война становится психоманипулятивной в тот момент, когда её целью становится не превосходство знания, аргумента и понимания, а скрытое производство заранее выбранного убеждения, состояния или действия.
В этом смысле термин «когнитивная» способен выполнять эвфемизирующую функцию.
«Психологическая манипуляция» звучит нормативно проблематично.
«Управление поведением» также.
«Программирование аудитории» тем более.
Но «достижение когнитивного эффекта», «когнитивное маневрирование» или «формирование когнитивного преимущества» позволяют описать сходную операционную структуру в существенно более нейтральном технологическом языке.
Это не означает, что любое употребление таких терминов сознательно маскирует психологическую операцию.
Такое утверждение было бы недоказуемым обобщением.
Речь идёт об объективной семантической возможности такого переименования.
8. Семантические девиации
Значительная часть девятитомника посвящена тому, что можно назвать логико-семантической экспертизой языка cognitive warfare.
Основная проблема здесь не состоит в употреблении метафор как таковых.
Наука постоянно использует метафоры.
Проблема начинается тогда, когда метафора незаметно получает статус объяснения.
Особенно показательны формулы:
«мозг — поле боя»;
«когнитивный домен»;
«когнитивное оружие»;
«когнитивное превосходство»;
«когнитивная атака»;
«когнитивная устойчивость».
Они эвристически сильны.
Но из них необходимо извлечь операциональное содержание.
Если мозг — «поле боя», необходимо определить, какие его состояния соответствуют:
атаке;
обороне;
захвату;
потере;
контролю;
победе.
Если этого не сделать, военная метафора начинает производить собственную реальность.
Любое информационное воздействие можно описать как «атаку».
Любое несогласие — как результат чужого когнитивного влияния.
Любое изменение мнения — как потерю когнитивной территории.
Любое желательное изменение — как восстановление когнитивной устойчивости.
Так понятие получает огромный объём, но теряет демаркационную способность.
Не случайно независимые исследователи cognitive warfare также обращают внимание на conceptual stretching, неопределённые границы и слабую согласованность различных определений.
Поэтому одним из центральных правил девятитомника становится требование:
Нельзя считать новое военное словосочетание самостоятельным научным понятием до тех пор, пока не установлены его референт, необходимые признаки, достаточные признаки, граница с соседними понятиями и процедура распознавания.
9. Эпистемическая инверсия: от истины к эффективности
Следующий уровень критики значительно глубже терминологического.
Если речь действительно идёт о cognition, то естественно ожидать связи понятия с эпистемическими категориями:
истиной;
знанием;
доказательством;
обоснованием;
ошибкой;
неопределённостью;
проверкой.
Но в значительной части концепций cognitive warfare критерий успеха принципиально иной.
Успех определяется тем, удалось ли:
изменить отношение;
изменить убеждение;
затруднить принятие решения;
ослабить волю;
поляризовать общество;
изменить поведение;
получить стратегическое преимущество.
Официальная рабочая формула NATO ACT также характеризует cognitive warfare через воздействие на attitudes and behavior посредством влияния, защиты или нарушения индивидуальной и групповой когниции ради преимущества над противником.
Здесь возникает чрезвычайно важная развилка.
Можно выиграть борьбу за поведение, распространяя ложь.
Можно изменить убеждение манипуляцией.
Можно получить политический результат, эксплуатируя страх.
Можно заставить человека принять решение, ухудшив качество его познания.
Следовательно:
стратегическая эффективность когнитивного воздействия и повышение качества когниции — не одно и то же.
Иногда они прямо противоположны.
Поэтому «нищета» определённой модели cognitive warfare начинается именно там, где:
познание объявляется полем войны, но победа измеряется не качеством знания, а управляемостью поведения.
Это позволяет провести принципиальную границу между двумя типами «когнитивной победы».
В одном случае:
человек лучше понимает действительность и вследствие этого меняет позицию.
В другом:
человек изменяет позицию так, как хотел оператор, независимо от того, стало ли его понимание действительности лучше.
Феноменологически результат может быть одинаковым:
«мнение изменилось».
Гносеологически это противоположные процессы.
10. Субъект или программируемый объект
Ещё один фундаментальный вопрос девятитомника касается статуса человека.
Возможны две принципиально различные антропологические модели.
В первой человек рассматривается как:
субъект познания.
Ему предъявляют информацию и аргументы.
Он способен сомневаться.
Проверять.
Требовать основания.
Отказываться.
Предлагать контраргументы.
Изменять мнение.
Исправлять ошибку.
Во второй модели человек рассматривается прежде всего как:
система переменных, состояниями которой можно управлять.
У него измеряют:
убеждения;
страхи;
ценности;
уязвимости;
паттерны внимания;
социальные связи;
вероятность реакции.
После этого среда изменяется так, чтобы требуемое поведение стало более вероятным.
В обоих случаях происходит информационное взаимодействие.
Но только в первом случае субъектность адресата является необходимой частью самого механизма.
Во втором она может оказаться препятствием.
Чем точнее человек распознаёт скрытую цель манипулятора, тем меньше вероятность успешной манипуляции.
Поэтому в позднейшей авторской экспликации концепции центральной нормативной категорией становится когнитивная автономия — способность знать источник и цель воздействия, самостоятельно проверять основания, иметь альтернативный источник, возражать, сомневаться, отказываться и пересматривать собственную позицию.
Именно это позволяет отличить:
развитие разума
от
управления сознанием.
11. Парадокс «когнитивной защиты»
Особое внимание в концепции уделяется языку защиты.
Это принципиально важно, поскольку воздействие на сознание легче нормативно легитимировать, если оно обозначается не как атака, а как защита когнитивной устойчивости.
Само понятие когнитивной защиты разумно и необходимо.
Общество действительно должно быть способно противостоять:
дезинформации;
массовой манипуляции;
искусственно создаваемой панике;
систематическому обману;
злонамеренному использованию цифровых платформ;
подрыву доверия посредством сфабрикованных данных.
Однако здесь возникает опасная граница.
Защищать:
способность человека самостоятельно мыслить
и защищать:
правильное, с точки зрения оператора, содержание его мышления
— разные задачи.
В первом случае когнитивная защита увеличивает автономию.
Во втором — способна превратиться в патерналистское управление сознанием под защитным названием.
Именно поэтому девятитомная концепция требует различать:
защиту условий свободного познания
и
защиту заранее определённой картины мира.
Это различие имеет далеко не только философское значение.
Если когнитивная безопасность определяется как сохранение способности:
проверять;
сомневаться;
сравнивать;
видеть источники;
отделять факт от оценки,
то она увеличивает интеллектуальную субъектность.
Если же безопасность определяется как устойчивость к изменению заранее утверждённых взглядов, возникает другой критерий:
чем труднее изменить человека, тем он «когнитивно устойчивее».
Но тогда заблуждение, фанатизм и неспособность принимать контраргументы также теоретически могут быть названы когнитивной устойчивостью.
Следовательно, понятие должно включать не только устойчивость, но и способность к рациональной коррекции.
12. Фальсифицируемость и операционализация
Концепция cognitive warfare сталкивается и с той же проблемой, которая впоследствии обнаруживается при анализе «ментальной войны» Ильницкого:
как доказать, что конкретное изменение действительно является результатом именно данного вида войны?
Допустим, за десять лет в обществе изменилась политическая идентичность значительной части населения.
Причинами могут быть:
изменение материального положения;
смена поколений;
миграция;
образование;
внутренняя политическая борьба;
технологический прогресс;
массовая культура;
международные события;
информационная кампания;
психологические операции;
обычный культурный обмен.
Поэтому недостаточно установить:
«когнитивная сфера изменилась».
Необходимо доказать:
какая причинная цепочка произвела изменение.
Для строгой операционализации нужны как минимум:
определённый субъект воздействия;
установленная цель;
наблюдаемые действия;
доказуемый механизм;
измеряемый результат;
альтернативные объяснения;
контрфактическая модель;
условия, при которых гипотеза должна быть отвергнута.
Именно здесь сверхширокая концепция войны становится опасной с научной точки зрения.
Если любой нежелательный общественный сдвиг может быть ретроспективно квалифицирован как когнитивная атака, теория получает огромную объяснительную область, но почти лишается возможности быть опровергнутой.
Научно более сильная концепция должна уметь сказать не только:
«это когнитивная война»,
но и:
«это не когнитивная война».
Современная научная литература приходит к сходному требованию. В 2026 году систематический обзор cognitive warfare охарактеризовал поле как концептуально недоразвитое и прямо указал на необходимость большей определённости и эмпирической операционализации.
13. Не отрицание cognitive warfare, а её расслоение
Очень важно правильно понять общий вывод девятитомника.
Он не должен сводиться к фразе:
«когнитивной войны не существует».
Более строгий вывод заключается в том, что под одним названием могут скрываться различные типы деятельности.
Одни операции действительно направлены на нарушение когнитивных функций и процесса принятия решений.
Другие являются психологическими операциями.
Третьи — пропагандой.
Четвёртые — дезинформацией.
Пятые — стратегическими коммуникациями.
Шестые используют результаты когнитивной науки для более эффективной психологической манипуляции.
Седьмые связаны с информационной защитой.
Восьмые действительно могут иметь преимущественно интеллектуальную природу: конкуренцию моделей, знаний, способов анализа и систем принятия решений.
Поэтому научная задача заключается не в том, чтобы всё это собрать под максимально широкую крышу, а наоборот — в дифференциации.
Чем точнее мы понимаем механизм, тем точнее можем:
диагностировать угрозу;
создавать защиту;
оценивать результат;
различать допустимые и недопустимые формы воздействия.
С этой точки зрения новое интегральное понятие полезно как зонтичная стратегическая категория.
Но зонтичная категория и самостоятельный вид войны — не одно и то же.
Это очень важное ограничение.
Термин может быть чрезвычайно полезен для военной организации, даже если он недостаточно строг как научная таксономическая единица.
Систематические исследования также обращают внимание на это различие: концептуальная гибкость может иметь институциональную или политико-практическую ценность, не обеспечивая автоматически аналитической строгости.
14. Подлинно когнитивная война
Наиболее конструктивной частью девятитомной концепции является попытка ответить на вопрос:
если большинство манипулятивных операций являются психологическими, существует ли вообще собственно когнитивное противоборство?
Ответ положительный.
Но его механизм следует искать не там, где человеком скрытно управляют, а там, где конкурируют способы познания.
Подлинно когнитивный конфликт может представлять собой противоборство:
теорий;
моделей;
доказательств;
методов прогнозирования;
интерпретаций;
систем принятия решений;
критериев истинности;
интеллектуальных проектов.
Тогда воздействие направлено прежде всего не на психическую уязвимость носителя позиции, а на доказательную структуру самой позиции.
В таком противоборстве чрезвычайно сильный противник полезен.
Он обнаруживает ошибки.
Выявляет скрытые посылки.
Строит контрпримеры.
Проверяет доказательства.
Заставляет улучшать модель.
Следовательно, объектом интеллектуальной атаки становится не автономность участника, а его ноопозиция.
В позднейшей авторской экспликации альтернативой стратегическому программированию прямо называется открытая ноовойна — состязание аргументов и моделей, в котором адресат сохраняет право знать источник и цель воздействия, проверять основания, возражать и самостоятельно принимать решение.
Именно здесь девятитомник возвращается к ранее созданной теории ментальных войн.
15. От когнитивной войны к ноовойне
Возникает парадокс.
Современные концепции называют войну когнитивной, поскольку объектом является человеческое cognition.
Но собственно когнитивная по механизму война должна была бы быть именно войной:
познания против познания;
аргумента против аргумента;
модели против модели;
доказательства против доказательства.
То есть по механизму она оказывается очень близка к тому, что в теории ментальных войн называется ноовойной.
Различие можно выразить следующим образом:
Псевдокогнитивная война стремится управлять носителем знания.
Подлинно когнитивная война стремится проверить само знание.
Первая спрашивает:
как добиться нужного убеждения?
Вторая:
какое убеждение лучше обосновано?
Первая измеряет:
изменение поведения.
Вторая:
изменение доказательного статуса позиции.
Первая заинтересована в предсказуемости реакции.
Вторая — в качестве критики.
Отсюда рождается одна из наиболее сильных формул девятитомной концепции:
Подлинно когнитивная война должна конкурировать за качество знания; псевдокогнитивная — за управляемость носителя знания.
16. «Блеск» когнитивной войны как стратегического открытия
После всей критики необходимо вернуться к положительной стороне понятия.
Почему же cognitive warfare получило столь широкое распространение?
Потому что оно указывает на совершенно реальное изменение стратегической среды.
Когнитивная инфраструктура общества становится столь же важной, как:
транспортная;
энергетическая;
телекоммуникационная;
финансовая.
Общество, неспособное отличать достоверную информацию от фабрикации, действительно уязвимо.
Общество с разрушенным доверием может потерять способность к коллективному действию.
Армия, принимающая решения на основании искажённой картины, способна проиграть ещё до физического столкновения.
Государственная система, не способная правильно интерпретировать сигналы среды, может совершать систематические стратегические ошибки.
Искусственный интеллект, массовая цифровизация и гиперсвязность дополнительно увеличивают значение этой проблемы.
Поэтому «блеск» cognitive warfare нельзя устранить одной терминологической критикой.
Он состоит в открытии важной стратегической реальности:
качество познания стало одним из ключевых ресурсов современного общества и, следовательно, объектом борьбы.
Ошибка начинается только тогда, когда из реальности объекта делается поспешный вывод о самостоятельности механизма.
Можно выразить это следующим образом:
Блеск когнитивной войны — в обнаружении новой стратегической уязвимости. Нищета — в таксономическом присвоении старых механизмов новому названию.
17. Прямое значение девятитомника для критики концепции А. М. Ильницкого
Именно здесь экскурс непосредственно соединяется с основной проблематикой настоящей книги.
На первый взгляд «когнитивная война» и «ментальная война» Ильницкого — разные концепции.
Не следует утверждать их тождество.
Однако их классификационная структура обнаруживает заметное сходство.
У Ильницкого новый тип войны выделяется потому, что воздействие направляется глубоко в сферу:
сознания;
самосознания;
мировоззрения;
ценностей;
идентичности;
цивилизационных оснований;
воли.
Но когда автор отвечает на вопрос:
«как осуществляется такое воздействие?»
он указывает на:
информационное воздействие;
психоэмоциональное воздействие;
манипулирование сознанием;
управление настроениями и эмоциями;
воздействие на разум и подсознание;
неосознанное принятие внедряемых установок.
Это структура, чрезвычайно сходная с той, которую девятитомник обнаруживает в значительной части концепций cognitive warfare.
В обоих случаях:
новым объявляется объект или глубина результата, тогда как механизм во многом описывается языком уже известных информационно-психологических технологий.
Сходство можно представить компактно.
| Параметр | Критика «когнитивной войны» | «Ментальная война» А. М. Ильницкого |
|---|---|---|
| Заявленная новая сфера | Когниция | Ментальность |
| Непосредственный объект | Восприятие, убеждения, решения | Сознание, самосознание |
| Глубинный объект | Идентичность, доверие, воля | Мировоззрение, ценности, идентичность |
| Средства | Информация, цифровые платформы, ИИ | Информационное поле, СМИ, сети, ИИ |
| Частый механизм | Манипуляция, дезинформация, психологическое воздействие | Манипуляция, психоэмоциональное воздействие, подсознание |
| Результат | Изменение решений и поведения | Изменение воли и поведения |
| Стратегический эффект | Когнитивное преимущество | Потеря субъектности / внешнее управление |
| Основная проблема классификации | Свойство когнитивного объекта переносится на вид войны | Свойство ментального объекта переносится на вид войны |
Общий логический дефект поэтому может быть сформулирован одинаково:
Свойство поражаемой сферы превращается в имя механизма.
Для cognitive warfare:
поражается cognition → война объявляется когнитивной.
Для Ильницкого:
поражается ментальная сфера → война объявляется ментальной.
Но в обоих случаях требуется дополнительный вопрос:
каким именно видом воздействия поражается эта сфера?
18. Глубина не равна виду
Именно девятитомный анализ cognitive warfare позволяет особенно хорошо уточнить аргумент против концепции Ильницкого.
Предположим, психологическая пропаганда воздействует лишь на кратковременное настроение.
Затем её технологии совершенствуются.
Она начинает изменять:
долговременные установки;
историческую память;
ценности;
идентичность;
представления о будущем.
Это, безусловно, означает увеличение глубины.
Но автоматически ли психологическое воздействие перестаёт быть психологическим?
Нет.
Для этого необходимо показать новый механизм.
Аналогично:
если цифровая операция воздействует не на одно решение, а на целую систему убеждений, глубина увеличивается.
Если она продолжается не неделю, а двадцать лет, увеличивается длительность.
Если объектом становится не тысяча военнослужащих, а двести миллионов граждан, увеличивается масштаб.
Если вместо листовки используется алгоритмическая платформа, меняется средство.
Если результатом становится не падение боевого духа, а изменение национальной идентичности, меняется глубина результата.
Но ни один из этих переходов отдельно не доказывает, что психологический механизм воздействия исчез.
Поэтому девятитомник позволяет сформулировать применительно к Ильницкому особенно точный принцип:
Глубина воздействия является параметром мощности технологии, но не автоматически её видообразующим признаком.
19. Искусственный интеллект ничего не решает в классификации сам по себе
И cognitive warfare, и концепция Ильницкого придают большое значение новым технологиям, особенно искусственному интеллекту.
И это вполне обоснованно.
ИИ способен радикально усилить:
анализ аудитории;
генерацию сообщений;
персонализацию;
выявление эмоциональных реакций;
моделирование сценариев;
скорость коррекции кампании.
Но с точки зрения классификации войны необходимо вновь различить:
инструмент
и
механизм.
Если искусственный интеллект помогает подобрать более убедительный доказательный аргумент, он обслуживает интеллектуальный механизм.
Если он подбирает наиболее сильный эмоциональный триггер, он обслуживает психологический механизм.
Если он генерирует ложную информацию, он обслуживает дезинформацию.
Если анализирует варианты стратегического решения, он может выступать когнитивным инструментом.
Следовательно, само наличие AI ничего не говорит о видовом типе войны.
Одна и та же технология способна обслуживать разные механизмы.
Отсюда ещё одна формула:
Цифровизация психологической войны не превращает её автоматически в когнитивную; так же как мировоззренческая глубина психологической войны не превращает её автоматически в ментальную.
20. Критический тест для Ильницкого
После девятитомного исследования можно предложить очень простой мысленный эксперимент.
Удалим из определения Ильницкого слово «ментальная».
Оставим только содержательные характеристики:
длительное стратегическое противоборство;
информационное воздействие;
психоэмоциональное воздействие;
манипулирование сознанием;
управление эмоциями;
воздействие на подсознание;
внедрение установок;
изменение мировоззрения;
изменение идентичности;
подавление воли;
изменение поведения.
Теперь зададим вопрос:
какая исторически известная область наиболее естественно описывает этот комплекс механизмов?
С большой вероятностью классификация будет колебаться между:
информационной войной;
пропагандистской войной;
психологической войной;
информационно-психологическим противоборством;
операциями влияния.
И именно после этого к комплексу добавляется название:
«ментальная война».
Но название само не способно создать новый механизм.
Поэтому девятитомник помогает существенно усилить нашу ранее сформулированную сенсограмму:
средство — информационно-пропагандистское;
механизм — психологический;
объект изменения — ментальный;
стратегический результат — политический;
название — «ментальная война».
Эта формула не отрицает реальность описанного Ильницким феномена.
Она оспаривает основание его видовой номинации.
21. Где аналогия между двумя критиками заканчивается
Однако перенос выводов девятитомника на Ильницкого не должен быть механическим.
Между концепциями существуют существенные различия.
Во-первых, современная cognitive warfare представляет собой большой международный и институционально неоднородный дискурс. В нём нет единственного определения.
Ильницкий, напротив, предлагает относительно индивидуализированную авторскую военно-политическую концепцию.
Во-вторых, некоторые варианты cognitive warfare действительно пытаются описывать специфические нарушения процессов рациональности, принятия решений и когнитивной производительности. Их нельзя без анализа автоматически сводить к психологической войне.
В-третьих, официальный дискурс cognitive warfare включает не только наступательное воздействие, но и защиту когнитивных функций и устойчивости.
В-четвёртых, развитие нейронаук, поведенческой аналитики, машинного обучения и цифровых платформ действительно способно порождать новые интегральные технологические комплексы.
Поэтому вывод:
«вся cognitive warfare — это психологическая война»
был бы столь же грубым, как и противоположный:
«любое воздействие на когницию образует новый вид войны».
Корректен другой вывод:
каждая конкретная концепция и операция должна классифицироваться по своему доминирующему механизму, а не только по названию и объекту воздействия.
Именно этот принцип переносится на Ильницкого.
22. Методологическое значение девятитомника для настоящей книги
В этом отношении «Блеск и нищета когнитивной войны» выполняет для настоящего исследования роль своеобразного контрольного эксперимента.
Мы сталкиваемся с двумя независимо сформировавшимися современными номинациями:
cognitive warfare;
и
«ментальная война» Ильницкого.
В обоих случаях заявляется появление новой стратегически важной сферы.
В обоих случаях особое внимание уделяется:
человеческому сознанию;
способам интерпретации;
идентичности;
решениям;
воле;
поведению.
В обоих случаях существенную роль играют:
цифровые коммуникации;
массовая информация;
данные;
психологические механизмы;
новые технологии.
И в обоих случаях возникает один и тот же классификационный вопрос:
действительно ли обнаружен новый механизм войны или новое название дано более глубокой и технологически совершенной разновидности старого воздействия?
Именно поэтому экскурс к девятитомнику имеет значение, хотя сама монография посвящена другому понятию.
Она показывает, что проблема Ильницкого не единична.
Перед нами более общий методологический феномен современной военно-политической мысли:
тип войны всё чаще называют по области, которую предполагается поражать, а не по механизму, посредством которого осуществляется поражение.
Это может быть практически удобно.
Но для строгой таксономии недостаточно.
23. Психологизация когнитивного и психологизация ментального
Теперь обе проблемы можно поставить рядом.
В случае cognitive warfare возможна следующая редукция:
когнитивный объект
- информационный инструмент
- психологический механизм
- поведенческий результат.
В случае Ильницкого:
ментальный объект
- информационный инструмент
- психоэмоциональный механизм
- волевой и политический результат.
Получается одна и та же формальная структура.
Назовём её объектной номинацией войны.
Война получает имя от наиболее глубокого поражаемого уровня:
когниция → когнитивная;
ментальность → ментальная.
Альтернативой является механизмная классификация:
физическое насилие → физическая;
экономическое → экономическая;
психологическое → психологическая;
интеллектуальное → ментальная.
Именно выбор между этими двумя основаниями является настоящим предметом спора.
Поэтому девятитомная критика cognitive warfare усиливает не столько отдельный аргумент против Ильницкого, сколько метатеоретический уровень нашей книги.
Спор перестаёт выглядеть спором двух авторов о том, кому принадлежит правильное слово.
Возникает общий вопрос:
По чему вообще следует классифицировать войны — по поражаемому объекту или по доминирующему механизму воздействия?
24. От управления общественным сознанием к развитию общественного разума
Пожалуй, наиболее существенный позитивный результат девятитомника заключается именно здесь.
Если современная технология делает возможным всё более точное управление вниманием, восприятием, убеждениями и поведением миллионов людей, возникает два противоположных проекта будущего.
Первый проект можно условно назвать инженерией общественного сознания.
Государства, платформы, корпорации или иные институты рассматривают общество как аудиторию.
Аудитория измеряется.
Сегментируется.
Моделируется.
Её реакции прогнозируются.
Информационная среда оптимизируется.
Убеждения корректируются.
Поведение становится управляемой переменной.
Технически такая система может быть чрезвычайно совершенна.
Но её совершенство измеряется точностью управления.
Второй проект — развитие общественного разума.
Здесь задача принципиально другая.
Не заставить миллионы людей прийти к заранее выбранному ответу, а создать общественные институты, позволяющие:
сравнивать альтернативы;
выявлять ошибки;
обнаруживать манипуляцию;
проверять источники;
формализовать аргументы;
проводить публичные интеллектуальные испытания;
пересматривать решения при появлении более сильных оснований.
Именно на этом уровне cognitive warfare соприкасается с теорией ноовойн.
В одном случае технология совершенствует управление субъектом.
В другом — самого субъекта.
Разница предельна.
Управление общественным сознанием стремится сделать общество более предсказуемым.
Развитие общественного разума стремится сделать общество более способным самостоятельно находить лучшие решения.
25. Почему это важно именно для «ментальной войны»
В концепции А. М. Ильницкого одним из главных стратегических результатов поражения является утрата субъектности.
Это важное наблюдение.
Но из него можно сделать два совершенно различных вывода.
Первый:
чтобы защитить субъектность, необходимо эффективнее управлять собственным общественным сознанием, чем им способен управлять противник.
Тогда возникает симметричная гонка манипулятивных технологий.
Противник использует психологию — мы используем более эффективную психологию.
Противник управляет информационным полем — мы управляем им лучше.
Противник пытается внедрить установки — мы внедряем контрустановки.
Внешняя манипуляция заменяется внутренней.
Но субъектность человека при этом не обязательно увеличивается.
Возможен второй путь:
защищать субъектность посредством увеличения способности самого человека распознавать воздействие, проверять утверждения, сравнивать альтернативы и принимать решения.
Именно здесь проходят разные траектории двух концепций.
Психологическая защита может стремиться сделать сознание менее доступным для чужого управления.
Ментальная технология в петросяновском смысле должна сделать его более способным к самостоятельному доказательному выбору.
Это уже не только вопрос классификации.
Это вопрос о том, какая модель человека закладывается в будущую систему ментальной безопасности.
26. Когнитивная автономия как мост между двумя исследованиями
Понятие когнитивной автономии, развитое в последующем трёхтомнике, позволяет связать исследования особенно продуктивно.
Когнитивная автономия не означает изоляции человека от воздействия.
Такой человек невозможен.
Каждый формируется:
языком;
семьёй;
образованием;
культурой;
исторической памятью;
средствами информации;
социальной группой.
Поэтому требование «не влиять» бессодержательно.
Принципиальный вопрос другой:
сохраняется ли способность субъекта распознать воздействие и самостоятельно пересмотреть его результат?
Когнитивно автономный субъект должен иметь возможность:
знать, кто воздействует;
понимать предполагаемую цель;
получать альтернативные сведения;
проверять основания;
обнаруживать скрытые предпосылки;
возражать;
отказываться;
пересматривать собственное решение.
Именно эта система прав превращает объект информационной среды обратно в субъекта познания.
С точки зрения настоящей книги это позволяет дать ещё одно определение границы между психологической и ментальной войной:
Психологическая технология может достигать цели помимо автономной проверки субъекта.
Ментальная технология должна проходить через автономную проверку субъекта.
Отсюда следует чрезвычайно простой тест:
Если технология эффективна именно потому, что человек не понимает, каким образом его привели к решению, это плохой кандидат на роль интеллектуального — ментального — насилия.
27. Когнитивная война как предупреждение для теории ментальных войн
Однако девятитомник содержит важное предупреждение и для самой теории Петросяна.
Очень легко совершить зеркальную ошибку.
Критикуя чрезмерное расширение cognitive warfare, теория ментальных войн также должна следить за границами собственного понятия.
Не всякая дискуссия является ментальной войной.
Не всякий аргумент — интеллектуальным насилием в специальном технологическом смысле.
Не всякое изменение мнения посредством аргумента — ноопобедой.
Не всякая научная полемика — ноовойной.
Необходимы:
организация;
формализация;
противоборствующие ноопозиции;
определённый театр;
критерии;
аргументы;
контраргументы;
процедура сравнительной проверки;
фиксируемый исход.
Иначе теория ментальных войн сама совершит то, за что критикует cognitive warfare:
расширит своё понятие до границ, где оно перестанет что-либо различать.
Поэтому критика когнитивной войны является одновременно формой метаноовойны — проверкой понятийной дисциплины самой теории ментальных войн.
28. Общий результат девятитомного исследования
В предельно концентрированной форме концепцию «Блеска и нищеты когнитивной войны» можно реконструировать следующим образом.
Современная стратегическая конкуренция действительно всё глубже проникает в сферу человеческого познания.
Технологическая революция резко увеличила способности государств, организаций и платформ анализировать аудиторию, воздействовать на неё и измерять результаты.
Поэтому когнитивная сфера становится реальным и важным пространством безопасности.
В этом заключается блеск концепции.
Но из факта воздействия на когницию не следует автоматически существование самостоятельного когнитивного вида войны.
Значительная часть соответствующих операций использует исторически известные:
психологические;
пропагандистские;
информационные;
поведенческие;
манипулятивные
механизмы.
Их цифровое масштабирование изменяет мощность, скорость, точность и организационную архитектуру, но не обязательно видовую природу.
В этом заключается нищета концепции в её чрезмерно расширительном варианте.
Поэтому основной принцип девятитомника можно сформулировать так:
Не называй войну по тому, куда дошло воздействие, пока не установил, чем именно оно туда дошло.
29. Значение для критики А. М. Ильницкого
Именно эта формула непосредственно переносится на предмет настоящей книги.
Ильницкий убедительно показывает, что современная информационная среда позволяет воздействовать:
глубже;
дольше;
масштабнее;
технологически совершеннее,
чем многие классические формы пропаганды.
Он обращает внимание на стратегическую важность:
самосознания;
мировоззрения;
исторической памяти;
идентичности;
цивилизационных оснований;
воли.
Это составляет сильную сторону его концепции.
Но девятитомная экспертиза cognitive warfare заставляет вновь спросить:
чем именно достигается изменение этих ментальных объектов?
Если:
информационным переформатированием;
психоэмоциональным воздействием;
манипулированием;
управлением эмоциями;
воздействием на подсознание;
неосознанным внедрением установок,
то глубина результата ещё не доказывает появления нового типа насилия.
Именно поэтому когнитивная критика приводит нас обратно к центральной формуле настоящей книги:
У Ильницкого средство — информационно-пропагандистское; механизм — психологический; объект изменения — ментальный; название — «ментальная война».
Точно так же, как в определённых концепциях cognitive warfare может оказаться:
средство — информационно-цифровое; механизм — психологический; объект — когнитивный; результат — поведенческий; название — «когнитивная война».
Структура ошибки одна.
30. Итог: одна общая проблема двух новых войн
Девятитомник «Блеск и нищета когнитивной войны» поэтому имеет для настоящей работы значительно большее значение, чем могло бы показаться из различия её непосредственной тематики.
Он показывает общий механизм современной терминологической милитаризации.
Обнаруживается новая стратегически значимая сфера:
cognition;
consciousness;
mentality;
identity;
narrative;
behavior.
После этого к названию сферы добавляется слово warfare.
Но научная работа только начинается там, где заканчивается операция номинации.
Необходимо доказать:
что именно нового возникло;
где находится граница нового класса;
каков его механизм;
каковы необходимые признаки;
каковы достаточные признаки;
что является ближайшим родом;
какова differentia specifica;
как распознаётся явление;
как оно фальсифицируется;
чем оно отличается от уже известных классов.
Без этого военная терминология способна производить впечатление научной новизны быстрее, чем сама теория производит новое знание.
В этом смысле и «когнитивная война», и «ментальная война» Ильницкого становятся прекрасными объектами ментальной войны по понятиям.
Причём результат такой войны не должен состоять в запрете терминов.
Если окажется, что cognitive warfare действительно содержит новый, несводимый механизм — он должен быть выделен.
Если Ильницкий сможет показать специфическое ментальное насилие, не сводимое к психологическому, его концепция должна получить соответствующий самостоятельный статус.
Но до этого момента действует принцип доказательного консерватизма:
новому названию не предоставляется новый онтологический статус без доказательства нового видообразующего механизма.
Возможно, именно это является главным общим результатом девятитомника.
Блеск новой войны состоит в том, что она заставляет увидеть новую уязвимость. Нищета начинается тогда, когда новую уязвимость принимают за новый механизм.
Применительно к cognitive warfare:
когнитивность объекта не создаёт автоматически когнитивного воздействия.
Применительно к концепции Ильницкого:
ментальность объекта не создаёт автоматически ментального воздействия.
А в максимально общей форме:
Свойство объекта не определяет вид воздействия.
Именно поэтому краткий экскурс к «Блеску и нищете когнитивной войны» органично дополняет настоящее исследование. Девятитомная монография посвящена другому военно-теоретическому понятию, но проведённая в ней экспертиза приводит к тому же фундаментальному методологическому требованию, которое лежит в основе критики концепции А. М. Ильницкого:
прежде чем объявлять возникновение нового вида войны, необходимо обнаружить и доказать новый видообразующий механизм войны.
Если же такого механизма не обнаружено, наиболее вероятно, что перед нами не рождение совершенно новой войны, а новый технологический этап, новый масштаб, новая глубина или новая институциональная форма уже известного типа противоборства.
Именно в этом отношении «Блеск и нищета когнитивной войны» может рассматриваться как самостоятельный методологический аппендикс к настоящей книге — как параллельный пример того, насколько легко в современной военной теории перепутать новизну объекта, новизну инструмента, новизну результата и новизну механизма.
И насколько важно научиться различать их до того, как новое слово окончательно превратится в новую «реальность».
*********
