Как ошибки советского руководства уничтожили довоенные ресурсы СССР и сделали помощь союзников одним из условий будущей Победы

Том II. Ленд-лиз и наступательная мощь Красной армии. Ответственность, память и историческая правда

Аннотация

Второй том книги «Не четыре процента. Ленд-лиз и цена катастрофы 1941 года» посвящён военному результату соединения советской армии, восстановленной промышленности СССР и материальных ресурсов антигитлеровской коалиции.

Если первый том отвечает на вопрос, какие потери и дефициты возникли вследствие катастрофы 1941 года и чем именно они компенсировались, то второй исследует, как эта помощь воздействовала на способность Красной армии перейти от выживания к стратегическому наступлению, каким мог быть ход войны без ленд-лиза и почему реальный вклад союзников впоследствии оказался вытеснен из советской исторической памяти.

Четвёртая часть открывается анализом роли первых поставок в битве за выживание. Автор отвергает две крайности. Союзная помощь не могла спасти СССР летом 1941 года: её основной поток ещё не существовал, логистические маршруты только создавались, а судьба страны решалась прежде всего действиями Красной армии, мобилизационными возможностями государства, эвакуацией промышленности и стойкостью советского общества. Но ранние британские танки, самолёты, материалы и вооружение нельзя считать несущественными только потому, что они составляли малую долю итоговых поставок за всю войну. Их значение определялось моментом поступления — периодом тяжелейших потерь и временного спада советского производства.

В главе о переломе войны рассматривается рост поставок в 1942–1943 годах и их место в тыловом обеспечении Сталинградской и Курской битв. Ленд-лиз не объявляется самостоятельной причиной стратегического перелома. Разгром германских армий был достигнут советскими войсками, советским оружием и огромными жертвами народа СССР. Однако расширение автомобильного парка, накопление топлива, сырья и продовольствия, восстановление железных дорог и укрепление связи создавали материальные условия, при которых Красная армия могла не только остановить противника, но и всё увереннее развивать наступление.

Особое место занимает анализ логистики кампаний 1944–1945 годов. Операция «Багратион», освобождение Украины и Белоруссии, наступления в Восточной Европе, Висло-Одерская и Берлинская операции рассматриваются как огромные транспортно-информационные системы. По мере продвижения армии удалялись от уральских и сибирских заводов, а железные дороги освобождённых территорий оказывались разрушенными. Подвижность танковых армий зависела от грузовиков, топлива, автоцистерн, ремонтных машин, локомотивов, платформ, радиостанций и своевременного подвоза боеприпасов.

Ленд-лиз в этом контексте выступает не как замена советской ударной силы, а как один из факторов, позволявших этой силе двигаться быстрее, действовать глубже и дольше сохранять темп наступления.

Центральной проблемой тома становится вопрос: мог ли Советский Союз победить без ленд-лиза?

Автор отказывается от категорических и недоказуемых формул. История не предоставляет параллельного эксперимента, в котором та же война была проведена без союзной помощи. Поэтому нельзя с научной точностью утверждать ни неизбежность поражения СССР, ни гарантированность той же Победы в те же сроки и с теми же потерями.

Вместо этого рассматриваются конкретные последствия возможного отсутствия помощи. Советской промышленности пришлось бы производить больше автомобилей, локомотивов, вагонов, радиостанций, алюминия, взрывчатых веществ, станков и специализированного топлива. Эти ресурсы пришлось бы изымать из производства танков, самолётов, артиллерии и боеприпасов. Красная армия располагала бы меньшим количеством транспорта, медленнее снабжала бы подвижные соединения, испытывала бы более тяжёлые ограничения по авиационному топливу, связи, ремонту и продовольствию.

Поэтому различаются три вопроса:

была ли Победа в принципе возможна;

когда она могла быть достигнута;

сколькими дополнительными жизнями пришлось бы за неё заплатить.

Книга не утверждает, что без ленд-лиза СССР неизбежно проиграл бы войну. Но она показывает, что победа могла быть более поздней, менее полной и значительно более кровопролитной. В условиях затягивания войны изменялась бы и международная обстановка: Германия получала дополнительное время, союзники продвигались бы дальше в Европе, а политическая конфигурация послевоенного мира могла стать иной.

В главе «Не замена советской мощи, а её усилитель» формулируется принципиальная модель коалиционного разделения военного труда. Советский Союз производил основную массу сухопутного вооружения, мобилизовал многомиллионную армию и нёс главную тяжесть борьбы с Вермахтом на европейском континенте. США, Великобритания, Канада и другие союзники поставляли готовую технику, транспорт, топливо, сырьё, продовольствие, оборудование и средства связи, одновременно вели войну на море, в воздухе, в Северной Африке, Италии, Западной Европе и Азии.

Эти вклады нельзя противопоставлять.

Советский солдат не переставал быть советским солдатом, если ехал на американском грузовике.

Т-34 не переставал быть советским танком, если его производство зависело от импортного станка или его снабжение обеспечивалось иностранным автомобилем.

Победа оставалась подвигом советского народа и одновременно являлась результатом объединённой мощи антигитлеровской коалиции.

Пятая часть переносит исследование из области военной экономики в область ответственности и исторической памяти.

Глава о катастрофе 1941 года рассматривает ответственность Сталина, высшего военного руководства, командования фронтов и армий, а также системные свойства советской управленческой модели. Анализируются границы между ошибкой, профессиональной несостоятельностью, халатностью и возможной преступной ответственностью. Юридическая оценка отделяется от исторической, политической и нравственной: не всякое катастрофическое решение является доказанным преступлением в строгом правовом смысле, однако отсутствие судебного приговора не освобождает руководство от исторической ответственности за последствия принятых решений.

Особое внимание уделяется разграничению народа, государства и руководства.

Героизм солдата не оправдывает ошибку командующего.

Подвиг рабочего не снимает ответственности с руководителя, допустившего разгром и потерю промышленной базы.

Способность мобилизационной системы восстановить армию не означает, что первоначальная катастрофа была неизбежной или допустимой.

Напротив, чем более выдающимся был подвиг народа, тем строже должен ставиться вопрос о цене исправления управленческих ошибок.

Далее исследуется исчезновение ленд-лиза из советской памяти. Прослеживается путь от сравнительно открытого признания союзной помощи в годы войны к её постепенному умалению после начала холодной войны. Анализируются формула «четырёх процентов», советские учебники и энциклопедии, замалчивание иностранного транспорта, топлива, продовольствия и производственных материалов, а также избирательное цитирование военачальников.

Постсоветские споры рассматриваются как продолжение прежней политики памяти. Советская минимизация помощи нередко сталкивается с противоположным преувеличением, при котором США объявляются едва ли не главным создателем советской Победы. Автор разбирает характерные статистические манипуляции:

смешение поставок США с помощью всех союзников;
отождествление отправленного и фактически доставленного;
сложение категорий с двойным счётом;
сопоставление готового продукта с сырьём;
перенос итоговых поставок 1944–1945 годов на положение 1941 года;
смешение военной помощи, коммерческих закупок и послевоенных расчётов.

Финальная глава посвящена возможности зрелой исторической памяти, не нуждающейся ни в унижении собственной страны, ни в отрицании чужого вклада.

Признание реальной роли союзников не отнимает Победу у советского народа. Напротив, оно показывает масштаб задачи, которую ему пришлось решить после разгрома 1941 года. Советские люди сумели принять международную помощь, встроить её в собственную промышленность и армию и превратить иностранные материалы, машины и оборудование в советскую боевую силу.

Заключение двухтомника сводит воедино основную концепцию исследования:

ленд-лиз был не четырьмя процентами Победы и не иностранной заменой советской мощи; он был системой компенсации критических дефицитов, возникших в значительной степени вследствие катастрофы 1941 года, потери территории, запасов, транспорта, промышленной и сельскохозяйственной базы СССР.

Помощь союзников не отменяет героизма советского народа.

Советский героизм не отменяет ответственности руководителей.

Коалиционный характер Победы не позволяет поделить её на национальные проценты, но требует понимать реальный вклад каждого участника.

Двадцать два приложения второго тома систематизируют основные статистические и документальные материалы: объёмы поставок, вклад США, Великобритании и Канады, маршруты, хронологию, советское производство, потери 1941 года, транспорт, топливо, металлы, связь, продовольствие, самолёты, танки, документы и высказывания советских руководителей. Отдельные приложения посвящены причинам статистических расхождений, понятийному аппарату и рекомендуемым источникам.

Второй том завершает книгу не арифметическим ответом на вопрос о проценте ленд-лиза, а историческим выводом:

Победу нельзя честно разделить между народами, заводами, армиями и государствами. Но её невозможно понять, если исключить из неё союзную помощь, скрыть цену катастрофы 1941 года и подменить историю политически удобным мифом.

********

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGpt 5.5. Thinking (Демичат Сапиенс, Саппи)

*********

Часть IV. Ленд-лиз и наступательная мощь Красной армии

Глава 23. Ленд-лиз и битва за выживание

Могла ли помощь союзников спасти СССР летом 1941 года
Первые поставки и оборона Москвы
Значение британских танков и самолётов
Ограниченность раннего ленд-лиза
Советская промышленность и собственные ресурсы выживания
Почему нельзя приписывать союзникам остановку Вермахта
Почему нельзя считать раннюю помощь несущественной

Глава 24. Ленд-лиз и перелом в войне

Рост поставок в 1942–1943 годах
Тыловое обеспечение Сталинградской битвы
Подготовка Курской битвы
Увеличение автомобильного парка
Накопление топлива, сырья и продовольствия
Восстановление железнодорожной сети
Переход от стратегической обороны к наступлению
Ленд-лиз как один из факторов перелома

Глава 25. Логистика наступлений 1944–1945 годов

Глубокие операции Красной армии
Операция «Багратион»
Освобождение Украины и Белоруссии
Наступление в Восточной Европе
Висло-Одерская операция
Берлинская операция
Автомобили, топливо и железные дороги наступающей армии
Как снабжалась армия, удалявшаяся от собственных баз
Ленд-лиз и темп завершения войны

Глава 26. Мог ли Советский Союз победить без ленд-лиза

Почему этот вопрос невозможно решить простым подсчётом
Военная победа и сроки победы
Победа и количество человеческих жертв
Возможности советской промышленности без союзного сырья
Возможности Красной армии без союзного транспорта
Возможности авиации без импортного топлива
Какие виды продукции пришлось бы производить вместо танков и самолётов
Возможные альтернативные сценарии войны
Победа возможная, Победа своевременная и Победа оплаченная кровью

Глава 27. Не замена советской мощи, а её усилитель

Что СССР произвёл самостоятельно
Что дали союзники
Почему эти вклады нельзя противопоставлять
Советский солдат, советский танк и союзная логистика
Коалиционный характер современной войны
Ленд-лиз как разделение военного труда
Синергия советской армии и союзной промышленности
Почему Победа была одновременно советской и союзной

Часть V. Ответственность, память и историческая правда

Глава 28. Кто отвечал за катастрофу 1941 года

Ответственность Сталина
Ответственность высшего военного командования
Ответственность командования фронтов и армий
Системные причины поражения
Где заканчивается ошибка и начинается халатность
Цена запрета на самостоятельное решение
Можно ли говорить о преступной ответственности
Историческая, политическая, нравственная и юридическая оценка

Глава 29. Почему героизм народа не оправдывает власть

Народ как субъект Победы
Руководство как субъект решений
Солдатский героизм и управленческий провал
Миллионы жизней как цена исправления ошибок
Мобилизационная система: сила и жестокость
Подвиг тыла
Почему нельзя присваивать государству подвиг народа
Чем выше героизм, тем строже вопрос об ответственности

Глава 30. Как ленд-лиз исчез из советской памяти

Официальная оценка помощи в годы войны
Начало холодной войны
Переписывание образа союзников
Формула «четырёх процентов»
Ленд-лиз в советских учебниках и энциклопедиях
Замалчивание иностранных автомобилей, топлива и продовольствия
Избирательное цитирование советских военачальников
Политика памяти как продолжение политики государства

Глава 31. Постсоветские споры о ленд-лизе

Сохранение советской версии
Антисоветское преувеличение американской помощи
Интернет-войны вокруг цифр
Манипуляции статистикой
Смешение поставок США и всех союзников
Смешение отправленного и полученного
Смешение военной помощи и послевоенных расчётов
Как отличать исследование от пропаганды

Глава 32. Победа без исторического самообмана

Что означает признать реальный вклад союзников
Почему благодарность не является унижением
Советский народ не нуждается в мифологической защите
Историческая правда как форма уважения к погибшим
Память о союзниках антигитлеровской коалиции
Ответственность руководителей перед народом
Общая Победа над общим врагом
От политического мифа к зрелой исторической памяти

Заключение. Не четыре процента Победы

Ленд-лиз как система, а не сумма товаров
Катастрофа 1941 года как уничтожение национальных ресурсов
Помощь союзников как компенсация критических дефицитов
Советская промышленность и международное разделение военного труда
Ленд-лиз как условие мобильной войны 1943–1945 годов
Народ-победитель и руководство, допустившее катастрофу
Историческая правда, не отменяющая героизма
Победа, которую нельзя делить, но необходимо понимать

Приложения

Приложение 1. Основные поставки по ленд-лизу в СССР

Приложение 2. Поставки США, Великобритании и Канады

Приложение 3. Ленд-лиз по годам

Приложение 4. Поставки по основным маршрутам

Приложение 5. Советское производство и союзные поставки по категориям

Приложение 6. Потери Красной армии в 1941 году

Приложение 7. Советское имущество, захваченное германскими войсками

Приложение 8. Потери промышленной и сельскохозяйственной базы СССР

Приложение 9. Ленд-лиз и критические дефициты советской экономики

Приложение 10. Автомобильный парк Красной армии

Приложение 11. Железнодорожные поставки

Приложение 12. Авиационное топливо и нефтепродукты

Приложение 13. Металлы, сырьё и взрывчатые вещества

Приложение 14. Средства связи

Приложение 15. Продовольственные поставки

Приложение 16. Самолёты и танки союзников

Приложение 17. Основные документы о ленд-лизе

Приложение 18. Высказывания советских руководителей и военачальников о помощи союзников

Приложение 19. Основные статистические расхождения и причины их возникновения

Приложение 20. Краткая хронология ленд-лиза и Великой Отечественной войны

Приложение 21. Словарь основных понятий

Приложение 22. Рекомендуемая литература и документальные источники

********

Предисловие ко второму тому

От материальной анатомии ленд-лиза — к его военному результату — От битвы за выживание — к наступательной войне — От спора о поставках — к вопросу об ответственности — От политического мифа — к зрелой исторической памяти

Первый том этой книги был посвящён преимущественно тому, что потерял Советский Союз в 1941 году, какие критические дефициты возникли вследствие военной катастрофы и чем именно союзная помощь способствовала их последующему восполнению.

Мы рассмотрели разгром приграничных группировок Красной армии, утрату огромных запасов вооружения и военного имущества, захват наиболее населённых, индустриальных и сельскохозяйственных районов страны, нарушение железнодорожных связей, сокращение добычи сырья и производства продовольствия, эвакуацию предприятий и тяжелейший период их повторного запуска на востоке.

Затем была исследована сама материальная структура ленд-лиза: автомобили, локомотивы, вагоны, рельсы, самолёты, танки, бронетранспортёры, корабли, авиационное горючее, высокооктановые компоненты, алюминий, медь, ферросплавы, взрывчатые вещества, станки, средства связи, продовольствие, одежда, обувь, медикаменты и санитарное имущество.

Именно такой порядок был необходим.

Невозможно понять значение помощи, не установив, какую проблему она решала.

Нельзя оценить американский грузовик, не зная транспортного дефицита Красной армии.

Нельзя понять значение локомотива, не учитывая потерю железнодорожной сети, износ подвижного состава и почти полное прекращение советского локомотивостроения.

Нельзя судить о роли союзного алюминия, не исследовав состояние авиационной промышленности.

Нельзя сравнивать готовый высокооктановый бензин с валовой добычей советской нефти.

Нельзя оценивать мясные консервы, жиры и сухое молоко вне продовольственного кризиса, возникшего после потери Украины, Белоруссии, Дона, Кубани и других важнейших сельскохозяйственных районов.

В первом томе ленд-лиз был разобран преимущественно как система компенсации критических дефицитов.

Во втором томе предмет исследования меняется.

Теперь необходимо понять, во что превратились полученные ресурсы после их включения в советскую промышленность, транспорт, тыл и вооружённые силы.

Каким образом грузовик становился оперативной подвижностью?

Как локомотив увеличивал глубину снабжения?

Как радиостанция превращала отдельные соединения в управляемую группировку?

Как импортный алюминий, взрывчатое вещество или станок входили в производство советского самолёта, танка или снаряда?

Как продовольствие поддерживало физическую работоспособность армии и тыла?

Как всё это влияло на способность Красной армии сначала выстоять, затем перехватить стратегическую инициативу, а в 1944–1945 годах вести глубокие наступательные операции от советской границы до Берлина?

Первый том отвечал на вопрос:

Что представлял собой ленд-лиз и какие дефициты он закрывал?

Второй должен ответить на значительно более сложный вопрос:

Как союзная помощь воздействовала на ход войны, сроки Победы, масштаб потерь и наступательную мощь Красной армии?

Одновременно исследование неизбежно выходит за пределы военной экономики.

Разговор о ленд-лизе приводит к вопросу о катастрофе 1941 года.

Разговор о катастрофе — к ответственности тех, кто принимал политические и военные решения.

Разговор об ответственности — к различению подвига народа и деятельности государственного руководства.

Наконец, анализ реального вклада союзников заставляет обратиться к тому, как память о помощи была изменена после войны, почему возникла формула «четырёх процентов» и каким образом историческая картина Победы оказалась подчинена последующим политическим конфликтам.

Поэтому второй том соединяет три исследовательских пространства:

военную эффективность ленд-лиза;

ответственность за катастрофу 1941 года;

борьбу вокруг исторической памяти о войне.

На первый взгляд эти темы могут показаться различными. В действительности они образуют одну причинную и нравственную систему.

От товаров к военной силе

Главная методологическая трудность при изучении ленд-лиза состоит в переходе от материальной поставки к её военному результату.

Количество поставленных автомобилей известно с определённой точностью.

Но сколько дополнительных километров наступления обеспечили эти автомобили?

Сколько боеприпасов они доставили?

Сколько танковых соединений смогли сохранить темп движения благодаря подвозу горючего?

Сколько советских грузовиков не пришлось производить, потому что их заменили американские машины?

Сколько заводских мощностей вследствие этого осталось занято выпуском танков, артиллерии и самолётов?

Количество локомотивов также можно установить.

Но невозможно свести их военное значение к числу самих машин.

Один паровоз многократно перевозил войска, технику, горючее, продовольствие и сырьё. Он мог работать далеко от линии фронта и всё равно усиливать наступательную армию, освобождая другой локомотив для западного направления. Поставленный рельс не уничтожал противника, но позволял восстановить путь, по которому проходили тысячи вагонов.

Ещё сложнее измерить промышленный ленд-лиз.

Американский станок не участвовал в бою. Однако изготовленные на нём детали могли входить в тысячи советских двигателей. Импортный ферросплав составлял небольшую часть массы броневой стали, но без него получение металла требуемых свойств могло оказаться невозможным. Тетраэтилсвинец или высокооктановый компонент занимал ничтожное место в общем нефтяном балансе страны, однако позволял повышать качество значительно большей массы авиационного топлива.

Таким образом, между количеством поставленного продукта и его военным результатом не существовало простой линейной зависимости.

Ленд-лиз действовал через несколько механизмов.

Он непосредственно добавлял готовые машины, материалы и продукты.

Он замещал ресурсы, которые Советскому Союзу пришлось бы производить самостоятельно.

Он высвобождал труд, станки, металл и энергию для других отраслей.

Он закрывал узкие места, без устранения которых простаивала более крупная система.

Он повышал эффективность уже произведённого советского вооружения.

Он сокращал время, необходимое для восстановления потерь и развёртывания производства.

Наконец, он снижал цену продолжения войны, измерявшуюся не только рублями, долларами и тоннами, но человеческим истощением, болезнями, ранениями и жизнями.

Именно поэтому спор о том, составлял ли ленд-лиз четыре, семь, десять или двенадцать процентов советского производства, изначально ограничен.

Процент стоимости не показывает функцию ресурса.

Доля в валовом выпуске не показывает предельную полезность.

Средний показатель за четыре года не показывает положения в конкретный месяц.

Общесоюзная доля не показывает концентрации иностранной техники в отдельной армии, корпусе или полку.

Статистика необходима, но она не заменяет причинного анализа.

Три времени ленд-лиза

Во втором томе особенно важно различать три исторически различные фазы союзной помощи.

Первая — битва за выживание 1941 года.

В этот период ленд-лиз ещё не являлся мощным материальным потоком. Основные маршруты только создавались. Американская промышленность ещё не развернула поставки Советскому Союзу в полном масштабе. Значительная часть будущих соглашений, производственных заказов и транспортных программ существовала лишь в форме переговоров и планов.

Поэтому союзная помощь не могла предотвратить разгром советских приграничных армий, потерю миллионов военнослужащих, оккупацию Украины и Белоруссии или выход Вермахта к Москве.

Советский Союз выжил прежде всего благодаря сопротивлению Красной армии, мобилизации населения, пространственной глубине страны, эвакуации промышленности, собственным запасам, восстановлению производства и способности государства направить на войну почти все доступные ресурсы.

Но из этого не следует, что ранние поставки были несущественны.

Великобритания направляла СССР танки, самолёты, материалы и другое имущество именно в тот момент, когда наличная численность исправной техники резко сократилась, довоенные запасы были в значительной степени утрачены, а эвакуированные заводы ещё не достигли устойчивого выпуска.

Сотня танков в армии, имеющей десятки тысяч машин, и сотня танков в армии, только что потерявшей большую часть своего парка, — не один и тот же военный ресурс.

Значение ранней помощи определялось не её долей в итоговом объёме поставок 1941–1945 годов, а остротой дефицита в момент поступления.

Вторая фаза — период стратегического перелома 1942–1943 годов.

Союзные поставки быстро росли, но ещё не достигли максимума. Красная армия продолжала вести тяжелейшие оборонительные и наступательные операции. Советская промышленность уже восстановила выпуск вооружения после эвакуационного провала, однако транспорт, топливо, сырьё, продовольствие, связь и станочное оборудование оставались напряжёнными звеньями.

Именно в этот период ленд-лиз постепенно превращался из экстренной помощи в системный фактор военной экономики.

Автомобили увеличивали оперативную подвижность.

Высокооктановое горючее и компоненты поддерживали авиацию.

Металлы и станки входили в советское производство.

Продовольствие помогало снабжать армию и стратегический тыл.

Радиостанции и телефонный кабель усиливали управление.

Но и здесь союзную помощь нельзя объявлять самостоятельной причиной побед под Сталинградом или Курском.

Сражения выигрывали советские войска.

Основная масса оружия и боеприпасов была произведена в СССР.

Масштаб ленд-лизовского потока ещё существенно уступал позднему периоду.

Правильнее говорить о формировании коалиционной материальной базы перелома: Советский Союз восстановил и расширил собственную военную промышленность, а союзные ресурсы уменьшали отдельные дефициты, высвобождали внутренние мощности и постепенно повышали способность армии не только удерживать фронт, но и переходить к крупным наступлениям.

Третья фаза — наступательная война 1944–1945 годов.

Именно здесь наиболее полно раскрылась системная роль ленд-лиза.

К этому времени СССР обладал огромной армией, зрелым командованием, восстановленной промышленностью и стратегической инициативой. Советские заводы производили основную массу танков, самолётов, артиллерии и боеприпасов. Красная армия приобрела опыт планирования и проведения операций фронтового и межфронтового масштаба.

Одновременно значительно возросла зависимость от транспорта и логистики.

Наступающая армия расходует больше материальных ресурсов, чем армия, занимающая устойчивую оборону.

Танковые и механизированные соединения быстро удаляются от станций снабжения.

Артиллерийская подготовка требует накопления огромного количества боеприпасов.

Авиация перебазируется на новые аэродромы.

Разрушенные железные дороги необходимо восстанавливать.

Мосты — строить заново.

Горючее, продовольствие, запасные части и пополнение должны двигаться вслед за фронтом.

Каждый километр продвижения увеличивает длину транспортного плеча.

Если железнодорожная станция остаётся далеко позади, грузовикам приходится совершать более продолжительные рейсы. Они перевозят меньше груза за единицу времени, расходуют больше бензина и быстрее изнашиваются. Если не хватает автомобилей, на станции накапливаются боеприпасы и топливо, которые существуют в государственном балансе, но не участвуют в операции.

Именно поэтому автомобильный, железнодорожный, топливный и связной ленд-лиз достигал наиболее полного военного эффекта не в момент первоначального выживания СССР, а в период глубоких наступлений 1944–1945 годов.

В этом состоит один из главных парадоксов помощи.

Она не остановила германское наступление летом 1941 года.

Но она помогла создать материальные условия, при которых спустя три года советские армии смогли вести непрерывное наступление через Белоруссию, Украину, Польшу, Восточную Пруссию, Венгрию, Чехословакию и Германию.

Не причина вместо причин, а усилитель результата

История войны не допускает объяснения одной причиной.

Победа Красной армии была результатом соединения множества факторов:

огромного человеческого напряжения;

советского промышленного производства;

эвакуации предприятий;

оперативного и тактического обучения армии;

изменения командных кадров;

накопления боевого опыта;

развития разведки и связи;

германских потерь;

войны союзников на море и в воздухе;

открытия новых фронтов;

разрушения промышленной и транспортной системы Третьего рейха;

материальной помощи Советскому Союзу.

Ленд-лиз необходимо поместить внутрь этой системы, а не противопоставлять ей.

Он не был альтернативой советскому танку.

Он мог доставлять к нему горючее и боеприпасы.

Он не заменял советский самолёт.

Он мог обеспечивать его производство алюминием, станками и высокооктановым топливом.

Он не подменял советского солдата.

Он помогал перевозить его, кормить, одевать, лечить и снабжать.

Он не создавал советское командование.

Но радиостанции и кабель позволяли его приказам быстрее доходить до войск.

Следовательно, союзная помощь действовала как усилитель советской военной мощи.

Усилитель не создаёт первоначальный сигнал.

Но без него сигнал может оказаться слишком слабым для выполнения задачи.

Эта метафора требует осторожности. Советская военная мощь не была простым входным сигналом, а ленд-лиз — единственным усиливающим устройством. У СССР существовали собственные транспорт, сырьё, топливо, связь, продовольствие и промышленное оборудование.

Однако именно в дефицитных сегментах иностранные поставки повышали эффективность всей системы.

Это особенно ясно видно на примере танковой армии.

Её ударную основу составляли советские танки.

Но для наступления ей требовались:

автомобили с горючим;

грузовики с боеприпасами;

ремонтные мастерские;

тягачи;

радиостанции;

продовольствие;

медицинский транспорт;

железнодорожные платформы;

локомотивы, доставлявшие технику к исходному району.

Часть этих средств производилась в СССР.

Значительная часть наиболее дефицитных автомобилей, локомотивов, средств связи, специального топлива и оборудования поступала от союзников.

Поэтому выражение «советская танковая армия» и признание союзной логистики не противоречат друг другу.

Армия оставалась советской по командованию, личному составу, основной боевой технике, организации и политической принадлежности.

Но её материальная система становилась частично коалиционной.

Мог ли Советский Союз победить без ленд-лиза

Этот вопрос неизбежен.

Он задаётся почти в каждом споре о союзной помощи и чаще всего получает слишком простой ответ.

Одна сторона утверждает:

Без ленд-лиза Советский Союз неизбежно проиграл бы войну.

Другая отвечает:

СССР всё равно победил бы, следовательно, помощь не имела решающего значения.

Обе формулы логически недостаточны.

Историческая возможность не равна исторической тождественности.

Даже если предположить, что СССР мог победить без союзных поставок, из этого не следует, что Победа наступила бы в мае 1945 года, что Красная армия дошла бы до Берлина, что границы послевоенной Европы сложились бы тем же образом и что советские потери остались бы прежними.

Между поражением и Победой существует множество промежуточных исходов:

более длительная война;

остановка на иной линии;

другая глубина продвижения союзников с запада;

большее разрушение советской экономики;

дополнительные военные и гражданские потери;

иное политическое устройство Европы;

отсутствие или сокращение советского участия в войне против Японии.

Поэтому во втором томе вопрос будет поставлен иначе.

Не только:

мог ли СССР победить?

Но также:

когда он мог победить?

какой ценой?

в каких границах?

с каким состоянием экономики и населения?

какую часть промышленности пришлось бы отвлечь на производство автомобилей, локомотивов, радиостанций, станков и специального топлива?

какие операции пришлось бы отложить, замедлить или проводить меньшими силами?

Без ленд-лиза Советский Союз не остался бы без транспорта, горючего, продовольствия или связи вообще.

У него имелись собственные ресурсы и возможность увеличивать их выпуск.

Но расширение одной отрасли требует ресурсов другой.

Чтобы произвести больше грузовиков, необходимы металл, станки, рабочие, электроэнергия и заводские площади. Эти ресурсы пришлось бы изъять из производства танков, орудий, боеприпасов или иной продукции.

Чтобы выпускать больше локомотивов, потребовалось бы вернуть тяжёлые заводы от танковых и артиллерийских заказов к железнодорожному машиностроению.

Чтобы увеличить производство алюминия и высокооктанового топлива, следовало бы строить дополнительные предприятия, электростанции и технологические установки.

Чтобы компенсировать отсутствие союзного продовольствия, государству пришлось бы сильнее сокращать армейские нормы, изымать продукты у деревни или ещё больше уменьшать питание гражданского населения.

Следовательно, альтернативой ленд-лизу не было простое получение тех же ресурсов из внутреннего резерва без последствий.

Альтернативой являлось перераспределение ограниченной советской экономики, неизбежно ухудшавшее другие направления войны.

Окончательного математического ответа на контрфактический вопрос быть не может.

Но невозможность вычислить точную альтернативную историю не освобождает от анализа направления последствий.

Без союзной помощи Советский Союз располагал бы меньшим объёмом ресурсов.

Это не доказывает неизбежность поражения.

Но делает весьма вероятными замедление наступлений, рост потерь и увеличение продолжительности войны.

Цена Победы и ответственность руководства

Второй том не ограничивается материальным вкладом союзников, поскольку происхождение дефицитов нельзя отделить от решений 1939–1941 годов.

Катастрофа первого периода войны не была природным бедствием.

Она не возникла сама собой.

Германское нападение было преступным актом агрессии. Основная ответственность за развязывание войны лежала на руководстве нацистской Германии.

Но этот бесспорный факт не снимает вопроса о действиях советского руководства.

Почему огромная Красная армия оказалась застигнута в процессе неудачного развёртывания?

Почему войска не были своевременно приведены в полную боевую готовность?

Почему командование опасалось принимать самостоятельные решения без подтверждения сверху?

Почему склады, аэродромы, техника и армии оказались сосредоточены в уязвимых районах?

Почему противоречивые и запоздалые распоряжения продолжали поступать уже после начала вторжения?

Почему советская система, располагавшая огромными человеческими и материальными ресурсами, потеряла значительную их часть в течение нескольких месяцев?

Ответ на эти вопросы не может состоять ни в одном имени, ни в полном растворении ответственности в безличной «системе».

Иосиф Сталин обладал исключительной политической властью, определял внешнеполитическую и военно-стратегическую линию и нёс высшую ответственность за решения государства.

Но действия Сталина осуществлялись через высшее военное руководство, Генеральный штаб, наркоматы, командование округов, фронтов, армий и соединений.

На разных уровнях существовали:

ошибочные оценки;

непрофессиональные решения;

боязнь инициативы;

исполнительская дисциплина;

сознательное сокрытие проблем;

неподготовленность;

реальные объективные ограничения;

героические попытки исправить положение.

Второй том должен развести несколько видов ответственности.

Историческая ответственность устанавливает причинную связь между решениями и последствиями.

Политическая ответственность относится к руководителю, определявшему курс государства.

Профессиональная ответственность касается качества командования и исполнения обязанностей.

Нравственная ответственность ставит вопрос о цене ошибок для миллионов людей.

Юридическая ответственность требует наличия конкретной нормы права, доказанного состава деяния и установленной процедуры.

Эти формы нельзя механически отождествлять.

Катастрофическое решение может не соответствовать строгому составу преступления, но оставаться предметом тяжелейшей исторической и нравственной оценки.

Одновременно нельзя объявлять преступлением любую ошибку только по масштабу последствий.

Но невозможно и прикрывать государственное руководство героизмом тех, кто исправлял его ошибки собственной кровью.

Народ и государство — не одно и то же

Одной из основных задач второго тома является последовательное различение:

народа;

государства;

политического руководства;

военного командования.

В массовой памяти эти субъекты часто сливаются.

Поскольку советский народ победил, делается вывод, что советское руководство действовало правильно.

Поскольку государственная система сумела мобилизовать ресурсы, считается, что её предшествующие решения не подлежат критике.

Поскольку Сталин возглавлял страну в момент Победы, на него переносится заслуга всех солдат, рабочих, инженеров, крестьян, врачей и железнодорожников.

Такая логика превращает народный подвиг в средство политического оправдания власти.

Но героизм подчинённого не доказывает компетентности начальника.

Способность народа выдержать катастрофу не означает, что катастрофа была неизбежной.

Миллионы солдат, погибших при исправлении стратегических ошибок, не могут быть предъявлены как доказательство мудрости тех, кто эти ошибки допустил.

Напротив, чем выше был героизм народа, тем строже должен ставиться вопрос:

почему потребовался такой масштаб самопожертвования?

Советский народ является главным субъектом Победы не потому, что он безошибочно следовал государству, а потому, что он сумел выстоять, восстановить разрушенную армию и промышленность, освоить союзную помощь и победить даже после катастрофы, в возникновении которой не был виновен.

Это различение необходимо и для оценки ленд-лиза.

Признание помощи союзников не унижает советского солдата.

Он не становится менее мужественным от того, что ехал на американском грузовике.

Рабочий не теряет авторства произведённого танка из-за импортного алюминия или станка.

Лётчик не становится менее советским героем, если воевал на «Аэрокобре».

Историческое достоинство народа не нуждается в искусственном исключении иностранных ресурсов из картины войны.

Как помощь исчезала из памяти

Во время войны советская пропаганда не могла полностью скрывать союзную помощь.

Общественность видела иностранные самолёты, танки и автомобили.

В печати публиковались сообщения о поставках.

Руководители СССР официально благодарили союзников.

Ленд-лиз являлся частью политического языка антигитлеровской коалиции.

После войны международная ситуация изменилась.

Бывшие союзники стали противниками в холодной войне.

Военная память должна была обслуживать новую политическую конфигурацию.

Признание крупной помощи Соединённых Штатов и Великобритании становилось неудобным.

Образ коалиционной Победы постепенно уступал образу практически самостоятельной победы Советского Союза, которому союзники якобы помогали мало, поздно и преимущественно из корыстных расчётов.

При этом не обязательно было отрицать каждую поставку.

Достаточно было изменить способ её измерения.

Готовые самолёты, танки, автомобили, топливо, продукты, металлы и станки объединялись в одну денежную массу.

Затем эта масса сравнивалась со всей валовой промышленной продукцией СССР.

Получалась небольшая доля.

После этого доля промышленной стоимости незаметно превращалась в «долю в Победе».

Так возникал устойчивый риторический эффект:

если помощь составляла около четырёх процентов производства, следовательно, она имела около четырёх процентов военного значения.

Но никакой экономический закон не позволяет совершить такой переход.

Стоимость телеграфного кабеля не равна числу обеспеченных им приказов.

Стоимость локомотива не равна ценности всех перевезённых им грузов.

Стоимость станка не равна стоимости изготовленных на нём деталей.

Стоимость продовольствия не равна количеству сохранённых рабочих смен и человеческих жизней.

Формула «четырёх процентов» была удобна именно потому, что позволяла не отрицать ленд-лиз формально, но почти полностью обесценивать его содержательно.

В постсоветский период возникла противоположная крайность.

В ответ на прежнее замалчивание некоторые авторы начали утверждать, что без американской помощи Красная армия вообще не могла бы воевать, что почти вся её мобильность была иностранной, а собственная промышленность лишь собирала оружие из зарубежных материалов.

Такие утверждения столь же неверны.

Советский Союз произвёл основную массу вооружения, боеприпасов, топлива и продовольствия. Он мобилизовал собственную армию и понёс несопоставимо большие людские потери в войне против основной массы германских сухопутных сил.

Замена одного мифа другим не приближает к истине.

Поэтому второй том будет рассматривать не только советскую минимизацию, но и постсоветские и зарубежные преувеличения.

Историческая зрелость начинается там, где исчезает необходимость выбрать одну из двух пропагандистских формул:

всё сделали мы сами;

или:

всё сделали за нас союзники.

Реальная война была коалиционной.

Советский вклад был огромным и центральным на Восточном фронте.

Союзная помощь была крупной, специализированной и в ряде областей критически важной.

Эти два положения не противоречат друг другу.

О благодарности и достоинстве

Вопрос о ленд-лизе имеет не только исследовательское, но и нравственное измерение.

Благодарность союзникам иногда воспринимается как унижение собственной страны.

Будто признание иностранного вклада автоматически уменьшает советский подвиг.

Но благодарность не является признанием собственной несостоятельности.

Военная коалиция создаётся именно для того, чтобы участники помогали друг другу.

Советский Союз наносил огромный ущерб Вермахту и тем самым помогал Великобритании и Соединённым Штатам.

Британский флот защищал коммуникации.

Американская промышленность производила технику и материалы.

Союзная авиация разрушала германские города, заводы и транспорт.

Западные армии сражались в Северной Африке, Италии, Франции и Германии.

Китай продолжал связывать крупные силы Японии.

Народы оккупированной Европы вели сопротивление.

Каждый участник вносил собственный вклад, не отменявший вклады других.

Признать помощь американского рабочего, британского моряка, канадского промышленника, иранского железнодорожника или советского лётчика АЛСИБа — значит не уменьшить Победу, а восстановить её действительный человеческий масштаб.

Доставленный в СССР груз не возникал автоматически.

За ним стояли:

добыча сырья;

работа предприятий;

отказ союзных государств от части собственного потребления;

опасность морских перевозок;

гибель экипажей;

строительство дорог, портов и аэродромов;

труд тысяч людей, никогда не видевших Восточного фронта.

Советская сторона, в свою очередь, принимала, собирала, ремонтировала, распределяла и использовала полученное имущество. Помощь становилась военной силой только внутри советской системы.

Поэтому благодарность должна быть взаимной и конкретной.

Не государствам как безличным идолам, а людям, чьи действия соединялись в общую борьбу против нацизма.

Задача второго тома

Второй том не должен превратить ленд-лиз в универсальное объяснение Победы.

Его задача противоположна: определить реальное место помощи внутри всей совокупности причин.

Для этого необходимо последовательно пройти несколько уровней анализа.

Сначала будет рассмотрена ранняя помощь и пределы её влияния на битву за выживание.

Затем — рост поставок в период Сталинграда, Курска и стратегического перелома.

После этого — логистика крупнейших наступлений 1944–1945 годов, когда транспортная, топливная, железнодорожная и связная составляющие проявили свою наибольшую системную ценность.

Далее будет поставлен контрфактический вопрос о возможной войне без ленд-лиза — не для создания категорического ответа, а для выявления тех производственных, оперативных и человеческих издержек, которые пришлось бы нести Советскому Союзу.

Следующая глава соединит советское производство и союзную помощь в модели международного разделения военного труда.

После этого книга перейдёт к ответственности за катастрофу 1941 года, различению народа и руководства, советской политике памяти, постсоветским статистическим войнам и возможности исторического понимания Победы без самообмана.

Такое построение не случайно.

Нельзя обсуждать ответственность, не установив материальные последствия решений.

Нельзя обсуждать память, не восстановив факты.

Нельзя говорить о коалиционной Победе, не показав механизм соединения советской армии и союзной промышленности.

Нельзя судить о значении помощи, не различая выживание 1941 года, перелом 1942–1943 годов и глубокие наступления 1944–1945 годов.

Главная идея второго тома может быть сформулирована следующим образом:

Ленд-лиз не создал советскую Победу вместо советского народа. Он усилил восстановленную советскую военную мощь, позволил быстрее и полнее использовать её в наступательной войне и уменьшил материальную и человеческую цену завершения войны.

Эта формула требует двух равно важных оговорок.

Первая:

без советской промышленности, армии, труда и человеческого самопожертвования союзная помощь не могла привести к Победе на Восточном фронте.

Вторая:

без союзной помощи Советскому Союзу пришлось бы компенсировать критические дефициты за счёт других военных программ, более длительного напряжения экономики и дополнительных человеческих жертв.

Историческая правда находится не посередине между двумя мифами как механический компромисс.

Она находится в точном соединении фактов, причин и ограничений.

Советская Победа была реальной.

Советский героизм был огромным.

Катастрофические ошибки руководства также были реальными.

Союзная помощь была крупной и значимой.

Основная тяжесть сухопутной войны против нацистской Германии легла на Советский Союз.

Но победа над Третьим рейхом была достигнута антигитлеровской коалицией.

Ни одно из этих положений не отменяет другое.

Задача зрелой исторической памяти состоит не в выборе удобной половины правды, а в способности удерживать всю правду одновременно.

Этот том посвящён тому, как материальные ресурсы превращались в наступательную силу, как эта сила была оплачена человеческими жизнями, кто нёс ответственность за первоначальную катастрофу и почему Победа не нуждается в политическом самообмане.

Мы продолжаем исследование не для того, чтобы отнять Победу у советского народа.

Не для того, чтобы передать её Соединённым Штатам, Великобритании или какому-либо другому государству.

Не для того, чтобы заменить один государственный миф другим.

Мы продолжаем его для того, чтобы понять Победу как она была:

советскую по главной тяжести Восточного фронта;

союзную по совокупной мощи коалиции;

народную по источнику мужества и труда;

трагическую по цене;

великую по историческому результату;

и требующую предельной честности перед погибшими.

Победу нельзя разделить на четыре, десять или пятнадцать процентов.

Но можно и необходимо установить, какие силы, решения, ресурсы и жертвы сделали её возможной.

Именно этому посвящён второй том.

*******

Часть IV. Ленд-лиз и наступательная мощь Красной армии

Глава 23. Ленд-лиз и битва за выживание

Могла ли помощь союзников спасти СССР летом 1941 года — Первые поставки и оборона Москвы — Значение британских танков и самолётов — Ограниченность раннего ленд-лиза — Советская промышленность и собственные ресурсы выживания — Почему нельзя приписывать союзникам остановку Вермахта — Почему нельзя считать раннюю помощь несущественной

Первый период Великой Отечественной войны ставит перед исследователем особенно сложную задачу.

Необходимо одновременно признать два положения, которые в политизированных спорах обычно противопоставляются друг другу.

Первое положение состоит в том, что союзная помощь не могла спасти Советский Союз летом 1941 года. В момент германского нападения ещё не существовало ни согласованной многолетней программы поставок, ни разветвлённой транспортной системы, ни устойчивого потока американской техники. Советский Союз остановил первоначальное германское наступление прежде всего своими людьми, довоенными запасами, мобилизационными возможностями, сохранившимися производственными мощностями и ресурсами огромной страны.

Второе положение заключается в том, что ранняя помощь Великобритании и Соединённых Штатов не была бессмысленной или чисто символической. Она начала поступать именно тогда, когда Красная армия теряла вооружение и технику быстрее, чем промышленность успевала их восполнять, а эвакуированные предприятия ещё не восстановили устойчивое производство.

Логическое противоречие здесь отсутствует.

Чтобы помощь не могла самостоятельно спасти страну, она не обязана быть совершенно несущественной.

Между двумя крайними утверждениями —

союзники остановили Вермахт под Москвой

союзные поставки вообще не имели отношения к выживанию СССР —

находится реальная история.

Она состоит в том, что Советский Союз выстоял благодаря собственному сопротивлению и собственным ресурсам, но уже в критические месяцы 1941 года начал получать дополнительную материальную поддержку, которая усиливала отдельные участки фронта, восполняла часть потерь и создавала основу для будущего коалиционного снабжения.

1. Могла ли помощь союзников спасти СССР летом 1941 года

Короткий и точный ответ звучит так:

нет, летом 1941 года союзная помощь ещё не обладала масштабом, способным определить выживание Советского Союза.

Германия напала на СССР 22 июня 1941 года.

В первые недели были разгромлены многие соединения западных приграничных округов, потеряны тысячи танков, самолётов и артиллерийских систем, нарушено управление, а значительная часть войск оказалась в окружении. По советскому статистическому сборнику, только к 10 июля три основных западных фронта потеряли тысячи танков, тысячи орудий и более шести тысяч самолётов; Западный и Северо-Западный фронты практически лишились первоначального танкового парка.

Ни одна внешняя программа не могла за несколько недель заместить потери такого масштаба.

Даже если союзное государство немедленно принимало решение передать технику, между политическим решением и появлением машины в советской части находилась длительная цепочка:

выделение имущества;

переориентация производственных заказов;

техническое согласование;

доставка в порт;

погрузка;

океанский переход;

разгрузка;

сборка;

проверка;

обучение экипажа;

перевозка к фронту.

Для сырья требовалось меньше стадий, но и оно не превращалось в готовое оружие сразу после выгрузки. Металл следовало доставить на завод, переработать и включить в производственный цикл.

Поэтому сам физический характер международной помощи исключал возможность мгновенного спасения СССР в июне или июле 1941 года.

Великобритания объявила о поддержке Советского Союза вскоре после нападения Германии и уже летом направила в СССР военные и экономические миссии. Британское правительство сообщало в конце июля, что значительные партии товаров находятся в пути. Однако речь шла о начале процесса, а не о сформировавшемся массовом потоке.

Соединённые Штаты находились в ещё более сложном положении.

Закон о ленд-лизе был принят 11 марта 1941 года, но первоначально создавался прежде всего для поддержки Великобритании и других государств, уже получавших американскую помощь. После германского нападения советские представители начали добиваться кредитов, закупок и распространения ленд-лиза на СССР, однако формально президент Франклин Рузвельт признал оборону Советского Союза жизненно важной для обороны США только 7 ноября 1941 года. Лишь после этого было дано прямое распоряжение осуществлять передачу советской стороне военных материалов по американскому закону о ленд-лизе.

Это различие важно не только юридически.

В июле, августе и значительной части осени американская помощь ещё проходила через переходные механизмы: закупки, кредиты, перераспределение уже произведённых материалов и предварительные договорённости. Масштабная программа только создавалась.

Московская конференция представителей СССР, США и Великобритании завершилась подписанием Первого протокола 1 октября 1941 года. Документ предусматривал поставки с октября 1941-го по июнь 1942 года. Соединённые Штаты обязались предоставлять в среднем 200 самолётов и 250 танков ежемесячно, а также зенитные и противотанковые орудия, сырьё, медицинское имущество и другие товары. Но протокол определял будущую программу, а не фиксировал уже находившуюся в советских войсках технику.

Обязательство поставить 250 танков в месяц не означало, что 250 американских танков уже находились под Москвой 1 октября.

Протокольный показатель необходимо было превратить в реальные отправки, а отправки — в доставленную и освоенную технику.

Американские документы осени 1941 года прямо признавали, что для создания устойчивого потока требовались суда, авиационные сборочные предприятия и решение множества физических и организационных затруднений.

Следовательно, вопрос о том, могла ли союзная помощь спасти СССР летом 1941 года, в значительной степени неправильно поставлен.

Летом ещё не существовало той системы, которую позднее стали называть советским ленд-лизом в полном смысле слова.

Союзники могли обещать помощь, предоставлять первые партии, перенаправлять грузы и начинать строительство маршрутов. Но они не могли за несколько недель создать новую материальную базу Красной армии вместо уничтоженной довоенной базы.

Если бы Советский Союз не обладал внутренней способностью сопротивляться хотя бы до осени и зимы 1941 года, ленд-лиз просто не успел бы развиться.

Помощь могла поддержать сопротивляющуюся страну.

Она не могла воскресить государство, уже потерпевшее окончательное военное поражение.

Именно поэтому собственное советское выживание являлось предварительным условием будущего ленд-лиза.

2. Первые поставки и оборона Москвы

Хотя массовая программа ещё только формировалась, первые союзные грузы начали прибывать в СССР до завершения Московской конференции.

Наиболее быстрым путём был арктический маршрут.

Первый конвой, получивший название «Дервиш», вышел из Исландии 21 августа и достиг Архангельска 31 августа 1941 года. Он доставил военные грузы, включая упакованные истребители Hawker Hurricane, боеприпасы и другие материалы. Первые два арктических конвоя дошли без потерь, а к концу 1941 года Великобритания направила по северному маршруту 53 торговых судна, доставивших свыше 100 тысяч тонн грузов.

Для последующих лет сто тысяч тонн могли выглядеть умеренной величиной.

Но осенью 1941 года значение груза определялось не только массой. Это были первые реально поступавшие извне самолёты, танки, боеприпасы и материалы в момент, когда советская армия и промышленность испытывали острейший кризис.

Арктический маршрут обладал решающим ранним преимуществом: сравнительно коротким расстоянием от британских портов до Архангельска и Мурманска.

Однако прибытие судна в порт не означало немедленного появления техники под Москвой.

Самолёты требовалось выгрузить и собрать.

Танки — проверить, снабдить боеприпасами, перевезти железной дорогой, передать учебным или запасным частям и освоить.

Иностранные инструкции переводились, технический персонал изучал непривычные агрегаты, экипажи проходили подготовку.

Поэтому между прибытием конвоя и вступлением машины в бой проходило время.

Особую форму ранней авиационной помощи представляла операция «Бенедикт».

В Советский Союз были направлены две эскадрильи 151-го авиакрыла Королевских военно-воздушных сил Великобритании. Британские лётчики начали действовать с аэродрома Ваенга в сентябре 1941 года, участвовали в боях на Севере и обучали советских лётчиков и техников эксплуатации истребителей Hurricane. В ноябре британский персонал вернулся домой, оставив самолёты советской стороне.

Операция «Бенедикт» не имела прямого отношения к обороне Москвы в узком географическом смысле.

Она проводилась на Кольском Севере и была связана с защитой Мурманска, северных коммуникаций и местных советских сил.

Но её значение для общей системы помощи было велико.

Союзники не просто передали самолёты в ящиках. Они направили боевое соединение, технический состав и инструкторов, чтобы быстрее включить иностранную технику в советскую авиацию.

Это был ранний пример коалиционного разделения труда:

Великобритания предоставляла самолёты и первоначальную эксплуатационную подготовку;

советская сторона принимала машины и далее использовала их в собственной системе.

С обороной Москвы помощь была связана прежде всего через танки, самолёты, отдельные виды вооружения и сырья, начавшие поступать в части поздней осенью и зимой.

Однако здесь необходимо строго различать несколько временных уровней.

Операция «Тайфун» началась 30 сентября 1941 года.

Уже в первые недели советские войска понесли катастрофические потери в окружениях под Вязьмой и Брянском. К этому моменту значительная часть будущих протокольных поставок ещё не была произведена, отправлена или доставлена.

В наиболее критические октябрьские дни Москва защищалась преимущественно советскими соединениями, советским вооружением и техникой, сохранившейся после летних боёв или поступившей с отечественных заводов.

Союзная техника начала занимать более заметное место позднее — в ноябре, декабре и в период советского контрнаступления.

Даже британские «Матильды», погруженные в Ливерпуле 17 октября 1941 года, физически не могли участвовать в боях первых недель германского наступления на Москву: им ещё предстояло пройти морской путь, разгрузку, приёмку и внутреннюю перевозку.

Это простое хронологическое обстоятельство разрушает представление о том, будто западные танки остановили германский удар в октябре.

Но оно не исключает их участия в последующих боях Московской кампании.

Битва за Москву не завершилась в середине октября. Она включала оборонительные сражения ноября, остановку последних германских ударов, советское контрнаступление с начала декабря и последующее отбрасывание противника.

Именно в этой более широкой временной рамке британские танки и самолёты вошли в состав сил Красной армии.

3. Значение британских танков и самолётов

Основными британскими танками ранних поставок стали пехотные машины Matilda II и Valentine.

Они не являлись эквивалентами советского Т-34 и не создавались для тех же задач.

«Матильда» отличалась мощной для начала войны броневой защитой. Её конструкция предназначалась для непосредственной поддержки пехоты, поэтому танк был медленным, но трудно поражаемым значительной частью лёгких противотанковых средств. По мере появления более мощных германских орудий преимущество брони уменьшалось, а невысокая скорость и ограниченные возможности вооружения становились всё более заметными недостатками.

«Валентайн» также относился к пехотным танкам. Он был компактным, сравнительно хорошо защищённым и отличался механической надёжностью — качеством, которое имело большое значение в условиях тяжёлых маршей и ограниченного ремонта. Впоследствии Советский Союз получил почти четыре тысячи танков этого семейства, хотя подавляющая часть пришлась уже не на Московскую битву, а на последующие периоды войны.

Ранние британские машины имели и серьёзные ограничения.

Их 40-мм двухфунтовые пушки создавались прежде всего для борьбы с бронетехникой и первоначально имели слабые возможности поражения полевых укреплений и живой силы фугасным боеприпасом.

Танки отличались теснотой боевого отделения.

Невысокая скорость ограничивала манёвр.

Иностранные двигатели, трансмиссии, вооружение и приборы требовали отдельной номенклатуры запасных частей и боеприпасов.

При эксплуатации в сильный мороз возникали дополнительные проблемы со смазками, запуском двигателей и обслуживанием.

Поэтому британские танки нельзя изображать чудо-оружием, превосходившим советские машины.

Однако осенью и зимой 1941 года Красная армия нуждалась не только в идеальных танках.

Она нуждалась в любых исправных и боеспособных средних машинах, способных поддержать пехоту, укрепить отдельную бригаду или заменить часть катастрофических потерь.

Военная полезность определяется не сравнением с лучшим возможным образцом, а реальной альтернативой.

Если альтернативой «Матильде» являлся дополнительный Т-34, предпочтение в большинстве случаев можно было отдать советскому танку.

Но если альтернативой был пустой штат танковой бригады, британская машина приобретала совершенно иное значение.

Она давала экипажу броню, орудие, пулемёт и возможность двигаться вместе с войсками уже сейчас, не ожидая восстановления эвакуированного завода.

Такое же различие необходимо провести в отношении «Харрикейнов».

К осени 1941 года Hurricane уже не был лучшим британским истребителем. Он уступал новым модификациям германского Bf 109 по ряду скоростных и высотных характеристик. Однако это был серийный боевой самолёт, имевший вооружение, радиооборудование и отработанную систему эксплуатации.

В сентябре британское 151-е авиакрыло не только применяло эти машины в боях на Севере, но и обучало советский персонал. За несколько недель британские подразделения заявили о воздушных победах, после чего передали самолёты советской стороне.

Основное значение ранних «Харрикейнов» заключалось в трёх функциях.

Во-первых, они непосредственно усиливали авиацию в период огромных потерь.

Во-вторых, позволяли перевооружать или восстанавливать отдельные части, не ожидая полного восстановления советских авиазаводов.

В-третьих, давали советским специалистам практический опыт эксплуатации иностранной техники, который позднее использовался при массовом поступлении других союзных самолётов.

Но и здесь необходимо избегать обратного преувеличения.

Небольшое число британских истребителей не могло изменить общий воздушный баланс огромного советско-германского фронта.

Оно не могло компенсировать тысячи самолётов, потерянных летом.

Не могло заменить советскую авиационную промышленность.

Не могло автоматически создать подготовленных лётчиков и наземные службы.

Иностранные машины становились военным ресурсом только после включения в советскую систему.

Их принимали советские части.

На них летали советские пилоты.

Их обслуживали советские техники.

Они действовали по приказам советского командования.

Поэтому правильная формулировка состоит не в том, что британская авиация защищала Москву вместо советской, а в том, что часть британских самолётов и танков была освоена Красной армией и участвовала в её борьбе в наиболее тяжёлый период войны.

4. Ограниченность раннего ленд-лиза

Главное ограничение ранней помощи состояло в её масштабе.

Первый протокол был рассчитан на девять месяцев — с октября 1941-го до конца июня 1942 года. Даже предусмотренные им ежемесячные объёмы должны были накапливаться постепенно. Кроме того, фактическое выполнение зависело от производства, наличия судов, состояния портов, маршрутов и конкурирующих потребностей других союзных театров войны.

Британия сама находилась в тяжелейшей войне.

Ей требовались танки и самолёты для обороны собственных островов, Северной Африки, Средиземноморья и имперских коммуникаций. Каждый танк, отправленный СССР, изымался из ограниченного британского ресурса.

Соединённые Штаты осенью 1941 года ещё не вступили в войну официально и одновременно ускоренно перевооружали собственные вооружённые силы, поддерживали Великобританию и Китай и расширяли промышленную базу.

Поэтому советские запросы не могли выполняться автоматически в полном объёме.

Американские и британские представители должны были решать, какие изделия можно выделить немедленно, какие потребуют нового производства, а какие настолько конфликтуют с другими обязательствами, что их предоставление невозможно. В отчёте миссии Гарримана прямо отмечалось, что некоторые советские запросы сталкивались с уже существовавшими американскими и британскими программами.

Вторым ограничением была транспортная пропускная способность.

Арктический путь был коротким, но зависел от ограниченного числа судов, портовых мощностей, ледовой обстановки и угрозы германского флота и авиации.

В 1941 году первые конвои дошли без потерь, однако дальнейшая история северных поставок показала, насколько уязвимым был маршрут.

Персидский коридор ещё требовал расширения портов, дорог, железных дорог и сборочных предприятий.

Тихоокеанский путь был длинным и зависел от Транссибирской магистрали.

Воздушной трассы Аляска — Сибирь в действующем виде ещё не существовало.

Следовательно, политическое решение предоставить помощь опережало способность транспортной системы доставить её в необходимом количестве.

Третьим ограничением была структура первых грузов.

Ранние поставки естественным образом концентрировались на готовом оружии и наиболее срочных материалах: танках, самолётах, противотанковых и зенитных средствах, боеприпасах, алюминии, авиационном бензине и медицинском имуществе.

Автомобильный, железнодорожный и промышленный ленд-лиз, позднее оказавший огромное влияние на наступательную мощь Красной армии, в 1941 году ещё не достиг зрелого масштаба.

Американские грузовики не могли обеспечить мобильность советских наступлений под Москвой в тех количествах, в которых они будут делать это в 1944 году.

Американские локомотивы ещё не поддерживали восстановление западных железных дорог.

Основная масса продовольствия, станков, рельсов и специальных машин поступила позднее.

Поэтому нельзя переносить материальную структуру ленд-лиза конца войны на осень 1941 года.

Четвёртым ограничением была техническая неоднородность.

Иностранные машины требовали:

переучивания;

перевода инструкций;

создания запасов деталей;

новых видов боеприпасов;

специальных масел и инструментов;

организации ремонта.

Чем меньше была партия, тем выше могла оказаться удельная нагрузка на снабжение.

Несколько десятков машин редкого типа могли потребовать почти такую же отдельную документацию и подготовку, как значительно более крупная партия.

Пятым ограничением было время.

Военная ценность помощи уменьшалась, если она поступала после критического момента.

Танк, обещанный в октябре, но прибывший в феврале, мог быть полезен для будущих операций, однако уже не влиял на октябрьское окружение под Вязьмой.

Самолёт, находившийся на судне или сборочном предприятии, ещё не являлся боевой единицей фронта.

Поэтому все ранние цифры необходимо разделять на:

согласованное;

выделенное;

отправленное;

доставленное;

принятое;

переданное в часть;

введённое в бой.

Отсутствие такого разделения создаёт иллюзию, будто вся помощь, запланированная до июля 1942 года, уже участвовала в Московской битве.

В действительности ранний ленд-лиз был не готовой материальной системой, а быстро разворачивавшимся процессом.

Он уже приносил пользу, но ещё не обладал той мощностью, которая проявится в 1943–1945 годах.

5. Советская промышленность и собственные ресурсы выживания

Советский Союз выжил в 1941 году потому, что, несмотря на катастрофические потери, сохранил способность создавать новые армии и производить оружие.

Это был главный материальный фактор.

Второй по величине промышленный район страны оказался под ударом или оккупацией.

Предприятия Ленинграда, Москвы, Харькова, Киева и других городов эвакуировались или работали в прифронтовых условиях.

Перевозились станки, конструкторские бюро, рабочие и незавершённые изделия.

Производственные связи распадались.

Но даже в этих условиях советская промышленность продолжала выпуск вооружения.

С 22 июня по 31 декабря 1941 года в СССР было произведено 4 794 танка. Значительная часть танкостроительных предприятий одновременно находилась в процессе эвакуации, а производство Т-34 и КВ ещё требовало сложной перестройки. Для быстрого восполнения парка был создан и массово запущен лёгкий танк Т-60, использовавший автомобильные агрегаты и менее дефицитные производственные мощности.

Эти почти пять тысяч танков были произведены внутри страны именно в тот период, когда первые союзные партии только начали прибывать.

Иностранные машины дополняли этот выпуск, но не могли с ним сравниться по роли в общем советском танковом воспроизводстве.

То же относилось к авиации, артиллерии, стрелковому оружию и боеприпасам.

Основной поток вооружения к войскам шёл с советских предприятий.

Главным преимуществом СССР была не сохранность довоенной военной машины — она в значительной степени была разгромлена, — а способность после огромных потерь создать новую.

Мобилизация предоставляла миллионы людей.

Восточные районы страны давали пространство, сырьё, энергию и новые промышленные площадки.

Железные дороги перевозили предприятия, войска и вооружение.

Государственная система могла предельно концентрировать ресурсы на военных задачах, резко сокращая гражданское потребление.

Население принимало на себя колоссальное ухудшение условий жизни.

Выживание обеспечивалось не только промышленностью.

Красная армия продолжала сражаться даже в окружениях, задерживая германские соединения и нанося им потери.

Оборонялись Ленинград, Одесса, Севастополь и другие районы.

Формировались новые дивизии.

Создавались резервные армии.

Москва превращалась в укреплённый и мобилизационный центр.

Сотни тысяч граждан участвовали в строительстве оборонительных рубежей и работе военных предприятий.

Советская транспортная система, несмотря на хаос и потери, сумела вывезти значительную часть промышленного оборудования и перебросить резервы к столице.

Германия, в свою очередь, столкнулась с увеличением расстояний, износом техники, потерями личного состава, несовместимостью железнодорожной колеи, разрушенными дорогами и недостаточной пропускной способностью коммуникаций. Скорость первоначального продвижения привела к растяжению снабжения, а к концу 1941 года германские соединения были истощены непрерывными боями и удалены от исходных баз.

Зимние условия усилили кризис Вермахта, но не были самостоятельной причиной его поражения.

Мороз действовал и на советские войска.

Разница заключалась в том, что Красная армия продолжала получать пополнение, резервы и технику, тогда как германская система всё хуже поддерживала первоначальный темп наступления.

К началу декабря немецкие передовые соединения оказались у предела оперативных возможностей. Советская сторона смогла ввести свежие армии и перейти в контрнаступление, в то время как германские войска были истощены, растянуты и недостаточно снабжены.

Именно соединение этих факторов остановило Вермахт:

сопротивление советских войск;

потери германских соединений;

мобилизация новых советских армий;

продолжение отечественного производства;

эвакуация промышленности;

защита Москвы;

переброска резервов;

кризис германских коммуникаций;

исчерпание первоначального наступательного импульса.

Союзные поставки находились внутри этой системы как дополнительный ресурс.

Они не были её основой в 1941 году.

6. Почему нельзя приписывать союзникам остановку Вермахта

Утверждение о том, что Великобритания и США остановили германские войска под Москвой посредством ленд-лиза, противоречит хронологии.

К моменту начала операции «Тайфун» значительная часть американской программы существовала лишь в форме переговоров и протокольных обязательств.

Формальное распространение американского ленд-лиза на СССР состоялось только 7 ноября.

Основная масса поставок по Первому протоколу должна была поступать в течение последующих месяцев.

Многие британские танки, отправлявшиеся в октябре и ноябре, ещё находились в пути или проходили приёмку, когда решались наиболее критические оборонительные эпизоды Московской битвы.

Следовательно, союзники не могли быть главным материальным фактором остановки германского наступления.

Красная армия понесла под Москвой огромные потери советскими людьми и преимущественно на советской технике.

Советские предприятия производили танки, самолёты, артиллерию и боеприпасы.

Советские железнодорожники перевозили резервы.

Советские рабочие строили оборонительные рубежи и восстанавливали заводы.

Советское командование формировало новые армии и вводило их в бой.

Именно этот внутренний ресурс определял возможность продолжать сопротивление до тех пор, пока германский наступательный механизм не утратил первоначальную силу.

Нельзя приписывать союзникам и стратегическое решение о защите Москвы.

Они не командовали советскими фронтами.

Не определяли места ввода резервных армий.

Не организовывали советскую оборону.

Не проводили декабрьское контрнаступление.

Британские подразделения операции «Бенедикт» действовали на Кольском Севере, а не на московском направлении.

Попытка объявить ленд-лиз причиной спасения столицы в действительности повторяет ту же ошибку, что и советская формула о полной незначительности помощи.

В обоих случаях сложная причинная система заменяется одним политически удобным объяснением.

Советская версия утверждала:

поскольку Москва была спасена до массового поступления ленд-лиза, помощь вообще не имела большого значения в войне.

Противоположная версия отвечает:

поскольку иностранные танки и самолёты участвовали в Московской битве, именно союзники спасли СССР.

Обе формулы неверны.

Из того, что массовый ленд-лиз не спас Москву, не следует, что позднейшая помощь была второстепенной.

Из того, что отдельные союзные машины воевали под Москвой, не следует, что они определили исход всей кампании.

Правильный вывод должен учитывать масштаб и время.

Советский Союз остановил Вермахт преимущественно собственными силами.

Союзная помощь в 1941 году была ещё ограниченной, но уже реальной.

Она не создала советскую способность к сопротивлению, а начала её дополнять.

7. Почему нельзя считать раннюю помощь несущественной

Утверждение о том, что ранняя помощь не спасла СССР, является обоснованным.

Утверждение о том, что она поэтому не имела значения, — нет.

Военная полезность поставки зависит не только от её доли в общем годовом или многолетнем балансе.

Она определяется тем, какой дефицит закрывается и насколько острым он является.

В 1944 году дополнительный средний танк поступал в Красную армию, уже располагавшую огромной массой отечественной бронетехники.

В ноябре 1941 года тот же танк мог вооружить подразделение, потерявшее почти весь парк.

В мирной экономике несколько десятков самолётов могут выглядеть небольшой партией.

В авиации, пережившей катастрофические потери, они позволяют восстановить полк, усилить оборону порта или продолжить подготовку лётчиков.

Именно поэтому ранние поставки обладали высокой предельной полезностью.

Они не были крупными относительно всего советского довоенного потенциала.

Но довоенный потенциал уже во многом был уничтожен, повреждён, захвачен или отрезан.

Сравнивать первые британские танки с количеством советских танков на 22 июня 1941 года методологически неправильно.

Следует сопоставлять их с наличием исправной техники в конкретных соединениях осенью и зимой, с текущими потерями и с возможностью быстро получить замену от советской промышленности.

Ранние поставки имели и важный организационный эффект.

Они заставляли союзников создавать:

протоколы;

транспортные графики;

портовые системы;

приёмочные комиссии;

сборочные предприятия;

учебные программы;

каналы обмена технической информацией.

В августе 1941 года первый конвой был отдельной операцией.

К концу года арктическое снабжение уже представляло устойчивую серию рейсов: первые 53 судна доставили свыше 100 тысяч тонн грузов.

Этот объём ещё не мог изменить всю советскую экономику.

Но без первых ста тысяч тонн не возникли бы следующие миллионы тонн.

Большой ленд-лиз 1943–1944 годов не появился внезапно.

Он вырос из решений, переговоров, технических экспериментов и первых доставок 1941 года.

Ранняя помощь имела также политическое значение.

После германского нападения СССР мог оказаться в международной изоляции или получить лишь дипломатические заявления.

Вместо этого Великобритания немедленно признала советское сопротивление частью общей войны против Германии, начала отправлять грузы и направила собственное авиационное соединение.

Соединённые Штаты постепенно перешли от закупок и кредитов к полноценному включению СССР в ленд-лизовскую систему.

Московская конференция зафиксировала будущую программу, а Рузвельт в ноябре предоставил ей юридическое основание.

Материальный эффект этих решений в 1941 году оставался ограниченным.

Стратегический эффект был долгосрочным.

Советское руководство получало возможность планировать войну, зная, что в последующие месяцы ожидается внешний поток самолётов, танков, сырья, продовольствия и оборудования.

Обещание ещё не было поставкой, но надёжное обязательство влияло на распределение внутренних ресурсов.

Если государство рассчитывает получить определённое количество алюминия, самолётов или станков, оно может иначе строить собственные производственные планы.

Разумеется, такие расчёты зависели от фактического выполнения протоколов, которое не всегда соответствовало графикам. Но сама возможность международного разделения производства постепенно меняла советскую военную экономику.

Ранняя помощь была важна и как свидетельство реального риска, принятого союзниками.

Британские моряки, лётчики и рабочие не ограничились политическими декларациями.

Танки производились и грузились для России.

Самолёты перевозились через Арктику.

Британское авиакрыло действовало с советского аэродрома.

Конвои шли в северные порты, рискуя попасть под удары немецких подлодок, надводных кораблей и авиации.

В 1941 году первые рейсы завершились благополучно, но безопасность не была гарантирована последующим конвоям.

Признание этого вклада не требует преувеличения.

Не нужно утверждать, что несколько британских танковых бригад выиграли Московскую битву.

Не нужно приписывать ранним конвоям те ресурсы, которые поступили только в 1943 году.

Не нужно считать весь обещанный объём уже доставленным.

Достаточно установить фактическую функцию ранней помощи:

она начала закрывать отдельные наиболее острые дефициты;

дала Красной армии дополнительную технику;

поддержала северную авиацию;

создала международные маршруты;

подготовила массовую программу будущих лет;

продемонстрировала, что СССР не останется один против промышленного потенциала Германии и оккупированной Европы.

Заключение главы 23. СССР выжил сам, но уже не оставался один

Ленд-лиз не спас Советский Союз летом 1941 года.

Он ещё не мог этого сделать.

Американская программа находилась в стадии переговоров, согласования и юридического оформления. Первый протокол был подписан только 1 октября, а формальное распространение американского ленд-лиза на СССР состоялось 7 ноября. Предусмотренные протоколом самолёты, танки, сырьё и оборудование должны были поступать постепенно в течение последующих месяцев.

Советский Союз пережил первоначальный германский удар благодаря собственным ресурсам.

Красная армия продолжала сопротивление после разгрома приграничных группировок.

Формировались новые дивизии и армии.

Промышленность даже во время эвакуации производила тысячи танков, самолётов, орудий и миллионы единиц боеприпасов.

С 22 июня до конца 1941 года советские предприятия выпустили почти 4,8 тысячи танков, несмотря на эвакуацию крупнейших заводов и потерю важных промышленных районов.

Москва была защищена советскими солдатами.

Германские войска остановили советская оборона, накопленные потери, растянутые коммуникации, износ техники, истощение личного состава и ввод советских резервов.

Декабрьское контрнаступление проводилось советским командованием и опиралось главным образом на советскую материальную базу.

Поэтому нельзя утверждать, что союзники остановили Вермахт под Москвой.

Но нельзя утверждать и обратное — будто помощь в 1941 году была фиктивной или совершенно несущественной.

Первый арктический конвой достиг Архангельска 31 августа.

Осенью последовали новые рейсы.

К концу года десятки судов доставили более ста тысяч тонн грузов.

Британские танки начали поступать в советские части.

«Харрикейны» передавались советской авиации, а британские лётчики и техники в рамках операции «Бенедикт» участвовали в боях и обучении советского персонала.

Эта помощь была ограниченной по масштабу, неоднородной по составу и запоздалой относительно катастрофы июня — октября.

Она не могла вернуть окружённые армии.

Не могла восстановить уничтоженные аэродромы и склады.

Не могла предотвратить потерю Украины, Белоруссии и значительной части промышленного потенциала страны.

Не могла заменить советскую мобилизацию и эвакуацию.

Но она могла дать конкретной части несколько десятков танков.

Могла усилить оборону северного порта и сохранить маршрут будущих поставок.

Могла восполнить часть авиационных потерь.

Могла обеспечить предприятие дефицитным сырьём.

Могла показать, что за первыми судами последуют новые.

Именно поэтому роль раннего ленд-лиза должна быть сформулирована с предельной точностью:

он не являлся причиной выживания Советского Союза, но стал одним из дополнительных ресурсов этого выживания и началом материального союза, который приобретёт полную силу в последующие годы.

В 1941 году Красная армия ещё не двигалась на запад на сотнях тысяч союзных автомобилей.

Американские локомотивы ещё не вели воинские эшелоны.

Импортные рельсы ещё не восстанавливали освобождённые магистрали.

Основной поток продовольствия, станков, топлива и металлов находился впереди.

Но первый этап уже начался.

Великобритания передавала то, что могла выделить немедленно.

Соединённые Штаты создавали программу, которая должна была превратить промышленное обещание в массовый поток.

Советский Союз доказывал, что способен выстоять достаточно долго, чтобы этой помощью воспользоваться.

Главная причинная последовательность первого периода выглядела так:

германское нападение → разгром довоенной группировки Красной армии → советское сопротивление, мобилизация и эвакуация → решение Великобритании и США о поддержке СССР → первые конвои и поставки → создание протокольной и транспортной системы будущего ленд-лиза.

Союзники не спасли СССР вместо советского народа.

Но к моменту битвы за Москву Советский Союз уже переставал быть одиноким государством, ведущим изолированную войну против Германии и её европейских союзников.

Он выжил собственными силами — и именно поэтому смог принять помощь, которая постепенно превращала его сопротивление из национальной битвы за существование в часть общей войны антигитлеровской коалиции.

********

Глава 24. Ленд-лиз и перелом в войне

Рост поставок в 1942–1943 годах — Тыловое обеспечение Сталинградской битвы — Подготовка Курской битвы — Увеличение автомобильного парка — Накопление топлива, сырья и продовольствия — Восстановление железнодорожной сети — Переход от стратегической обороны к наступлению — Ленд-лиз как один из факторов перелома

Перелом в войне нельзя свести к одному дню, одному сражению или одному материальному фактору.

Он не начался мгновенно с окружения германской армии под Сталинградом и не завершился одним танковым боем под Прохоровкой. Это был длительный процесс, в ходе которого Советский Союз постепенно восстановил разрушенную военную систему, превзошёл противника в производстве основных видов вооружения, создал новые армии, накопил оперативный опыт и научился превращать огромные человеческие и материальные ресурсы в последовательные стратегические победы.

Сталинград доказал, что Красная армия способна не только выдержать удар, но и окружить крупную группировку противника.

Курская битва показала, что советское командование может заранее определить замысел германского наступления, создать глубоко эшелонированную оборону, измотать ударные соединения Вермахта, а затем перейти к широкому контрнаступлению.

Летне-осенняя кампания 1943 года закрепила переход стратегической инициативы к Советскому Союзу.

Но военная инициатива имеет материальную основу.

Чтобы перейти от обороны к наступлению, недостаточно произвести больше танков и орудий. Необходимо создать запасы боеприпасов и горючего, перевезти сотни тысяч людей, сформировать новые соединения, обеспечить их автомобилями, связью, продовольствием и ремонтными средствами, восстановить железные дороги, подготовить аэродромы и наладить непрерывное управление огромными массами войск.

Именно в 1942–1943 годах ленд-лиз начал превращаться из ограниченного потока экстренной помощи в один из устойчивых элементов советской военной экономики.

Это изменение нельзя переносить назад на лето 1941 года. Большая часть союзных грузов не участвовала ни в приграничных сражениях, ни в наиболее критической фазе обороны Москвы.

Но нельзя и оценивать Сталинград или Курск так, будто Красная армия всё ещё воевала исключительно на основе довоенных запасов и текущего внутреннего производства. К этому времени в советскую экономику уже поступали сотни тысяч тонн металлов, нефтепродуктов, взрывчатых веществ и продовольствия, десятки тысяч автомобилей, тысячи самолётов и танков, станки, радиостанции, телефонный кабель и другое имущество.

Основная масса советского оружия оставалась отечественной.

Основная тяжесть сражений оставалась советской.

Но материальная система войны постепенно становилась коалиционной.

Главный вопрос этой главы поэтому состоит не в том, «выиграл ли ленд-лиз Сталинград или Курск».

Такая постановка заведомо неправильна.

Необходимо установить другое:

каким образом растущий поток союзных ресурсов усиливал советскую способность накапливать силы, поддерживать крупные операции и переходить от борьбы за выживание к длительному стратегическому наступлению?

1. Рост поставок в 1942–1943 годах

1942 год стал переходным этапом советского ленд-лиза.

Система уже существовала юридически и организационно, но ещё не достигла позднейшей мощности. Продолжали действовать арктические конвои, расширялся Персидский коридор, развивалась доставка через Тихий океан, а осенью начала работать воздушная трасса Аляска — Сибирь.

Одновременно сохранялись тяжёлые ограничения.

Северный маршрут подвергался атакам германских подводных лодок, авиации и надводных кораблей. После трагедии конвоя PQ-17 регулярность арктических перевозок была нарушена. Южный путь требовал реконструкции иранских портов, железных и автомобильных дорог, создания сборочных предприятий и новой системы управления грузопотоками. Тихоокеанский маршрут зависел от ограниченного советского торгового флота и пропускной способности Транссибирской магистрали.

Тем не менее к весне 1943 года масштаб американских отправок изменился принципиально.

Официальный американский отчёт указывал, что к 1 апреля 1943 года стоимость ленд-лизовских грузов, отправленных в СССР, достигла 1,822 миллиарда долларов. Около девяти десятых этой суммы пришлось на двенадцать месяцев с апреля 1942-го по апрель 1943 года. Иными словами, почти весь накопленный к тому времени американский поток сформировался уже после первоначального периода войны. Общий объём отправок к указанной дате оценивался примерно в 3,5 миллиона брутто-тонн.

Эти показатели относятся именно к американским отправкам.

Они не включают автоматически всю британскую и канадскую помощь. Они также не равны количеству имущества, уже находившегося в советских фронтовых частях. Между отправкой из США и боевым применением сохранялись океанская доставка, разгрузка, внутренняя перевозка, приёмка и распределение.

Но динамика очевидна.

В первые месяцы программы преобладали отдельные срочные поставки.

К весне 1943 года действовал уже многомиллионный товарный поток, включавший вооружение, автомобили, промышленное сырьё, оборудование и продовольствие.

В 1943 году этот рост ускорился ещё сильнее. По Четырнадцатому отчёту Конгрессу США, американские поставки Советскому Союзу составили 5,4 миллиона коротких тонн против 2,8 миллиона в 1942 году. В денежном выражении годовой объём более чем удвоился и достиг 2,888 миллиарда долларов. В декабре 1943 года был установлен новый месячный максимум всей советской программы.

Эти цифры показывают важное изменение характера ленд-лиза.

В 1941 году он был прежде всего обещанием будущего снабжения и серией первых поставок.

В 1942 году он стал быстро растущим, но ещё неравномерным потоком.

В 1943 году начал действовать как крупная система постоянного пополнения.

Изменялся и состав грузов.

Ранние запросы концентрировались на самолётах, танках, зенитных и противотанковых средствах, алюминии и авиационном бензине. Но по мере восстановления советского производства возрастало значение автомобилей, станков, металлов, химических компонентов, взрывчатых веществ, нефтепродуктов, средств связи и продовольствия.

Это отражало переход от экстренного восполнения уничтоженного оружия к более сложной задаче — поддержанию многолетней войны.

Советскому Союзу требовалось уже не просто получить ещё один танк.

Необходимо было обеспечить выпуск тысяч собственных танков, перевезти их к фронту, снабдить топливом и боеприпасами, отремонтировать после боя и поддержать наступавшие соединения автомобилями и связью.

Именно поэтому доля готовой боевой техники не исчерпывала растущего значения помощи.

В американской статистике стоимость промышленных материалов и оборудования, отправленных в СССР в 1943 году, более чем вдвое превысила показатель 1942 года. К началу 1944-го совокупные американские отправки включали около 177 тысяч тонн взрывчатых веществ, 1,35 миллиона тонн стали, 384 тысячи тонн алюминия, меди и других цветных металлов, а также промышленное оборудование и станки стоимостью около 400 миллионов долларов.

Ленд-лиз постепенно перемещался внутрь советской экономики.

Готовый американский танк оставался видимой иностранной машиной.

Импортный станок начинал производить советские детали.

Американский тротил помещался в советский снаряд.

Цветной металл превращался в советский самолёт, двигатель или радиостанцию.

Высокооктановый компонент входил в топливо, которое затем учитывалось как продукт советской переработки.

В результате прямое статистическое присутствие ленд-лиза в готовом вооружении могло выглядеть меньше его реального производственного воздействия.

2. Тыловое обеспечение Сталинградской битвы

Сталинградская битва стала первым великим доказательством того, что Красная армия восстановила способность проводить операцию на окружение крупной группировки противника.

Но окружение армии Паулюса было не только результатом замысла Ставки, действий фронтов, артиллерийской подготовки и удара танковых корпусов.

Операцию требовалось материально подготовить.

На огромном пространстве между Волгой, Доном и степными районами необходимо было сосредоточить войска, артиллерию, танки, самолёты, боеприпасы, горючее и продовольствие, скрыв при этом подготовку от германской разведки.

Тыл трёх фронтов работал в исключительно тяжёлых условиях. Железнодорожная сеть была развита слабо, количество шоссейных дорог и переправ через Волгу и Дон оставалось ограниченным, а осенняя распутица затрудняла автомобильные перевозки. Первые эшелоны фронтового тыла размещались в 80–100 километрах от линии фронта, вторые — в 200 километрах и более. По мере наступления глубина армейских тыловых районов возрастала до 250–300 километров.

К началу контрнаступления снабжение оставалось напряжённым.

Обеспеченность армий различными видами боеприпасов колебалась примерно от 0,8 до 2,6 боекомплекта. Особенно остро ощущалась нехватка отдельных артиллерийских выстрелов. Подвоз осложнялся тем, что Сталинградский железнодорожный узел был разрушен, а передовые склады и базы приходилось располагать далеко позади наступавших частей.

В ходе операции коммуникации растянулись на 150–200 километров. Для доставки боеприпасов создавались временные автоколонны, неоднократно мобилизовался весь доступный транспорт, а особо нуждавшиеся подвижные соединения в некоторых случаях снабжались по воздуху. Общий расход боеприпасов фронтами за период наступления составил около 4 811 железнодорожных вагонов.

Не менее напряжённым было положение с горючим.

К 19 ноября 1942 года три фронта располагали в среднем примерно 3,3 заправки автомобильного бензина и 8,8 заправки дизельного топлива, однако распределение запасов было крайне неравномерным. На Донском фронте автомобильного горючего в отдельных армиях хватало лишь на несколько суток.

С 19 ноября до конца декабря Центр подал фронтам около 19,4 тысячи тонн автобензина. Всего за первые 43 дня контрнаступления было доставлено 33,8 тысячи тонн горючего. Общий расход горючего за Сталинградскую битву оценивался в 148,8 тысячи тонн, причём значительная часть приходилась на авиацию и автомобильный транспорт.

Эти данные особенно важны для правильной оценки ленд-лиза.

Они показывают, что операция «Уран» опиралась прежде всего на советскую транспортную и топливную систему.

В статье о тыловом обеспечении прямо названы основные внутренние источники подачи горючего: Гурьев, Орск, Уфа и нефтебазы Средней Волги. Ключевую роль играли железные дороги, волжское судоходство, Каспийское море, советские автомобильные части и Волжская военная флотилия.

Следовательно, нельзя утверждать, что окружение германской армии под Сталинградом было обеспечено преимущественно американским бензином, автомобилями или продовольствием.

Для подобного вывода нет оснований.

Основная масса боеприпасов, топлива, вооружения и транспортной работы была советской.

Но было бы неверно полностью исключать из материального фона сражения растущий союзный поток.

В 1942 году Соединённые Штаты отправили СССР около 79 тысяч военных автомобилей различных категорий, примерно 2,5 тысячи самолётов и около трёх тысяч танков. Это данные об отправках, а не о технике, гарантированно участвовавшей в Сталинградской операции: часть машин находилась в пути, проходила приёмку, распределялась на других направлениях или ещё не была введена в строй.

Тем не менее часть импортной техники уже входила в советский парк и высвобождала отечественные ресурсы для других соединений.

Иностранный грузовик мог использоваться не непосредственно в ударной армии под Сталинградом, а на другом участке фронта или в глубоком тылу. Но тем самым он освобождал советскую машину, которая направлялась к Волге.

Импортный самолёт, служивший на Севере или Кавказе, позволял не перебрасывать туда отечественный полк.

Металл и станки, поступившие на Урал, увеличивали общий выпуск вооружения, часть которого затем направлялась в Сталинградскую группировку.

Так действовал системный эффект помощи.

Его невозможно свести к числу иностранных предметов, обнаруживаемых в составе трёх конкретных фронтов.

Особенно осторожно следует оценивать продовольственные поставки.

К концу апреля 1943 года США отправили в СССР более миллиона тонн продовольствия, причём свыше половины этого объёма пришлось на предшествовавшие шесть месяцев — период, частично совпадающий со Сталинградской битвой. В состав грузов входили мука, зерно, сахар, мясо, жиры, бобовые и сухие овощи.

Но из этого не следует, что соответствующая доля фронтового пайка под Сталинградом была американской.

Продукты поступали в общегосударственную систему, перевозились по разным маршрутам, распределялись между армией, госпиталями, промышленными центрами и гражданским населением. Проследить каждую тонну до конкретной армии невозможно.

Более точная формулировка состоит в следующем:

Сталинград был выигран советскими войсками и обеспечен главным образом советской военной экономикой, но разворачивавшийся ленд-лиз уже начал облегчать общий ресурсный баланс, внутри которого СССР готовил и поддерживал операцию.

Именно здесь проявляется переходный характер 1942 года.

Союзная помощь ещё не стала определяющей частью советской наступательной логистики.

Но она уже перестала быть только политическим обещанием.

3. Подготовка Курской битвы

Между Сталинградом и Курском прошло всего несколько месяцев, но материальное положение Красной армии изменилось заметно.

К лету 1943 года советское командование располагало временем для подготовки.

После завершения зимне-весенних операций фронт на центральном участке стабилизировался. Образовался Курский выступ, против которого германское руководство готовило операцию «Цитадель».

Ставка и командование фронтов не были вынуждены реагировать на внезапный прорыв в условиях распада управления, как летом 1941 года. Они получили возможность создавать оборонительные рубежи, сосредоточивать артиллерию, строить дороги, подвозить боеприпасы, накапливать горючее, развертывать госпитали и формировать стратегический резерв в лице Степного фронта.

К этому времени американский ленд-лиз также достиг гораздо более крупного масштаба.

К 1 апреля 1943 года стоимость промышленных товаров, отправленных из США в СССР за предшествующий год, составляла около 429 миллионов долларов, автомобильной техники — около 215 миллионов, сельскохозяйственной продукции — около 304 миллионов. Американский отчёт уже говорил о десятках тысяч грузовиков и других машин, сотнях тысяч миль телефонного кабеля, крупных объёмах стали, алюминия, меди, цинка, взрывчатых веществ, химикатов, станков и железнодорожного имущества.

Но и в отношении Курска необходимо соблюдать хронологическую дисциплину.

Итоговые цифры за весь 1943 год нельзя автоматически относить к июлю.

Из 144,4 тысячи американских военных автомобилей, отправленных СССР в течение 1943 года, значительная часть покинула США уже после Курской битвы. То же относится к самолётам, металлам, продовольствию и нефтепродуктам, фигурирующим в годовых отчётах.

Поэтому ленд-лиз не следует превращать в скрытого организатора Курской победы.

Советская сторона сама разработала оперативный замысел, создала оборону, произвела основную массу вооружения и боеприпасов и сосредоточила войска.

Но к лету 1943 года помощь уже была достаточно значительной, чтобы влиять на общий ресурсный потенциал страны и отдельных родов войск.

Масштаб подготовки особенно ясно виден в работе тыла.

Только в июне 1943 года Центральный, Воронежский и Брянский фронты получили 4 781 вагон боеприпасов. В ходе обороны и последующего контрнаступления четыре основных фронта израсходовали около 9 200 вагонов патронов, снарядов и мин.

Контрнаступательные операции «Кутузов» и «Полководец Румянцев» потребовали 330–340 тысяч тонн основных материальных средств, не считая военно-технического имущества. Около 200 тысяч тонн приходилось на боеприпасы и горючее. Этот расход был приблизительно вдвое выше соответствующих показателей Московской и Сталинградской битв в используемой исследователями методике сопоставления.

Рост материального потребления отражал изменение самой Красной армии.

Она стала располагать большим количеством артиллерии, автомобилей, танков и самолётов.

Она могла массировать огонь и проводить несколько последовательных операций.

Но каждое увеличение ударной силы предъявляло новые требования к тылу.

К началу контрнаступления ГКО поставил задачу накопить более 100 тысяч тонн авиационного и дизельного топлива для пяти фронтов. В ходе операций среднесуточный расход горючего вырос приблизительно с 1 400 тонн в оборонительной фазе до трёх тысяч тонн в контрнаступлении. Для ежедневной доставки топлива привлекалось до 1 500 грузовых автомобилей. Всего фронтам было подано более 99,5 тысячи тонн горючего.

Здесь автомобиль уже переставал быть просто средством местной перевозки.

Он становился частью механизма стратегического перехода от обороны к наступлению.

Пока войска удерживали подготовленные рубежи, тыл мог относительно устойчиво работать на ограниченном транспортном плече.

После перехода в контрнаступление склады, базы и станции оставались позади, а дивизии и корпуса двигались вперёд. Возрастало расстояние рейса, увеличивался расход бензина, уменьшалось количество оборотов машины в сутки.

Следовательно, каждый дополнительный грузовик повышал не только абсолютную грузоподъёмность, но и устойчивость всей системы к растяжению коммуникаций.

Продовольственное обеспечение также достигло уровня, заметно отличавшегося от кризисной ситуации 1941–1942 годов. На 1 августа 1943 года Центральный фронт располагал запасами отдельных категорий продуктов на несколько недель: хлебопродуктов — примерно на 24 суток, мясопродуктов — на 19, жиров — на 23, сахара — на 37. За август Воронежский фронт получил около 24 тысяч тонн продовольствия, включая тысячу тонн пищевых концентратов.

Эти запасы были созданы советской системой снабжения.

Их нельзя объявлять ленд-лизовскими только потому, что СССР уже получал американское продовольствие.

Но союзные продукты поступали в тот же централизованный баланс, из которого формировались армейские и гражданские фонды.

Если импорт закрывал часть потребности промышленного города или госпиталя, внутренний продукт мог направляться фронту.

Если иностранные жиры, мясо или мука выдавались армии, советское продовольствие высвобождалось для других потребителей.

Поэтому влияние ленд-лиза на Курскую битву было преимущественно не прямым, а системным.

Не существовало отдельной американской колонны, которая единолично обеспечила победу.

Существовала советская военная экономика, уже регулярно получавшая крупные внешние ресурсы и благодаря этому обладавшая большей свободой распределения собственных.

4. Увеличение автомобильного парка

Наиболее заметным изменением 1942–1943 годов стало быстрое расширение потока автомобильной техники.

Советское автомобилестроение пережило тяжёлое сокращение. В 1940 году СССР произвёл около 136 тысяч грузовых автомобилей. В 1942 году — лишь около 31 тысячи, а в 1943-м — примерно 45,5 тысячи. Значительная часть автомобильных заводов одновременно выполняла танковые, бронетанковые, моторные и иные оборонные заказы.

Такой выпуск не мог одновременно восполнять огромные потери, удовлетворять потребности расширявшейся армии и сохранять автотранспорт в промышленности, сельском хозяйстве и гражданской системе снабжения.

Ленд-лиз входил именно в эту наиболее напряжённую зону.

По американскому отчёту, в 1941 году в СССР было отправлено около 8,3 тысячи военных автомобилей различных типов, в 1942-м — около 79 тысяч, в 1943-м — примерно 144,4 тысячи. Совокупный показатель к началу 1944 года составлял около 231,7 тысячи машин. В отдельной разбивке на ту же дату фигурировали примерно 173 тысячи грузовиков, 33 тысячи джипов и 25 тысяч других военных автомобилей.

Эти числа нельзя механически сопоставлять с советским выпуском.

Американская категория «военные моторные средства» была шире советской строки «грузовые автомобили» и включала джипы, специальные машины и иные типы транспорта.

Кроме того, американские данные характеризуют отправки, а советская производственная статистика — выпуск заводов. Часть отправленных машин могла быть потеряна в пути, находиться в сборке, на складах или ещё не поступить в войска.

Но даже с этими оговорками видно главное.

В 1943 году американский автомобильный поток уже превосходил годовой советский выпуск автомобилей по количеству единиц, хотя категории учёта не были полностью идентичны.

Это не означало, что большинство автомобилей Красной армии мгновенно стало американским.

Советский парк включал довоенные машины, автомобили текущего производства, мобилизованный гражданский транспорт, восстановленную и трофейную технику.

Но ленд-лиз становился важнейшим источником нового поступления.

Особенно существенным было качество многих американских грузовиков.

Они обладали большей грузоподъёмностью, полным приводом, более надёжными агрегатами и лучшей приспособленностью к буксировке, чем значительная часть советских «полуторок».

Следовательно, равное количество машин не давало равного объёма транспортной работы.

Трёхосный грузовик повышенной проходимости мог перевозить больший груз по худшей дороге и использоваться как артиллерийский тягач, шасси реактивной установки, ремонтная или специальная машина.

В период Сталинграда американский автотранспорт ещё не определял общую мобильность Красной армии. Поставки росли, но значительная их часть только входила в систему.

К Курску положение изменилось.

Импортные грузовики всё заметнее присутствовали в артиллерийских частях, соединениях связи, авиационном обслуживании, автотранспортных батальонах и механизированных корпусах. После Курской битвы, когда Красная армия развернула почти непрерывные наступления на запад, их роль стала возрастать ещё быстрее.

Автомобильный ленд-лиз не создал сам стратегический перелом.

Но без растущего автопарка закрепить перелом серией глубоких операций было бы значительно труднее.

Сталинград доказал возможность окружения.

Курск окончательно передал инициативу Красной армии.

Автомобили помогали превратить эту инициативу из результата одного сражения в способность наступать снова и снова.

5. Накопление топлива, сырья и продовольствия

Перелом требует не только больше оружия, но и большего запаса ресурсов, обеспечивающих его использование.

В обороне армия может некоторое время опираться на заранее оборудованные склады и относительно стабильные линии подвоза.

Для наступления необходимо накопить материальные средства сверх текущего ежедневного потребления.

Боеприпасы должны быть произведены и доставлены до начала артиллерийской подготовки.

Горючее — сосредоточено до ввода танковых корпусов.

Продовольствие — размещено так, чтобы следовать за войсками.

Ремонтное имущество и запасные части — подготовлены к ожидаемым потерям и износу.

Именно в 1942–1943 годах советская экономика постепенно перешла от постоянного закрытия немедленных провалов к созданию крупных оперативных запасов.

Собственное производство было главным источником этого накопления.

После эвакуационного кризиса промышленный спад был остановлен. В 1943 году общий промышленный выпуск восстановился примерно до 90 процентов уровня 1940 года, а производство средств производства достигло около 119 процентов довоенного показателя. Военные отрасли росли значительно быстрее гражданских.

Но структура экономики оставалась предельно напряжённой.

Выпуск предметов потребления в 1943 году составлял лишь около 45 процентов уровня 1940 года. Производство грузовиков, локомотивов, станков, нефтепродуктов и продовольствия по многим позициям всё ещё не восстановилось.

Поэтому союзные поставки не просто добавлялись к благополучно работающей экономике.

Они поступали в систему, где расширение одного производства часто требовало сокращения другого.

К началу 1944 года США отправили СССР около 740 тысяч тонн авиационного бензина, смазочных масел и иных нефтепродуктов. Одновременно в Советском Союзе устанавливалось около 145 тысяч тонн американского нефтеперерабатывающего оборудования, предназначенного для увеличения выпуска высококачественного топлива из советской нефти.

Снова необходимо соблюдать временную границу.

Эта совокупная цифра включает весь 1943 год и не может целиком относиться ни к Сталинграду, ни к подготовке Курской битвы.

Но она показывает, насколько быстро рос топливный контур помощи в период перелома.

Часть нефтепродуктов уже использовалась в 1942-м и первой половине 1943 года, а остальной поток обеспечивал последующие наступления.

Особенно важным было то, что поставлялось не только обычное горючее, но и высококачественные авиационные продукты, компоненты и смазочные материалы.

Они воздействовали не на количество советской нефти вообще, а на возможность эффективнее использовать самолёты и двигатели.

Та же логика действовала в отношении сырья.

К началу 1944 года американские отправки включали около 1,35 миллиона тонн стали, сотни тысяч тонн цветных металлов и 177 тысяч тонн взрывчатых веществ. На советских заводах эти ресурсы превращались в собственные самолёты, танки, артиллерийские выстрелы и бомбы.

Ленд-лизовский металл не обязательно попадал в конкретный танк под Курском.

Он мог использоваться на другом заводе, для другой машины или уже после сражения.

Но общий приток сырья расширял производственные возможности страны и снижал необходимость выбирать между конкурирующими заказами.

Продовольственный поток рос столь же быстро.

По официальному американскому отчёту, в 1943 году поставки продовольствия СССР были почти утроены. К началу 1944 года совокупно было отправлено около 2,25 миллиона тонн пищевых продуктов, включая зерно и муку, бобовые, мясо, сахар, сухое молоко, яичный порошок, обезвоженные овощи, животные и растительные жиры.

Эти продукты поддерживали не только солдат.

Они поступали в госпитали, промышленные города, стратегические отрасли и государственные фонды.

Дополнительный паёк рабочего военного завода превращался в оружие не менее реально, чем продовольствие, выданное непосредственно бойцу.

Так в период перелома союзные ресурсы начали действовать сразу на трёх уровнях:

поддерживать текущие потребности армии;
создавать запасы для будущих операций;
высвобождать советские ресурсы для других направлений.

Именно третий эффект особенно трудно выразить одной цифрой.

Американская тонна муки могла не попасть на Курский фронт, но позволить направить туда советское зерно.

Импортный бензин, выделенный авиации одного направления, высвобождал отечественное топливо для другого.

Иностранная взрывчатка, поступившая на один завод, позволяла перераспределить советскую химическую продукцию между другими предприятиями.

Материальные потоки смешивались внутри единого государственного хозяйства.

6. Восстановление железнодорожной сети

Сталинградская и Курская битвы показали, что автомобиль не заменяет железную дорогу.

Он продолжает её.

Под Сталинградом слабость железнодорожной сети и разрушение узла увеличивали глубину тыловых районов, заставляли использовать автомобильный и речной транспорт на дальних плечах и создавали постоянные трудности с боеприпасами и горючим.

Под Курском масштабы железнодорожного подвоза были уже значительно больше. Только в июне несколько фронтов получили почти 4,8 тысячи вагонов боеприпасов. Во время последующего контрнаступления расход исчислялся тысячами вагонов, а материальные потоки — сотнями тысяч тонн.

Такие объёмы невозможно доставить исключительно автомобилями.

Железная дорога перемещала массовый груз из глубины страны к фронтовым станциям. Автомобиль завершал путь от станции до армии, дивизии, артиллерийского склада или танковой части.

По мере освобождения территории перед советским транспортом возникала новая задача.

До зимы 1942–1943 годов основная железнодорожная работа состояла в поддержании существовавших тыловых направлений и обеспечении фронтов, находившихся преимущественно внутри советской транспортной системы.

После Сталинграда и Курска армия всё чаще продвигалась на территорию, где пути, мосты, станции и депо были разрушены или переоборудованы противником.

Железнодорожные войска должны были двигаться вслед за фронтом, восстанавливать колею, мосты и водоснабжение, очищать станции и возвращать движение в минимальные сроки.

В 1942–1943 годах американский железнодорожный ленд-лиз ещё не достиг позднейшего максимума. Массовая поставка готовых локомотивов и вагонов началась в основном позже.

Однако уже к весне 1943 года американские отчёты фиксировали отправку СССР рельсов, железнодорожного оборудования, колёс, осей и иных материалов для транспорта и связи.

Их значение было двойным.

Рельсы непосредственно использовались для ремонта и строительства путей.

Одновременно импорт железнодорожного металла позволял не отвлекать соответствующий объём советской стали от танков, орудий и боеприпасов.

Однако железнодорожное восстановление периода перелома оставалось преимущественно советским достижением.

Советские железнодорожники, войска НКПС и специальные части восстанавливали пути, строили временные мосты, перегоняли локомотивы и обеспечивали воинские перевозки.

Ленд-лиз добавлял материалы и оборудование к этой системе, но не заменял её.

Важнее всего было изменение общего направления движения.

В 1941 году железные дороги вывозили заводы и население на восток, а войска — к разрушающемуся фронту.

В 1942 году они обеспечивали борьбу за Волгу и Кавказ.

В 1943 году всё большую часть транспортной работы составлял подвоз к армиям, которые после Курска почти непрерывно продвигались на запад.

Железнодорожная сеть из средства спасения государства превращалась в основу наступательной логистики.

7. Переход от стратегической обороны к наступлению

Стратегический перелом был не моментом, когда Красная армия впервые наступила.

Советские войска проводили крупные наступательные операции уже зимой 1941–1942 годов.

Но многие из них завершались истощением, чрезмерными потерями, остановкой или новым германским контрударом.

Главным признаком перелома стала способность не просто начать наступление, а поддерживать его материально и затем проводить следующую операцию, не отдавая противнику стратегическую инициативу.

Сталинград стал важнейшим этапом этого перехода.

Красная армия окружила крупную группировку, выдержала попытку её деблокирования и довела операцию до капитуляции противника. Одновременно наступление на южном крыле фронта вынудило германские войска отойти с Кавказа.

Однако весной 1943 года Вермахт ещё сохранял способность нанести мощный удар и вернуть инициативу.

Курская битва стала проверкой того, может ли Советский Союз не только победить в благоприятно подготовленной операции на флангах растянутой группировки, но и выдержать концентрированный удар лучших германских танковых соединений.

После отражения операции «Цитадель» Красная армия не остановилась.

Она перешла к наступлению на Орёл, Белгород и Харьков, затем развернула борьбу за Левобережную Украину и Днепр. Германское командование уже не смогло вновь захватить стратегическую инициативу в масштабах всего Восточного фронта.

Материально этот переход означал увеличение непрерывности войны.

Оборонительное сражение под Курском требовало заранее созданных рубежей и запасов.

Контрнаступление — немедленного перемещения тылов и восполнения израсходованного.

Следующие операции начинались до полного восстановления предыдущих потерь.

Армия должна была постоянно получать:

пополнение;
танки и артиллерию;
боеприпасы;
горючее;
автомобили;
продовольствие;
средства связи;
ремонтное имущество.

В ходе Курского контрнаступления армейские тыловые районы достигали глубины 150–200 километров, а фронтовые — 400–500 километров. Материальное обеспечение в целом поддерживалось бесперебойно, хотя поступление горючего оставалось неравномерным и отдельные фронты переживали опасные задержки.

Именно это отличало зрелую наступательную систему от разового удара.

Советский тыл ещё не был совершенным.

Возникали задержки, нехватка автомобилей, разрывы связи и перебои снабжения.

Но армия уже могла расходовать сотни тысяч тонн материальных средств и продолжать операцию.

Ленд-лиз усиливал эту способность не одним решающим товаром, а совокупностью ресурсов.

Автомобили ускоряли подвоз.

Средства связи помогали управлять движущимися соединениями.

Металлы и станки поддерживали производство.

Взрывчатые вещества увеличивали боеприпасный ресурс.

Топливо и компоненты расширяли эксплуатацию авиации и автотранспорта.

Продовольствие снижало давление на внутренний баланс.

При этом основной ударный инструмент — советские стрелковые армии, танковые корпуса, артиллерия и авиация — создавался и применялся самим Советским Союзом.

Поэтому перелом нельзя представить как смену советской обороны американским снабжением.

Это был переход восстановленной советской военной системы к наступлению при всё более значительной внешней поддержке.

8. Ленд-лиз как один из факторов перелома

Причины перелома в войне образовывали сложную систему.

Прежде всего Советский Союз восстановил военную промышленность после эвакуации и начал производить вооружение в масштабах, позволявших не только восполнять потери, но и создавать новые соединения.

Красная армия изменилась организационно.

Были пересмотрены структуры танковых и механизированных войск, усилена артиллерия, развивалась противотанковая оборона, совершенствовались штабы, связь, разведка и взаимодействие родов войск.

Командиры приобрели тяжёлый боевой опыт.

Советское руководство научилось лучше концентрировать резервы и готовить крупные операции.

Одновременно Вермахт понёс огромные потери под Москвой, Сталинградом и на других участках фронта. Германия всё сильнее испытывала дефицит подготовленного пополнения, транспорта, топлива и времени. Ей приходилось вести войну на Средиземном море, в Атлантике и Северной Африке, защищать промышленность от союзной авиации и готовиться к вторжению на Западе.

Ленд-лиз находился внутри этой совокупности, а не над ней.

Он не заменял ни одного из главных факторов.

Американский грузовик не мог исправить плохой оперативный замысел.

Британский танк не создавал подготовленный экипаж.

Импортный алюминий не конструировал самолёт.

Продовольствие не заменяло дисциплину и мужество.

Но каждый из этих ресурсов мог повысить отдачу советского труда и оружия.

Именно поэтому наиболее точная характеристика ленд-лиза в 1942–1943 годах — фактор ускорения и укрепления перелома.

Не единственная причина.

Не самостоятельная сила, выигравшая Сталинград и Курск.

Но уже и не незначительная добавка.

Его влияние проявлялось в нескольких формах.

Во-первых, помощь восполняла часть боевых потерь готовой техникой.

Во-вторых, она увеличивала транспортный потенциал армии.

В-третьих, поддерживала советское военное производство сырьём, оборудованием и компонентами.

В-четвёртых, снижала давление на продовольственную и топливную систему.

В-пятых, позволяла СССР специализировать внутреннюю промышленность на тех видах продукции, которые она выпускала особенно эффективно.

Советский завод мог производить больше Т-34, если от него не требовалось одновременно восполнять весь дефицит грузовиков, локомотивов и специального оборудования.

Советская металлургия могла направлять больше стали на вооружение, если часть рельсов и проката поступала извне.

Авиационная промышленность могла использовать импортный алюминий и станки, не создавая всю технологическую цепочку только собственными силами.

Армия могла увеличивать подвижность быстрее, чем позволял сокращённый выпуск советских автомобилей.

Именно такой эффект нельзя измерить подсчётом иностранных танков, стоявших непосредственно под Сталинградом или Курском.

Ленд-лиз действовал не только на поле боя, но и за тысячи километров от него.

Станок на Урале.

Американский грузовик на персидской сборочной линии.

Полевой телефон в резервной армии.

Мука в промышленном городе.

Высокооктановый компонент на нефтеперерабатывающем предприятии.

Каждый ресурс входил в общую систему, результатом которой становилась способность Красной армии наступать.

Одновременно необходимо признать пределы помощи в период перелома.

До конца 1942 года поставки ещё оставались относительно небольшими и нестабильными.

К Курской битве значительная часть будущего автомобильного, железнодорожного и продовольственного потока ещё не поступила.

Основные объёмы локомотивов, вагонов и многих видов специального имущества пришлись на более поздний этап.

Поэтому нельзя ретроспективно снабжать Сталинград материальной базой 1944 года.

Именно хронологическое различение позволяет дать сбалансированную оценку:

в Сталинградской битве ленд-лиз уже помогал общему советскому ресурсному балансу, но не являлся главным фактором тылового обеспечения операции;

к Курской битве его влияние заметно усилилось, особенно через автомобили, авиацию, сырьё, связь, топливо и продовольствие;

после Курска массовый поток 1943 года начал создавать материальную основу непрерывных наступлений, полностью развернувшуюся в 1944–1945 годах.

Заключение главы 24. От помощи выживающей стране — к ресурсам наступающей армии

Перелом в Великой Отечественной войне был прежде всего советским военным и промышленным достижением.

Советский Союз восстановил эвакуированные заводы, наладил массовое производство танков, самолётов, артиллерии и боеприпасов, сформировал новые армии и приобрёл опыт проведения крупных операций.

Под Сталинградом советские фронты окружили и уничтожили крупную группировку противника.

Под Курском Красная армия выдержала последний крупный германский стратегический удар на Востоке и перешла в контрнаступление.

После этого Вермахт уже не смог вернуть инициативу в масштабах всего фронта.

Но между выживанием 1941 года и наступательной мощью конца 1943-го произошёл ещё один важный процесс: союзная помощь превратилась из ограниченной серии первых грузов в крупную и постоянную систему снабжения.

К весне 1943 года около девяти десятых накопленного американского экспорта в СССР было отправлено за предшествовавшие двенадцать месяцев. За 1943 год масса американских поставок почти удвоилась по сравнению с 1942-м, а их стоимость более чем удвоилась.

В 1942 году из США было отправлено около 79 тысяч военных автомобилей, в 1943-м — примерно 144,4 тысячи. К началу 1944 года совокупный американский поток включал более 230 тысяч машин различных категорий, тысячи самолётов и танков, сотни тысяч тонн металлов и взрывчатых веществ, крупные объёмы нефтепродуктов и около 2,25 миллиона тонн продовольствия.

Не все эти грузы участвовали в Сталинградской или Курской битвах.

Часть была отправлена после их завершения.

Часть находилась в пути.

Часть использовалась на других фронтах, в промышленности и глубоком тылу.

Именно поэтому итоговые годовые цифры нельзя превращать в прямой перечень ресурсов отдельного сражения.

Но нельзя игнорировать и системное воздействие.

Поставленный на один фронт самолёт высвобождал советскую машину для другого направления.

Импортный грузовик в тыловом автополку заменял отечественный автомобиль, который мог быть направлен ближе к фронту.

Американский металл входил в советское производство.

Продовольствие, выданное рабочему, помогало выпускать оружие.

Взрывчатое вещество превращало советский корпус снаряда в боеприпас.

Станок производил детали для целой серии машин.

Главная причинная последовательность периода перелома выглядела следующим образом:

восстановление советской промышленности → стабилизация фронта → рост союзных поставок → накопление техники, сырья, горючего и продовольствия → улучшение транспортного и тылового обеспечения → Сталинградское контрнаступление → подготовленная оборона и контрнаступление под Курском → переход стратегической инициативы к Красной армии.

Ленд-лиз не стоял в начале этой цепи как её единственная причина.

Без советской промышленности, армии и человеческого самопожертвования внешний поток не мог создать Победу.

Но помощь находилась внутри цепи и усиливала многие её звенья.

Она помогала сокращать дефициты.

Расширяла транспортные возможности.

Увеличивала доступный промышленный ресурс.

Снижала необходимость отвлекать советские мощности на производство продукции, которую могли предоставить союзники.

Поэтому Сталинград нельзя назвать победой американской логистики.

Курск нельзя объяснить импортными грузовиками или алюминием.

Но нельзя и изображать материальный перелом так, будто растущий поток союзных ресурсов не оказывал на него никакого воздействия.

Наиболее точный вывод состоит в следующем:

Советский Союз сам создал главную ударную силу перелома, а ленд-лиз стал одним из факторов, которые помогли этой силе накопиться, устойчиво снабжаться и после Курска перейти от отдельных крупных побед к почти непрерывному стратегическому наступлению.

В 1941 году помощь поступала стране, боровшейся за физическое существование.

В 1942 году она поддерживала государство, восстанавливавшее разрушенную военную систему.

В 1943 году она всё заметнее входила в материальную основу армии, уже способной навязывать противнику собственную волю.

Именно на этом рубеже ленд-лиз переставал быть только помощью выживающему Советскому Союзу.

Он становился одним из усилителей наступательной мощи Красной армии.

*********

Глава 25. Логистика наступлений 1944–1945 годов

Глубокие операции Красной армии — Операция «Багратион» — Освобождение Украины и Белоруссии — Наступление в Восточной Европе — Висло-Одерская операция — Берлинская операция — Автомобили, топливо и железные дороги наступающей армии — Как снабжалась армия, удалявшаяся от собственных баз — Ленд-лиз и темп завершения войны

К 1944 году Красная армия окончательно перестала быть армией, которая главным образом восстанавливала разрушенный фронт и отражала новые удары противника.

Она стала армией непрерывного стратегического наступления.

Советские войска уже не ограничивались прорывом одной оборонительной полосы или освобождением отдельного города. Они проводили операции на глубину в сотни километров, окружали крупные группировки, форсировали большие реки, переносили усилия с одного направления на другое и последовательно выводили из войны союзников Германии.

Но глубокое наступление предъявляет к армии требования, принципиально отличающиеся от требований устойчивой обороны.

В обороне войска могут длительное время находиться рядом с заранее оборудованными складами, железнодорожными станциями, ремонтными базами и госпиталями. Линии связи относительно стабильны. Дороги известны. Топливо, боеприпасы и продовольствие подвозятся по постоянным маршрутам.

В наступлении эта система ежедневно разрушается собственным успехом.

Стрелковые соединения уходят вперёд.

Танковые армии могут за несколько суток удалиться от исходных районов на сотни километров.

Склады остаются позади.

Железнодорожная линия обрывается у разрушенного моста.

Передовая станция снабжения превращается в тыловую.

Автомобилям приходится двигаться всё дальше, а значит, один и тот же грузовик за сутки совершает меньше рейсов, расходует больше горючего и быстрее изнашивается.

Чем стремительнее наступает армия, тем сильнее её ударные части отрываются от материальной основы собственной силы.

Поэтому глубокая операция представляет собой соревнование двух скоростей:

скорости продвижения войск

скорости восстановления дорог, переноса складов и подвоза материальных средств.

Если танковая армия движется быстрее тыла, она сначала теряет часть огневой и транспортной мощи, затем вынуждена остановиться.

Если железнодорожники, автомобилисты, дорожники, связисты и ремонтники успевают поддерживать наступление, оперативный прорыв превращается в стратегическое поражение противника.

Именно в 1944–1945 годах наиболее полно проявилось значение тех категорий ленд-лиза, которые плохо выглядели в героической кинохронике, но позволяли советскому наступлению сохранять темп:

грузовых автомобилей;
джипов и специальных машин;
локомотивов и вагонов;
рельсов, колёс и осей;
нефтепродуктов;
средств связи;
ремонтного оборудования;
продовольствия;
инженерного имущества.

Это не означает, что советские наступления стали иностранными по своему материальному происхождению.

Основу вооружения по-прежнему составляли советские танки, самолёты, артиллерия и боеприпасы. Большая часть транспортной, железнодорожной и тыловой работы выполнялась советскими людьми и советскими организациями. В снабжении использовались также отечественные автомобили, лошади, речной транспорт, трофейные машины, местные железнодорожные ресурсы и захваченные склады.

Но к 1944 году союзные поставки уже вошли в систему Красной армии в таком масштабе, что исключить их из анализа наступательной логистики невозможно.

Ленд-лиз не создавал удар вместо Красной армии.

Он помогал удару не остановиться после первых ста километров.

1. Глубокие операции Красной армии

Глубокая операция начинается не тогда, когда войска прорвали передний край, а тогда, когда они сумели использовать прорыв быстрее, чем противник восстановил фронт.

После уничтожения первой линии обороны необходимо ввести танковые и механизированные соединения, перерезать коммуникации, захватить переправы, окружить резервы и сорвать создание нового оборонительного рубежа.

Для этого танковая армия должна двигаться почти непрерывно.

Но танк не является автономным оружием.

Он расходует топливо.

Ему требуются снаряды, патроны, масло, запасные части и техническое обслуживание.

Повреждённую машину необходимо эвакуировать.

Экипаж должен получать питание, отдых и пополнение.

За танками должна двигаться пехота, иначе противник сохранит опорные пункты, перережет дороги и атакует растянутые коммуникации.

Следовательно, скорость танковой армии определяется не максимальной скоростью танка по шоссе.

Она определяется скоростью всей системы:

разведка → прорыв → ввод подвижной группы → подвоз горючего → ремонт → снабжение боеприпасами → закрепление пехотой → восстановление дорог и мостов → перенос аэродромов и складов.

Красная армия 1944 года уже значительно лучше владела этой системой, чем армия 1941-го.

Изменились штабы и командиры.

Появился опыт управления танковыми армиями.

Улучшилась радиосвязь.

Сформировались автотранспортные, дорожные, железнодорожные и ремонтные части.

Тыл начал планироваться не как неподвижная масса складов позади фронта, а как эшелонированная подвижная структура, обязанная следовать за ударной группировкой.

Но даже зрелая система не могла отменить физику расстояния.

Предположим, что грузовик доставляет три тонны груза на расстояние 50 километров. За сутки он может совершить несколько оборотов между станцией и складом.

Если расстояние увеличивается до 200 километров, количество рейсов резко сокращается. Сам автомобиль часть полезной нагрузки превращает в топливо для собственного движения. Растут износ, вероятность поломки и потребность в водителях.

Поэтому глубокое наступление требует не просто наличия автомобилей, а избыточного автомобильного ресурса.

Армия должна иметь достаточно машин, чтобы одновременно:

подвозить горючее;
перевозить боеприпасы;
доставлять продовольствие;
перебрасывать пехоту;
перемещать штабы;
эвакуировать раненых;
буксировать артиллерию;
вывозить повреждённую технику;
создавать передовые запасы.

К 1 декабря 1944 года американский отчёт учитывал как отправленные Советскому Союзу 362 тысячи моторных транспортных средств различных категорий, включая 46 тысяч джипов и 29 тысяч мотоциклов. Только за первые одиннадцать месяцев 1944 года было отправлено 144 тысячи машин. Эти данные характеризуют американские отправки, а не число автомобилей, уже принятых, распределённых и исправно работавших в советских частях к конкретной операции. Тем не менее они показывают масштаб потока, сформировавшегося к периоду крупнейших советских наступлений.

Автомобили не заменяли железную дорогу.

Чем глубже двигалась армия, тем важнее становилось сочетание двух транспортных уровней.

Железнодорожный эшелон перевозил огромную массу груза из промышленного тыла к фронтовой распорядительной станции. Автомобиль принимал груз и доставлял его к армии, дивизии, складу или непосредственно к боевой части.

Если железная дорога отставала, автомобильное плечо увеличивалось и транспортная система быстро теряла производительность.

Если автомобилей не хватало, груз накапливался на станции, оставаясь формально доставленным фронту, но фактически недоступным для наступавших соединений.

Поэтому подвижность Красной армии 1944–1945 годов создавалась не одной машиной и не одним видом транспорта, а постоянно перестраивавшейся сетью.

2. Операция «Багратион»

Белорусская стратегическая наступательная операция стала одним из наиболее ярких примеров того, как зрелое оперативное искусство соединялось с огромной системой материальной подготовки.

Войска четырёх фронтов наступали в полосе шириной более тысячи километров и продвинулись на отдельных направлениях на 550–600 километров. Была разгромлена группа армий «Центр», освобождена Белоруссия, а советские войска вышли к границам Восточной Пруссии и на территорию Польши.

Но скорость операции была подготовлена месяцами тыловой работы.

Основные склады, железнодорожные, автомобильные, дорожные, медицинские и ремонтные части концентрировались на направлениях главных ударов. На них было развёрнуто около 60–70 процентов соответствующих фронтовых ресурсов. Исходная глубина тыловых районов ряда фронтов достигала 250 километров, а у 1-го Белорусского фронта из-за конфигурации линии фронта — от 300 до 600 километров.

К началу операции в войсках создавались крупные запасы: несколько заправок автомобильного, дизельного и авиационного топлива, от двух до четырёх с половиной боекомплектов и продовольствие примерно на 15–20 суток. По предварительным расчётам четырём фронтам требовалось доставить около 400 тысяч тонн боеприпасов, 300 тысяч тонн горюче-смазочных материалов и более 500 тысяч тонн продовольствия и фуража. В среднем к фронтам подавалось до ста поездов в сутки.

Эти цифры показывают, что операция начиналась задолго до первого артиллерийского залпа.

Боеприпасы следовало произвести, собрать на складах, загрузить в вагоны, провести через железнодорожные узлы и выгрузить вблизи фронта.

Горючее требовало цистерн, резервуаров, насосов, бочек, автоцистерн и контроля качества.

Продовольствие необходимо было не только доставить, но и распределить между миллионами людей и огромным конским составом.

Один только боекомплект артиллерийских мин и снарядов для участвовавших соединений требовал около 1300 железнодорожных вагонов.

При подготовке «Багратиона» особенно отчётливо проявилась тяжесть топливного вопроса.

Государственный Комитет Обороны выделил фронтам десятки тысяч тонн горючего из мобилизационного и государственного резервов. Дополнительное топливо передавалось за счёт сокращения фондов народного хозяйства и других направлений. К началу наступления изменился и вес условной заправки: войска получили больше автомобилей, танков и самолётов, поэтому прежнее количество топлива уже не обеспечивало ту же продолжительность действий.

Это существенное обстоятельство.

Моторизация создаёт новую боевую возможность, но одновременно порождает новую зависимость.

Чем больше в армии грузовиков, танков, тягачей и самолётов, тем больше горючего ей требуется для одного дня операции.

Ленд-лизовский автомобиль усиливал подвижность, но сам становился новым потребителем бензина, масел, шин и запасных частей.

Поэтому помощь следует рассматривать не как набор независимых товаров, а как взаимосвязанную систему:

автомобиль требовал горючего;

горючее — цистерны и бочки;

цистерны — железнодорожную пропускную способность;

автомобильные колонны — дороги и ремонт;

быстрое наступление — связь и перенос складов.

Даже при огромных подготовленных запасах снабжение не было гарантировано.

Когда советские армии пошли вперёд, часть боеприпасов осталась на прежних огневых позициях, в исходных районах или на дорогах. Возникали ситуации, когда по фронтовому учёту боеприпасов было достаточно, но передовые части испытывали их нехватку. Это различие между бухгалтерским наличием и физической доступностью ресурса является одной из главных закономерностей наступательной логистики.

За время Белорусской операции были израсходованы миллионы артиллерийских выстрелов и мин, занимавших тысячи железнодорожных вагонов. По мере продвижения железнодорожные войска восстанавливали разрушенные линии: тяжело повреждённые участки могли вводиться темпом около семи километров в сутки, тогда как на относительно сохранившихся направлениях восстановление превышало двадцать километров в сутки.

Но танковые и общевойсковые армии наступали быстрее.

Именно в образовавшийся разрыв между передовыми соединениями и железнодорожным фронтом входили автомобильные колонны.

Поэтому успех «Багратиона» нельзя объяснить ни одними танками, ни одними грузовиками.

Советские ударные соединения разгромили противника.

Советское командование создало замысел, обеспечило скрытность и координацию четырёх фронтов.

Советская промышленность дала основную массу оружия и боеприпасов.

Но растущий союзный поток автомобилей, нефтепродуктов, средств связи, железнодорожного оборудования и производственного сырья увеличивал способность этой системы поддерживать операцию на большой глубине.

3. Освобождение Украины и Белоруссии

Зимне-весенняя кампания 1944 года на Украине и летняя операция в Белоруссии показали, что Красная армия уже способна последовательно проводить несколько стратегических наступлений без возвращения противнику общей инициативы.

Но условия этих операций резко различались.

Белоруссия представляла собой сложное пространство лесов, болот, рек, ограниченной дорожной сети и разрушенных железнодорожных узлов.

На Украине наступление проходило через огромные сельскохозяйственные районы, широкие реки, распутицу и территорию с тяжело повреждённой промышленной и транспортной инфраструктурой.

Весенняя грязь могла превратить обычную грунтовую дорогу в почти непроходимую полосу. Колёсный транспорт застревал, гусеничная техника расходовала больше топлива, мосты не выдерживали непрерывного движения тяжёлых колонн.

Захват территории ещё не означал немедленного получения работающего тыла.

Освобождённый город мог не иметь электроэнергии.

Железнодорожная станция — путей и водоснабжения.

Шахта — оборудования.

Нефтебаза — резервуаров.

Мост — пролётов.

Советской армии приходилось одновременно наступать и восстанавливать пространство, через которое она наступала.

В этом состояло принципиальное отличие продвижения 1944 года от первоначального германского вторжения.

Вермахт в 1941 году двигался по территории СССР, рассчитывая использовать захваченные ресурсы, но столкнулся с разрушением инфраструктуры, отличием железнодорожной колеи и огромными расстояниями.

Красная армия в 1944 году шла в обратном направлении через те же разрушенные районы, только теперь к последствиям советской эвакуации и уничтожения 1941 года добавлялись германский демонтаж, вывоз оборудования и разрушения при отступлении.

На Украине освобождение территории увеличивало не только ресурсную базу, но и немедленные обязательства государства.

Необходимо было кормить население, восстанавливать шахты и заводы, обеспечивать посевную, возвращать железные дороги и одновременно продолжать снабжать фронт.

Поэтому нельзя считать, что каждый освобождённый район сразу превращался в чистый источник продовольствия, угля или транспорта.

Первое время он часто оставался получателем ресурсов.

Ленд-лиз помогал ослабить это противоречие.

Импортное продовольствие могло направляться армии, промышленным рабочим или населению, высвобождая часть внутреннего продукта.

Поставленные рельсы, локомотивы, вагоны, электрогенераторы и станки использовались не только непосредственно на фронте, но и при восстановлении освобождённых районов.

К 1 декабря 1944 года американский отчёт указывал на отправку СССР 1045 локомотивов, 7160 платформ, тысячи вагонов-самосвалов, ста цистерн, 478 тысяч тонн рельсов и 110 тысяч тонн железнодорожных колёс и осей. Это были американские отправки по состоянию на указанную дату, а не полный итог союзных поставок и не перечень имущества, уже введённого в эксплуатацию на конкретном фронте.

Именно поэтому железнодорожный ленд-лиз следует оценивать шире числа поездов с американскими паровозами непосредственно у линии фронта.

Импортный локомотив мог работать в глубине страны и освобождать советский паровоз для западного направления.

Американская платформа могла перевозить танк, произведённый на Урале.

Поставленные оси и колёса позволяли советскому заводу собирать собственные вагоны.

Рельсы восстанавливали путь, по которому затем двигались сотни отечественных эшелонов.

Помощь входила не вместо советской железнодорожной системы, а внутрь неё.

4. Наступление в Восточной Европе

Выход Красной армии за довоенные границы СССР изменил масштаб тыловой задачи.

Теперь войска действовали на территории государств с другой административной системой, иной железнодорожной колеёй, незнакомой дорожной сетью и населением, пережившим оккупацию и хозяйственный распад.

Тыловые органы должны были решать одновременно военные и политические задачи.

Требовалось:

обеспечивать наступающие соединения;

охранять коммуникации;

использовать местную инфраструктуру;

восстанавливать мосты и дороги;

организовывать взаимодействие с местными железнодорожниками;

снабжать освобождённое население;

не допускать неконтролируемого разрушения хозяйства.

В Ясско-Кишинёвской операции августа 1944 года советские войска наступали на глубину около 300–320 километров, а средний темп составлял примерно 25 километров в сутки. Передовые подвижные группировки в отдельные периоды проходили по 30–35 километров в сутки. Вследствие этого глубина фронтовых тыловых районов увеличивалась до 500–600 километров, армейских — до 200–300 километров.

Это соотношение показывает материальную цену оперативного успеха.

Если передовые соединения уходят на 35 километров за сутки, то за четыре дня расстояние до прежней станции снабжения увеличивается примерно на 140 километров.

Через неделю автомобильная колонна уже может тратить большую часть суток на один рейс.

Ремонтная мастерская, госпиталь или склад, своевременно не перемещённые вперёд, фактически выпадают из операции.

В Ясско-Кишинёвском наступлении использовалось комплексное сочетание железнодорожного, автомобильного, дорожного и иного транспорта. Перед операцией были созданы запасы боеприпасов, топлива и продовольствия; выгрузочные станции размещались сравнительно близко к фронту. Но после прорыва даже хорошо подготовленные дорожные части начали отставать от быстро двигавшихся соединений.

Успех операции открыл путь в Румынию, Болгарию, Венгрию и на Балканы.

Однако выход в Восточную Европу не сокращал расстояние до советских промышленных центров.

Напротив, фронт всё дальше удалялся от Урала, Поволжья, Западной Сибири, Кавказа и среднеазиатских баз.

Каждая тонна боеприпасов, произведённая в глубоком тылу, должна была пройти тысячи километров.

При этом железнодорожная сеть состояла уже из двух технологических пространств.

На советской территории и части восстановленных линий действовала широкая колея.

В Центральной Европе преобладала западноевропейская.

Необходимо было либо перешивать пути, либо перегружать товары из одних вагонов в другие, либо использовать захваченный подвижной состав.

Каждый вариант имел недостатки.

Перешивка требовала времени и рабочей силы.

Перегрузка создавала узкие места.

Использование трофейных локомотивов и вагонов зависело от их исправности, топлива и наличия подготовленного персонала.

Поэтому война за сотни километров от советской границы была не просто продолжением прежнего наступления.

Она представляла собой строительство новой транспортной системы непосредственно в ходе боевых действий.

5. Висло-Одерская операция

Висло-Одерская операция стала одним из самых стремительных советских наступлений.

За 23 дня войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов продвинулись примерно на 500 километров, вышли к Одеру и оказались в 60–70 километрах от Берлина.

Но этот темп был возможен только потому, что до начала операции на Висле была создана огромная материальная база.

Первые эшелоны фронтового тыла размещались примерно в 25 километрах от линии фронта, вторые — в 70–80 километрах, третьи — в 200–220 километрах. В войсках имелись крупные запасы боеприпасов, топлива и продовольствия, позволявшие начать операцию без немедленной зависимости от ежедневного подвоза из глубины страны.

Такая предварительная концентрация объясняет парадокс первых дней наступления.

Пока армии прорывали оборону и преследовали противника, они могли расходовать заранее подвезённые запасы. Боеприпасы ещё не требовалось немедленно восполнять в полном объёме.

Но после нескольких сотен километров продвижения ситуация изменилась.

Станции остались позади.

Грунтовые маршруты растянулись.

Автотранспорт уже не успевал полностью восстанавливать израсходованные боеприпасы. При подходе к Одеру запасы ряда соединений оказались ниже установленных норм, что затрудняло расширение плацдармов и снижало возможности продолжать наступление прежним темпом.

Особенно сложным оказалось снабжение горючим.

Только для 1-го Белорусского фронта при подготовке операции требовалось подать около 60 тысяч тонн топлива, причём и этот объём не полностью покрывал расчётные потребности. Из-за недостатка специальных транспортных средств горючее накапливали в тысячах двухсотлитровых бочек и даже готовили к возможной доставке по воздуху.

Здесь особенно ясно проявилась роль автомобиля.

До открытия сквозного железнодорожного движения через Вислу основная тяжесть подвоза легла на отечественный и импортный автотранспорт. В составе одного только 41-го автомобильного полка 5-й ударной армии числились 127 грузовиков Ford и 476 Studebaker. Это пример конкретной части, а не показатель всего фронта, но он показывает степень концентрации союзной техники в отдельных транспортных соединениях.

К началу операции фронтовой и армейский автотранспорт двух участвовавших фронтов насчитывал более 12 тысяч автомобилей с совокупной грузоподъёмностью свыше 22 тысяч тонн. За операцию и февраль 1945 года этим транспортом было перевезено более 1,2 миллиона тонн различных грузов. В наиболее напряжённый период примерно половина объёма снабженческих автомобильных перевозок 1-го Белорусского фронта приходилась на боеприпасы.

Ни одна из этих цифр не позволяет утверждать, что Висло-Одерская операция была проведена преимущественно на американских грузовиках.

В автопарке находились советские, импортные и трофейные машины.

Большую роль продолжали играть лошади: только 1-й Белорусский фронт располагал более чем 145 тысячами голов конского состава.

Но документы показывают, что союзные грузовики не являлись редкой экзотикой.

Они составляли значительную часть автотранспортных частей, обслуживавших наиболее подвижные и приоритетные направления.

Одновременно железнодорожные войска восстанавливали пути, станции и мосты. До начала операции фронтовые железные дороги перевезли десятки тысяч вагонов, а в ходе наступления восстановление путей шло темпом от 16 до 30 километров в сутки. За время операции к двум фронтам проследовали тысячи поездов.

Но железнодорожники всё равно не успевали за передовыми частями.

Разрыв временно закрывали автомобили.

Именно в этом состояло главное логистическое достоинство моторизации:

автомобиль не мог перевезти столько, сколько железнодорожный состав, но мог двигаться там и тогда, где поезд ещё не проходил.

Он превращался в временный мост между восстановленной железной дорогой и уходившей вперёд армией.

6. Берлинская операция

Берлинская операция стала предельным испытанием советской наступательной системы.

Красная армия должна была сосредоточить огромную массу войск, артиллерии, танков, авиации, боеприпасов и топлива на территории Польши и Германии, а затем прорвать несколько оборонительных рубежей и вести бои в крупнейшем городе.

Снабжение операции основывалось на железных дорогах.

Требовалось восстановить и перешить пути, организовать перегрузку между колеями, распределить вагонный парк, ускорить выгрузку и не допустить скопления эшелонов в узлах.

Для каждого фронта создавались дополнительные выгрузочные районы, вводилась круглосуточная работа, закреплялись конкретные маршруты следования воинских поездов.

На подступах к Берлину использовались одновременно линии широкой советской и западноевропейской колеи.

Горючее могло прибывать до восточного берега Вислы в одних цистернах, затем перекачиваться в захваченный подвижной состав другой колеи. Специальные наливные составы проходили за один оборот до 1200 километров и перевозили в среднем 160–180 тонн горючего.

На направлении трёх фронтов эксплуатировалась железнодорожная сеть протяжённостью около 11 тысяч километров. За период подготовки и проведения Берлинской операции войскам было подвезено более 192 тысяч вагонов. Одновременно использовались 1222 захваченных локомотива и около 35 тысяч трофейных грузовых вагонов западноевропейской колеи.

Эти данные особенно важны для понимания реальной структуры советской логистики.

Она не была исключительно отечественной или исключительно ленд-лизовской.

В ней одновременно действовали:

советские локомотивы и вагоны;

американские паровозы и платформы;

поставленные союзниками рельсы, оси и оборудование;

трофейный германский и европейский подвижной состав;

польские и другие местные железнодорожники;

советские железнодорожные войска и органы НКПС.

Таким и должно было быть снабжение коалиционной индустриальной войны.

Оно использовало все доступные источники.

Само наличие американского локомотива не определяло результат Берлинской операции. Он становился значимым только в сети, где существовали путь, экипаж, топливо, диспетчерское управление, станция выгрузки и автомобильное продолжение маршрута.

Но и путь без локомотива оставался бесполезен.

Поэтому правильнее говорить не о проценте иностранных паровозов в операции, а об увеличении общей пропускной способности советской железнодорожной системы за счёт союзного подвижного состава и материалов.

Берлинская операция также продемонстрировала пределы количественного подхода.

Можно подсчитать количество подвезённых вагонов.

Невозможно точно установить, какая доля победы над конкретным опорным пунктом принадлежала локомотиву, доставившему снаряды, грузовику, перевёзшему их к батарее, и орудию, выпустившему боеприпас.

Все они были частями единой причинной цепи.

7. Автомобили, топливо и железные дороги наступающей армии

Наступательная логистика Красной армии имела три основных пространственных уровня.

Первый уровень — железнодорожный.

Он связывал промышленный тыл с фронтами и перевозил основную массу тяжёлых грузов.

Второй — автомобильный.

Он соединял станции и фронтовые склады с армиями и подвижными соединениями.

Третий — войсковой.

На нём действовали полковые и дивизионные автомобили, тягачи, лошади, тракторы, небольшие колонны и человеческая переноска.

Каждый уровень зависел от двух других.

Железная дорога без автомобилей создавала скопление грузов на станции.

Автомобиль без железной дороги вынужден был проходить чрезмерные расстояния.

Передовая часть без войскового транспорта не могла забрать груз даже с относительно близкого армейского склада.

Ленд-лиз существенно усиливал прежде всего первые два уровня.

К декабрю 1944 года Соединённые Штаты учитывали как отправленные СССР 362 тысячи моторных транспортных средств и более тысячи локомотивов, а также тысячи железнодорожных платформ и сотни тысяч тонн рельсов. Американский отчёт утверждал, что на отдельных участках Восточного фронта американские машины перевозили более половины грузов, поступавших к советским войскам. Это заявление современного участника программы следует понимать как американскую ведомственную оценку, а не как доказанную универсальную долю для всего фронта.

Автомобильный ленд-лиз имел значение ещё и потому, что поставлялись не только обычные двухосные грузовики.

Советская армия получала полноприводные машины, тягачи, автоцистерны, ремонтные автомобили, джипы, шасси для реактивной артиллерии и другую специальную технику.

Одна автоцистерна могла быть важнее нескольких обычных грузовиков, если именно отсутствие ёмкости мешало доставить топливо к танковому корпусу.

Один ремонтный автомобиль мог вернуть в строй множество машин.

Джип повышал мобильность штаба, разведки или офицеров связи.

Поэтому считать автомобили только по общему количеству недостаточно.

Необходимо учитывать грузоподъёмность, проходимость и назначение.

Топливо было отдельным ограничителем наступления.

Советский Союз добывал и перерабатывал основную массу использовавшихся нефтепродуктов. Но союзники поставляли готовый авиационный бензин, компоненты для его смешения, автомобильное топливо, масла и нефтеперерабатывающее оборудование.

К 1 декабря 1944 года американский отчёт учитывал отправку СССР около 1,265 миллиона тонн нефтепродуктов, включая 419 тысяч тонн готового авиационного бензина и 560 тысяч тонн компонентов для производства высококачественного авиационного топлива. Эти категории нельзя складывать как независимый конечный бензин: компоненты использовались для получения большей массы смесей внутри советской нефтепереработки.

Для сухопутной армии важна была не только общая масса топлива, но и его своевременное нахождение в нужном месте.

Сто тысяч тонн бензина на нефтебазе в глубоком тылу не могли привести в движение корпус, если впереди отсутствовали цистерны, бочки, насосы и грузовики.

Именно поэтому топливное снабжение представляло собой не складской запас, а движение:

нефтеперерабатывающий завод → железнодорожная цистерна → фронтовая база → автоцистерна или бочка → армейский склад → заправочная машина → танк или автомобиль.

Разрыв любого звена превращал материальное изобилие в оперативный дефицит.

8. Как снабжалась армия, удалявшаяся от собственных баз

Красная армия 1944–1945 годов снабжалась не посредством одного непрерывного маршрута из Москвы, Урала или Кавказа прямо к переднему краю.

Система постоянно дробилась и перестраивалась.

В глубоком тылу действовали заводы, центральные базы и государственные резервы.

Железные дороги перемещали ресурсы к фронтовым станциям.

Оттуда груз направлялся на фронтовые и армейские склады.

Затем автомобильные части перевозили его к дивизиям и корпусам.

При стремительном наступлении создавались временные передовые отделения складов, подвижные запасы, автомобильные «летучки», наливные железнодорожные составы и ремонтные пункты на маршрутах.

Склады также наступали.

Но они не могли двигаться с той же скоростью, что танковые части.

Передислокация склада означала не просто перемещение людей.

Необходимо было:

завершить выдачу со старого места;

погрузить остатки;

найти новую площадку;

организовать охрану;

подвести связь;

развернуть учёт и выдачу;

обеспечить дорогу для прибывающих колонн.

Поэтому тыл действовал эшелонами.

Одна часть продолжала работу позади, другая выдвигалась вперёд, третья находилась в движении.

Одновременно использовались местные ресурсы и трофеи.

В Польше и Германии советские войска захватывали продовольственные склады, топливо, автомобили, локомотивы, вагоны и ремонтные предприятия. Во время Висло-Одерской операции быстрое продвижение не позволило противнику уничтожить все запасы, и часть продовольствия поступила в распоряжение Красной армии.

Но трофейное снабжение не могло быть надёжной основой планирования.

Командование не знало заранее, какой склад будет захвачен неповреждённым.

Трофейное топливо могло не соответствовать требованиям двигателя.

Автомобиль мог оказаться неисправным.

Боеприпасы — несовместимыми с советским вооружением.

Поэтому захваченные ресурсы уменьшали нагрузку на тыл после успеха, но не могли заменить предварительное создание собственных запасов.

Важным ресурсом оставался конный транспорт.

Лошадь была медленнее автомобиля, но не зависела от бензина, могла двигаться по плохой дороге и обслуживать низовые подразделения. В артиллерии, обозах, санитарной службе и хозяйственных частях она сохраняла огромное значение до конца войны.

Поэтому образ полностью моторизованной Красной армии столь же неверен, как образ армии, двигавшейся исключительно пешком и на лошадях.

Советское наступление соединяло самые разные технологические уровни:

танковые армии;

американские полноприводные грузовики;

советские «полуторки»;

железнодорожные эшелоны;

трофейные локомотивы;

конные обозы;

речные переправы;

ручную доставку боеприпасов на последних сотнях метров.

Сила системы состояла не в чистоте одного технологического принципа, а в способности соединять всё доступное.

9. Ленд-лиз и темп завершения войны

Наиболее трудный вопрос состоит не в том, помогал ли ленд-лиз наступлениям 1944–1945 годов.

Это очевидно из масштаба поставок транспорта, топлива, железнодорожного оборудования и связи.

Труднее установить, насколько именно помощь изменила продолжительность войны.

Невозможно провести параллельную Висло-Одерскую операцию без американских грузовиков и затем сравнить результаты.

Нельзя точно вычислить, на сколько суток позже Красная армия вышла бы к Одеру без определённого числа автомобилей или локомотивов.

Но направление воздействия установить возможно.

Отсутствие союзного транспорта означало бы меньшую пропускную способность автомобильных частей.

Меньшая пропускная способность означала бы более медленное восполнение боеприпасов и топлива.

При увеличении транспортного плеча подвижные соединения чаще ожидали бы тыл.

Оперативные паузы становились бы длиннее.

Противник получал бы больше времени для организации нового рубежа, подвода резервов и эвакуации промышленности.

Следовательно, логистическое ослабление не просто уменьшало бы скорость советской колонны.

Оно изменяло бы поведение противника и всю последующую кампанию.

Это и есть нелинейный эффект времени.

Один день задержки может казаться малым.

Но за этот день противник:

подрывает мост;

минирует дорогу;

выводит эшелоны;

создаёт противотанковый рубеж;

перебрасывает дивизию;

эвакуирует склад;

восстанавливает управление.

Поэтому темп наступления является самостоятельным оружием.

Быстрое продвижение не позволяет противнику превратить отступление в организованную оборону.

В операции «Багратион» разгром группы армий «Центр» стал возможен не только потому, что советские войска прорвали фронт, но и потому, что развитие наступления опережало германскую способность стабилизировать положение.

В Висло-Одерской операции быстрый выход к Одеру лишил немецкое командование времени для создания полноценного фронта в Польше.

В Берлинской операции огромная предварительная концентрация и транспортное обеспечение позволили начать решающий удар до того, как Германия получила возможность затянуть войну ещё на месяцы.

Ленд-лиз был одним из ресурсов этого темпа.

Не единственным.

Советское оперативное искусство, собственная промышленность, артиллерийское превосходство, разведка, инженерные войска, железнодорожники и боевой опыт имели фундаментальное значение.

Союзные действия на Западе и в воздухе также ограничивали германские резервы и разрушали промышленную и транспортную систему рейха.

Но сотни тысяч автомобилей, железнодорожное оборудование, горючее и связь позволяли Красной армии полнее реализовать собственное превосходство.

Без них СССР, вероятно, был бы вынужден компенсировать дефицит несколькими способами:

увеличить отечественное производство грузовиков и локомотивов;

сильнее использовать лошадей и мобилизованный гражданский транспорт;

сократить автомобильное обеспечение второстепенных направлений;

уменьшить глубину операций;

делать более продолжительные паузы;

перенаправить металл, станки и рабочую силу от выпуска оружия к транспортному машиностроению.

Каждый вариант имел цену.

Производство дополнительного грузовика требовало металла, двигателя, резины, станков и рабочих часов.

Производство локомотива конкурировало с тяжёлым машиностроением и военными заказами.

Увеличение конного парка требовало фуража и людей.

Сокращение глубины операции позволяло противнику отойти и закрепиться.

Таким образом, альтернативой ленд-лизу не было простое ведение той же войны теми же силами.

Альтернативой была другая структура советского производства и другая скорость наступления.

Заключение главы 25. Логистика как оружие стратегического наступления

Наступления 1944–1945 годов стали высшей точкой развития Красной армии.

Она научилась соединять прорыв обороны, массированный артиллерийский огонь, действия танковых армий, авиационную поддержку, окружение противника и преследование на огромной глубине.

Но глубокая операция могла существовать только при условии столь же глубокого тыла.

Операция «Багратион» потребовала предварительного сосредоточения сотен тысяч тонн боеприпасов, топлива, продовольствия и фуража. К четырём фронтам ежедневно подавались десятки и сотни поездов, а основные тыловые ресурсы концентрировались на направлениях ударных группировок. После прорыва железнодорожники восстанавливали разрушенные линии, автомобили перекрывали растущий разрыв между станциями и войсками, а склады перемещались вслед за армиями.

Освобождение Украины, Белоруссии и Молдавии не означало мгновенного получения готовой хозяйственной базы.

Красная армия двигалась через разрушенные железные дороги, мосты, промышленные районы и города. Она должна была одновременно наступать, восстанавливать коммуникации и помогать населению.

Выход в Восточную Европу ещё больше увеличил расстояние от советских заводов и создал проблему различных железнодорожных колей.

В Висло-Одерской операции первые эшелоны тыла были максимально приближены к войскам, заранее создавались огромные запасы, а затем основная тяжесть подвоза временно перешла к автомобильному транспорту. В отдельных транспортных частях преобладали американские Ford и Studebaker. Но одновременно действовали тысячи советских автомобилей, сотни тысяч лошадей, железнодорожные войска, трофейный транспорт и местная инфраструктура.

Берлинская операция потребовала эксплуатации около 11 тысяч километров железнодорожной сети и подвоза более 192 тысяч вагонов. В системе одновременно использовались советская и западноевропейская колея, трофейные локомотивы и вагоны, собственный и импортный подвижной состав.

К концу 1944 года Соединённые Штаты отправили СССР сотни тысяч моторных транспортных средств, более тысячи локомотивов, тысячи железнодорожных платформ, сотни тысяч тонн рельсов и большие объёмы нефтепродуктов. Эти данные относятся к американским отправкам и не должны автоматически отождествляться со всем фактически принятым и использованным советской стороной имуществом. Они также не включают в полном объёме британскую и канадскую помощь. Но порядок величин показывает, что союзный транспортный и топливный поток стал крупным элементом материальной системы советских наступлений.

Это не позволяет утверждать, что Красная армия наступала исключительно благодаря ленд-лизу.

Основную массу оружия она получила от советской промышленности.

Операции планировали советские штабы.

Дороги и железные дороги восстанавливали советские войска и гражданские специалисты.

За рулём импортных грузовиков находились советские водители.

На американском топливе или с использованием импортных компонентов действовали советские самолёты.

Боеприпасы перевозились к советским орудиям.

Советский солдат шёл в бой и платил за продвижение собственной жизнью.

Но нельзя и отделить наступательную силу от обеспечивавшей её логистики.

Танк без топлива становится неподвижной огневой точкой.

Артиллерия без снарядов — массой бесполезного металла.

Армия без автомобилей не успевает за собственным прорывом.

Железная дорога без локомотивов не переносит войну вперёд.

Приказ без связи запаздывает.

Победа над противником требует не только превосходства в оружии, но способности доставлять это оружие, людей, горючее и боеприпасы туда, где решается операция.

Главная причинная последовательность завершающего периода войны выглядела следующим образом:

восстановленная советская промышленность → накопление огромной массы вооружения → рост союзных транспортных, топливных и железнодорожных поставок → повышение мобильности и пропускной способности тыла → глубокие операции 1944 года → выход в Восточную Европу → Висло-Одерский прорыв → сосредоточение ресурсов у Берлина → завершение войны в мае 1945 года.

Ленд-лиз не был единственной причиной высокого темпа.

Не все отправленные союзниками ресурсы успели поступить к началу конкретной операции.

Не каждое советское соединение имело одинаковую долю импортной техники.

Отдельные фронты продолжали испытывать острый недостаток автомобилей, горючего и железнодорожной пропускной способности.

Но помощь расширяла предел возможного.

Она позволяла перевозить больше груза.

Быстрее переносить склады.

Сокращать паузы.

Меньше отвлекать советскую промышленность на производство транспортных средств и специального оборудования.

Полнее использовать уже созданную советскую ударную мощь.

Поэтому ленд-лиз не следует называть причиной, по которой Красная армия дошла до Берлина.

До Берлина дошли советские солдаты под руководством советского командования, опираясь прежде всего на оружие советского производства.

Но скорость, непрерывность и материальная насыщенность этого движения были результатом не только внутренних ресурсов СССР.

Они отражали соединение советской армии с промышленной и транспортной мощью союзников.

Ленд-лиз не заменил наступление.

Он помог превратить прорыв в преследование, преследование — в глубокую операцию, а последовательность глубоких операций — в скорейшее завершение войны.

*********

Глава 26. Мог ли Советский Союз победить без ленд-лиза

Почему этот вопрос невозможно решить простым подсчётом — Военная победа и сроки победы — Победа и количество человеческих жертв — Возможности советской промышленности без союзного сырья — Возможности Красной армии без союзного транспорта — Возможности авиации без импортного топлива — Какие виды продукции пришлось бы производить вместо танков и самолётов — Возможные альтернативные сценарии войны — Победа возможная, Победа своевременная и Победа оплаченная кровью

Вопрос о возможности советской Победы без ленд-лиза кажется простым только до тех пор, пока не начинается его серьёзное исследование.

Он обычно формулируется предельно категорично:

Мог ли Советский Союз победить Германию без помощи союзников — да или нет?

Но реальная историческая проблема не сводится к выбору между двумя словами.

Что именно означает «без ленд-лиза»?

Только без американских поставок?

Без всей помощи США, Великобритании и Канады?

Без коммерческих закупок, совершавшихся до и параллельно с ленд-лизом?

Без союзных автомобилей и самолётов, но с импортом станков и сырья?

Без поставок вообще, но при сохранении британской войны на море, американских бомбардировок Германии, кампаний в Северной Африке, Италии и Франции?

Или речь идёт о полной международной изоляции СССР, при которой Германия могла бы сосредоточить против него ещё больше сил?

Каждая из этих постановок описывает другую войну.

Не менее важно определить, что считать Победой.

Сохранение советской государственности?

Изгнание Вермахта с территории СССР?

Выход Красной армии к довоенной границе?

Разгром Германии совместно с западными союзниками?

Взятие Берлина?

Завершение войны именно в мае 1945 года?

Установление советского контроля над значительной частью Центральной и Восточной Европы?

Победа существует не только как факт поражения противника, но и как совокупность сроков, границ, потерь и политических последствий.

Поэтому исторически корректный вопрос должен звучать значительно сложнее:

Сохранял ли Советский Союз возможность разгромить нацистскую Германию при отсутствии союзных поставок, когда это могло произойти, какой ценой и каким оказался бы итог войны?

Точного ответа на этот вопрос не существует.

История состоялась один раз.

Невозможно повторно провести операции под Сталинградом, Курском, в Белоруссии, Польше и Германии, предварительно изъяв из советской экономики все иностранные грузовики, алюминий, станки, топливо, продукты, радиостанции и локомотивы.

Но невозможность поставить исторический эксперимент не означает, что нельзя установить направление вероятных последствий.

Без помощи союзников советская армия и экономика получили бы меньше ресурсов.

Часть этого недостатка СССР мог бы компенсировать собственным производством, более жёстким распределением, увеличением эксплуатации техники, мобилизацией гражданского транспорта, использованием лошадей и трофеев.

Однако такая компенсация не была бы бесплатной.

Чтобы произвести больше грузовиков, необходимо было изготовить меньше другой продукции.

Чтобы восстановить выпуск локомотивов, пришлось бы вернуть тяжёлое машиностроение от танковых и артиллерийских программ к железнодорожному производству.

Чтобы заменить импортное продовольствие, следовало бы уменьшить потребление армии, рабочих или гражданского населения.

Чтобы отказаться от иностранного алюминия, меди, взрывчатых веществ и оборудования, пришлось бы либо сокращать соответствующие военные программы, либо строить новые производственные мощности, отвлекая металл, энергию, труд и время.

Вопрос о Победе без ленд-лиза поэтому является вопросом не о наличии или отсутствии абстрактной «силы воли».

Это вопрос о предельных возможностях экономики, уже потерявшей огромную территорию, население, предприятия, сырьевую базу и транспортную инфраструктуру.

1. Почему этот вопрос невозможно решить простым подсчётом

Самый распространённый способ доказать возможность Победы без ленд-лиза состоит в сопоставлении общего советского производства с объёмом союзных поставок.

Если СССР произвёл почти сто тысяч танков и самоходных установок, а получил около двенадцати тысяч, делается вывод, что без иностранных машин он сохранил бы подавляющую часть бронетанковой силы.

Если отечественное авиастроение выпустило значительно больше самолётов, чем поступило от союзников, аналогичный вывод распространяется на авиацию.

После этого утверждается:

поскольку основная масса оружия была советской, СССР победил бы без помощи.

Первая часть рассуждения верна.

Основную массу танков, самолётов, артиллерийских систем, стрелкового оружия и боеприпасов Советский Союз произвёл самостоятельно. Даже американский итоговый отчёт признавал, что советские заводы и внутренние ресурсы обеспечили значительно большую часть потребностей Красной армии, чем иностранные поставки. Тот же документ одновременно характеризовал ленд-лизовские материалы и продукцию как важные элементы советских побед, то есть не противопоставлял внутреннее производство и внешнюю помощь.

Ошибка начинается в тот момент, когда доля готовых боевых машин отождествляется с долей всей помощи.

Танк является лишь одним элементом танковой армии.

Для его производства и применения нужны:

металл;
станки;
двигатель;
приборы;
радиооборудование;
топливо;
боеприпасы;
тягачи;
ремонтные машины;
железнодорожные платформы;
автомобили снабжения;
продовольствие для экипажа и тыловых подразделений.

Если часть этих ресурсов поступает извне, готовый танк продолжает учитываться как советский, хотя его производство и применение становятся возможными внутри более широкой коалиционной системы.

Нельзя также складывать все товары в один тоннаж и считать каждую тонну равной другой.

Тонна алюминия не выполняет ту же функцию, что тонна муки.

Тонна авиационного бензина не равна тонне сырой нефти.

Тонна точных станков не равна тонне железной руды.

Один полноприводный трёхосный грузовик не является транспортным эквивалентом одного маломощного автомобиля или одной лошади.

Не менее ошибочно сравнивать стоимость ленд-лиза с валовой стоимостью всей продукции СССР и затем переносить полученный процент на военный результат.

Общий советский выпуск включал уголь, электроэнергию, лес, гражданскую продукцию, сырьё, промежуточные изделия и военные товары. Часть продукции неоднократно учитывалась на последовательных стадиях переработки. Ленд-лиз же был специально отобранным потоком преимущественно дефицитных товаров, которые советская сторона запрашивала именно потому, что их недоставало или их внутреннее производство требовало чрезмерных затрат.

Экономист Марк Харрисон оценивал иностранную помощь примерно в пять процентов реально доступных СССР ресурсов в 1942 году и приблизительно в десять процентов в 1943–1944 годах. Такой показатель гораздо выше известной формулы «четырёх процентов», но и он не является прямой «долей Победы». Его смысл состоит в том, что чистый импорт позволял советской экономике использовать больше ресурсов, чем давал её собственный валовой продукт.

Даже десять процентов не отвечают на контрфактический вопрос автоматически.

Экономика может потерять десять процентов ресурсов и продолжить функционировать, сократив потребление и инвестиции.

Но если эти десять процентов сосредоточены в узких местах — транспорте, оборудовании, топливе, связи, отдельных металлах, — потеря способна вызвать более чем десятипроцентное падение эффективности всей системы.

И наоборот, если часть помощи поступила поздно, находилась на складах или дублировала продукцию, которую СССР мог произвести самостоятельно, её исключение могло иметь меньший эффект.

Следовательно, простой подсчёт не работает по двум причинам.

Во-первых, предметы ленд-лиза различались по функции и заменимости.

Во-вторых, война являлась динамической системой, где изменение одного ресурса меняло использование всех остальных.

2. Военная победа и сроки победы

Даже если принять предположение, что Советский Союз в конечном счёте мог разгромить Германию без ленд-лиза, остаётся вопрос о сроках.

Это не второстепенная деталь.

В войне время является таким же ресурсом, как металл, топливо и люди.

Каждый дополнительный месяц означает:

новые боевые потери;
продолжение оккупационного террора;
гибель военнопленных и гражданского населения;
разрушение городов и предприятий;
дальнейшее истощение сельского хозяйства;
увеличение износа транспорта и оборудования;
расход новых миллионов тонн материальных ресурсов.

Победа в мае 1945 года и победа весной или осенью 1946 года — это разные исторические результаты.

За дополнительный год Германия могла уничтожить ещё сотни тысяч или миллионы людей на оккупированной территории, разрушить больше инфраструктуры, продолжить производство вооружения и укрепить новые рубежи.

Советская экономика, в свою очередь, должна была бы ещё дольше поддерживать чрезвычайный уровень мобилизации, при котором гражданское потребление и восстановление основных фондов находились ниже безопасной границы.

К 1942 году советский валовой продукт резко сократился, тогда как военные расходы выросли. Харрисон подчёркивал, что экономика подошла близко к состоянию, при котором физический и человеческий капитал переставали воспроизводиться: население было истощено, инвестиции не покрывали износ, а иностранная помощь лишь частично смягчала давление. Стабилизация наступила благодаря соединению побед под Сталинградом и Курском, восстановления внутреннего производства и роста внешних поставок.

Отсутствие ленд-лиза не обязательно означало бы немедленный экономический крах.

Но оно уменьшало бы резерв прочности.

Советское руководство должно было бы выбирать между сохранением военного выпуска, поддержанием транспорта, питанием населения и восстановлением освобождённых районов ещё жёстче, чем это происходило в действительности.

Срок войны зависел прежде всего от способности Красной армии вести глубокие наступательные операции.

Остановить противника и удержать фронт — одна задача.

За несколько месяцев продвинуться от Вислы к Одеру — другая.

Для обороны можно использовать стационарные склады, конный транспорт и сравнительно короткие маршруты.

Наступление требует массового автомобильного парка, ремонтных мощностей, железнодорожного восстановления и значительных запасов топлива.

Если подвижность уменьшается, армия продолжает наступать, но проходит меньшее расстояние до вынужденной паузы.

Противник получает время, чтобы выйти из окружения, перегруппироваться, восстановить фронт и подтянуть резервы.

Поэтому отсутствие ленд-лизовского транспорта влияло бы не только на скорость советских колонн.

Оно увеличивало бы способность Вермахта сохранять организованное сопротивление.

Потерянный день наступления нельзя рассматривать изолированно.

За этот день германские войска могли подорвать мосты, эвакуировать склады, укрепить следующий рубеж и вывести часть окружавшейся группировки.

Следовательно, снижение темпа производило нелинейный военный эффект.

Исторически осторожный вывод должен звучать так:

Советский Союз мог сохранить возможность победы без ленд-лиза, но достижение результата в мае 1945 года и в реально сложившихся границах становилось значительно менее вероятным.

Точная величина задержки не может быть доказана.

Любые утверждения о двенадцати, восемнадцати или двадцати четырёх дополнительных месяцах остаются моделями, а не установленным фактом.

Но направление воздействия сомнений почти не вызывает: меньше транспорта, топлива, сырья и продовольствия означало бы более медленное наращивание наступательной силы и более длительные паузы между операциями.

3. Победа и количество человеческих жертв

Вопрос «мог ли СССР победить?» часто полностью отделяется от вопроса «сколько людей пришлось бы для этого дополнительно потерять?».

Такой подход превращает человека в безразмерный и бесконечно заменяемый ресурс.

Если промышленность могла произвести ещё один танк, а мобилизационная система — сформировать ещё одну дивизию, делается вывод, что материальный дефицит не имел решающего значения.

Но каждая замена имела цену.

Недостаток автомобилей означал более длительные пешие марши, отставание пехоты от танков, задержки эвакуации раненых и необходимость использовать больше людей для переноски и перегрузки имущества.

Недостаток артиллерийских тягачей уменьшал мобильность орудий и повышал вероятность их потери при отступлении или контрударе.

Недостаток боеприпасов заставлял атаковать после менее продолжительной артиллерийской подготовки.

Недостаток продовольствия снижал физическую выносливость армии и тыла.

Недостаток медицинских средств и санитарного транспорта увеличивал безвозвратные потери среди раненых.

Следовательно, один и тот же оперативный результат мог достигаться различным соотношением техники и крови.

Если армия хуже моторизована, она может компенсировать недостаток машин большим количеством людей, более длительным временем и повышенным физическим напряжением.

Если артиллерия получает меньше снарядов, оборону противника приходится разрушать непосредственными атаками пехоты и танков.

Если снабжение отстаёт, части продолжают движение с меньшими запасами, что увеличивает риск остановки, окружения или неудачного боя.

Поэтому помощь союзников могла снижать потери даже тогда, когда поставленный товар не являлся оружием.

Грузовик, вовремя доставивший снаряды, мог уменьшить необходимость атаковать без достаточной огневой подготовки.

Телефонный кабель и радиостанция могли предотвратить несогласованное движение подразделений.

Санитарный автомобиль сокращал время между ранением и операцией.

Высококалорийное продовольствие поддерживало работоспособность человека, уже жившего на грани истощения.

Официальный американский отчёт формулировал одной из целей ленд-лиза ускорение победы и сохранение жизней союзных военнослужащих. Этот документ, разумеется, отражал позицию государства-поставщика и стремился подчеркнуть пользу программы. Но сама причинная логика обоснованна: материальное усиление союзника позволяло ему решать задачи быстрее и с меньшим расходом людей.

Невозможно подсчитать, сколько именно советских граждан было спасено ленд-лизом.

Нельзя приписать конкретному грузовику предотвращение определённого количества смертей.

Но отсутствие точной цифры не означает отсутствия эффекта.

История постоянно имеет дело с последствиями, которые нельзя посчитать до последнего человека.

Если война без помощи продолжалась бы дольше, дополнительные потери возникали бы как минимум по четырём направлениям.

Продолжались бы боевые действия.

Дольше сохранялся бы германский оккупационный режим.

Советское население ещё один сезон жило бы при чрезвычайно низком потреблении.

Промышленность и сельское хозяйство не могли бы начать демобилизацию и восстановление.

Поэтому Победа без ленд-лиза, даже если она оставалась возможной, почти наверняка была бы более кровопролитной.

4. Возможности советской промышленности без союзного сырья

Советская промышленность доказала исключительную способность к концентрации ресурсов.

После эвакуации заводов она восстановила выпуск вооружения и по многим основным видам превзошла Германию.

Но высокий выпуск готовой военной продукции не означал отсутствия сырьевых и технологических ограничений.

В 1942 году общий промышленный выпуск СССР составлял около 77 процентов уровня 1940 года. Производство средств производства удерживалось примерно на довоенном уровне, тогда как выпуск предметов потребления упал приблизительно до 41 процента. В 1943 году общий индекс восстановился до 90 процентов, но гражданские отрасли продолжали оставаться резко сокращёнными.

Ещё сильнее упали базовые отрасли.

Производство стали сократилось с 18,3 миллиона тонн в 1940 году до 8,1 миллиона в 1942-м и 8,5 миллиона в 1943-м. Выпуск проката снизился с 13,1 миллиона до 5,4 и 5,7 миллиона тонн соответственно. Добыча нефти, угля, железной руды и выпуск кокса также пережили тяжёлое падение.

Советская экономика добилась массового выпуска оружия не потому, что располагала избытком ресурсов, а благодаря их крайней концентрации.

Сталь направлялась прежде всего военным предприятиям.

Гражданское строительство, транспортное машиностроение и производство предметов потребления сокращались.

Оборудование использовалось с повышенной интенсивностью.

Рабочие трудились в условиях огромной перегрузки.

Импортные металлы и производственные материалы входили именно в такую систему.

К 30 июня 1945 года Соединённые Штаты учитывали как отправленные СССР 2,688 миллиона тонн стали, 17,6 тысячи тонн ферросплавов и 810 тысяч тонн цветных металлов. Кроме того, были поставлены станки стоимостью 320 миллионов долларов, металлорежущий инструмент на 35 миллионов, нефтеперерабатывающее оборудование и генераторные установки. Эти цифры относятся к американскому экспорту по состоянию на дату отчёта, а не к гарантированно использованному до капитуляции Германии объёму; часть грузов могла находиться в пути, на складах или предназначаться для войны против Японии.

Мог ли СССР заменить эти материалы?

Частично — да.

Можно было увеличить добычу и переработку отдельных ресурсов, расширить сбор металлолома, уменьшить невоенное потребление, активнее использовать заменители, упростить конструкции и снижать материалоёмкость продукции.

Советская промышленность многократно применяла такие методы.

Но полная замена требовала времени и капитальных вложений.

Новый алюминиевый завод нуждался в электроэнергии, оборудовании, сырье и квалифицированных работниках.

Расширение медного производства требовало разработки месторождений, обогатительных фабрик и металлургических мощностей.

Производство ферросплавов конкурировало за электроэнергию и сырьё с другими отраслями.

Запуск нового химического предприятия занимал месяцы или годы.

Особенно трудно было заменить специализированное оборудование.

Советский выпуск металлорежущих станков упал с 58 437 единиц в 1940 году до 22 935 в 1942-м и 23 281 в 1943-м. По отдельным сложным категориям снижение было ещё сильнее: производство токарных автоматов и полуавтоматов, фрезерных, расточных и некоторых других специализированных машин составляло лишь малую часть довоенного уровня.

Количество станков само по себе не показывает качества и назначения.

Один универсальный станок не обязательно заменяет специальный автомат, зубообрабатывающую или расточную машину.

Если конкретная операция в производстве двигателя требовала оборудования, которого не хватало, весь выпуск ограничивался именно этим участком.

Поэтому импортный станок мог иметь значение, непропорциональное его массе и стоимости.

Отсутствие союзного сырья и оборудования не остановило бы советскую промышленность мгновенно.

Но оно снизило бы выпуск, качество или скорость освоения отдельных изделий.

Альтернативой стало бы ещё более жёсткое изъятие ресурсов из гражданского сектора либо сокращение некоторых военных программ.

5. Возможности Красной армии без союзного транспорта

Транспорт был, вероятно, наиболее трудно заменимой массовой категорией ленд-лиза.

Советское автомобилестроение не исчезло.

За 1942 год было произведено 30 947 грузовиков, в 1943-м — 45 545, в 1944-м — 53 467, в 1945-м — 68 548. Но даже в 1945 году выпуск составлял около половины довоенного уровня 1940 года. Значительная часть предприятий была переключена на танки, бронетехнику, двигатели и другие военные заказы.

Соединённые Штаты к 30 июня 1945 года отчитались об отправке СССР 363 тысяч грузовиков и 52 тысяч джипов, не считая мотоциклов, разведывательных, ремонтных и специальных машин.

Это не означает, что все они находились на советско-германском фронте одновременно.

Часть была потеряна в пути, часть требовала сборки и ремонта, часть поступила поздно, часть использовалась на Дальнем Востоке или в глубоком тылу.

Красная армия продолжала располагать советскими автомобилями, мобилизованным гражданским транспортом, тракторами, лошадьми и трофейными машинами.

Но порядок величин показывает, что полностью заменить иностранный автомобильный поток внутренним производством было крайне трудно.

Теоретически СССР мог направить больше ресурсов на автомобильные заводы.

Однако автомобиль — не простой металлический кузов.

Для него требуются двигатель, коробка передач, подшипники, электрооборудование, резина, шины, приборы и инструмент.

В 1942 году выпуск подшипников сократился примерно вдвое относительно 1940 года, а производство тракторов упало до 11 процентов довоенного уровня; в 1943 году тракторный выпуск составлял лишь около 3,4 процента. Это показывает, насколько глубоко транспортное и сельскохозяйственное машиностроение было принесено в жертву приоритету непосредственного вооружения.

Чтобы изготовить дополнительно сотни тысяч грузовиков, пришлось бы либо значительно расширить промышленную базу, либо сократить выпуск другой техники.

Практически наиболее вероятной заменой был бы не один советский грузовик вместо одного американского, а сочетание нескольких мер:

большее использование лошадей;

дальнейшая мобилизация гражданских автомобилей;

меньшая моторизация второстепенных частей;

более длительные паузы между наступлениями;

увеличение нагрузки на железные дороги;

сокращение глубины операций.

Каждая мера имела ограничения.

Лошадь требует фуража, ветеринарного обслуживания и значительного количества людей.

Она медленнее автомобиля и не может перевозить тот же груз на большие расстояния с сопоставимой скоростью.

Мобилизация гражданского транспорта ослабляет промышленность и сельское хозяйство.

Увеличение железнодорожных перевозок не решает проблему последнего плеча от станции до войск.

Сокращение глубины операции позволяет противнику отступить и закрепиться.

Поэтому Красная армия без союзных автомобилей могла оставаться мощной, но была бы менее мобильной.

Она могла бы прорывать оборону, однако чаще останавливалась бы после прорыва.

Вместо стремительного преследования приходилось бы ожидать подвоза, восстановления пути и накопления новых запасов.

Особенно тяжёлым было бы положение с железнодорожным транспортом.

Советское производство магистральных локомотивов и вагонов в военные годы было почти прекращено, поскольку соответствующие предприятия выполняли более срочные оборонные заказы. Союзные локомотивы, платформы, цистерны, рельсы, колёса и оси позволяли частично компенсировать износ и разрушения.

Без них пришлось бы раньше и в большем масштабе возвращать тяжёлые машиностроительные заводы к железнодорожной продукции.

Это означало бы сокращение выпуска танков, артиллерии, корпусов боеприпасов или иной тяжёлой техники.

6. Возможности авиации без импортного топлива

Советская авиация не зависела от союзного топлива в абсолютном смысле.

СССР имел собственную нефтедобычу, нефтепереработку и производство авиационного бензина. Официальная советская статистика даже показывает, что индекс выпуска авиационного бензина в 1942–1944 годах сохранялся около или выше уровня 1940 года, несмотря на общее сокращение добычи нефти. Это стало результатом приоритетного перераспределения сырья и производственных мощностей в пользу авиации.

Но общий тоннаж авиационного бензина не раскрывает его качества.

Двигателю требуется топливо с определённым октановым числом и стабильными характеристиками.

Более высокооктановый бензин позволяет использовать повышенное давление наддува, получать большую мощность, улучшать взлёт, скороподъёмность и скорость без разрушительной детонации.

Поставлялись не только готовые топлива, но и компоненты для смешения, присадки, технологическое оборудование и специализированные масла.

Поэтому нельзя механически сравнивать тонну импортного высокооктанового компонента с тонной любого советского бензина.

Советский Союз мог бы эксплуатировать авиацию без союзных нефтепродуктов.

Но возникали бы три вероятных последствия.

Во-первых, уменьшилось бы доступное количество высококачественного топлива.

Во-вторых, часть двигателей пришлось бы эксплуатировать на менее выгодных режимах, снижая мощность или ресурс.

В-третьих, для компенсации потребовалось бы расширять собственную переработку и производство компонентов, отвлекая оборудование, капитал и квалифицированный труд.

Американский отчёт учитывал к середине 1945 года нефтеперерабатывающее оборудование стоимостью 43 миллиона долларов наряду с поставками нефтепродуктов. Это указывает, что помощь воздействовала не только через готовое горючее, но и через развитие советских производственных возможностей.

Можно предположить, что без этого потока советская авиация сохраняла бы численность и продолжала боевые действия, но интенсивность полётов, характеристики отдельных двигателей и доступность топлива на конкретных направлениях были бы ниже.

Альтернативой могло стать сокращение учебных полётов, уменьшение резервов, более строгий выбор операций и повышенный износ двигателей.

Самолёт, не получивший необходимого топлива, существует в статистике парка, но не создаёт боевого результата.

Именно поэтому сравнение количества отечественных и иностранных самолётов не исчерпывает зависимости авиации от союзной помощи.

7. Какие виды продукции пришлось бы производить вместо танков и самолётов

Наиболее важная ошибка контрфактических рассуждений состоит в предположении, будто Советский Союз мог просто произвести недоставленные товары сверх фактического выпуска.

В реальной экономике свободных ресурсов почти не существовало.

К 1942 году СССР мобилизовал на войну более половины реально доступного продукта, резко сократив гражданское потребление и инвестиции. Производство средств потребления упало до 41 процента довоенного уровня, а выпуск многих видов гражданской техники — ещё сильнее.

Следовательно, если необходимо было произвести больше автомобилей, локомотивов или станков, ресурсы следовало откуда-то изъять.

Наиболее вероятными конкурентами являлись:

танковая промышленность;
производство артиллерии;
авиационные заводы;
боеприпасная отрасль;
энергетическое строительство;
восстановление железных дорог;
выпуск гражданской продукции;
потребление населения.

Выбор не обязательно принимал форму «один грузовик вместо одного танка».

Производственные цепочки различались.

Автомобильные и танковые заводы могли использовать разные мощности, хотя конкурировали за сталь, двигатели, подшипники, электрооборудование, квалифицированных рабочих и транспорт.

Локомотивостроение требовало тяжёлых станков и металла, которые могли использоваться в артиллерийском, танковом и энергетическом машиностроении.

Алюминиевое производство конкурировало за электроэнергию.

Химическая промышленность распределяла сырьё между взрывчатыми веществами, топливными компонентами, удобрениями и другими продуктами.

Поэтому точный коэффициент замены установить невозможно.

Нельзя доказать, что сто тысяч неполученных грузовиков автоматически означали бы на пять тысяч меньше танков.

Но общая зависимость несомненна:

внутренняя замена импорта требовала бы уменьшить выпуск или потребление в других секторах.

Советское руководство, вероятно, прежде всего ещё сильнее сократило бы гражданскую экономику.

Но этот резерв уже был близок к исчерпанию.

В 1942 году общее потребление резко снизилось, инвестиции не покрывали износ, а миллионы людей были истощены. Дополнительное изъятие продовольствия, одежды, топлива и транспорта из гражданского сектора увеличивало бы смертность и снижало производительность труда.

После этого пришлось бы затронуть собственно военные программы.

Часть танковых заводов могла вернуться к производству тракторов, грузовиков и железнодорожного оборудования.

Машиностроительные предприятия — увеличить выпуск станков и энергетической техники.

Металлургия — направить больше проката на рельсы и транспорт.

Но тогда Красная армия получала бы меньше готового оружия либо получала бы его позднее.

Ленд-лиз позволял избежать части этого выбора.

Он не устранял дефицит полностью, но переносил производство некоторых категорий на союзные предприятия.

Советский рабочий мог сосредоточиться на Т-34, потому что часть грузовиков производил американский рабочий.

Советский тяжёлый завод мог продолжать выпуск бронетехники, потому что локомотив поступал из-за океана.

Советская металлургия могла направлять больше качественного проката оборонным наркоматам, потому что часть рельсов и обычной стали ввозилась.

Это и было международным разделением военного труда.

8. Возможные альтернативные сценарии войны

Поскольку точный контрфактический ответ невозможен, разумнее рассматривать несколько сценариев, а не объявлять один исход неизбежным.

Сценарий первый. СССР не получает ленд-лиз, но союзная война против Германии продолжается без изменений

Великобритания сохраняет сопротивление.

США вступают в войну.

Союзная авиация бомбит Германию.

Ведутся кампании в Африке, Италии и Западной Европе.

Открывается второй фронт.

Советский Союз лишается только прямых поставок.

В этом сценарии Победа СССР остаётся вполне возможной.

Германия по-прежнему вынуждена распределять силы между несколькими театрами, защищать воздушное пространство и побережья, вести войну на море и расходовать ресурсы против западных союзников.

Советская промышленность сохраняет основную способность производить оружие.

Красная армия остаётся крупнейшей сухопутной силой коалиции.

Но её подвижность, производственный резерв и снабжение уменьшаются.

Вероятным результатом становятся более медленные наступления, рост потерь и более поздний разгром Германии.

Политический итог также мог измениться: англо-американские войска успели бы продвинуться дальше на восток, а советская зона влияния в Европе оказалась бы меньше.

Сценарий второй. Ленд-лиз отсутствует только в отдельных категориях

Советский Союз получает самолёты и танки, но не автомобили, локомотивы и рельсы.

Или получает транспорт, но не сырьё, продовольствие и оборудование.

Такой сценарий показывает, почему нельзя говорить о ленд-лизе как об одном товаре.

Отсутствие иностранных танков уменьшило бы количество бронетехники, но СССР сохранял массовое собственное танкостроение.

Отсутствие автомобилей могло оказаться более тяжёлым для операций 1944–1945 годов, поскольку внутреннее автомобилестроение было слабее относительно потребностей.

Отсутствие станков и сырья воздействовало бы скрыто, через снижение выпуска отечественных изделий.

Отсутствие продовольствия увеличивало бы давление на гражданское население и производительность тыла.

Различные элементы помощи имели различную заменимость.

Сценарий третий. СССР заранее знает, что помощи не будет

Это существенно отличается от внезапного прекращения поставок.

Если советское руководство с 1941 года понимает, что вся война будет вестись без иностранного снабжения, оно может иначе распределять промышленность.

Автомобильные и локомотивные заводы сохраняются в большем объёме.

Строятся дополнительные нефтеперерабатывающие и металлургические мощности.

Иначе планируются эвакуация, производство транспорта и запасы сырья.

Такой вариант уменьшает последствия отсутствия помощи.

Но подготовка новых мощностей требует времени именно в тот период, когда СССР ведёт борьбу за выживание.

Капитальные вложения конкурируют с немедленным выпуском оружия.

Поэтому адаптация возможна, но не бесплатна.

Сценарий четвёртый. Прекращение поставок после Курской битвы

К середине 1943 года Советский Союз уже восстановил промышленность и завоевал стратегическую инициативу.

Если помощь прекращается после Курска, поражение СССР выглядит маловероятным.

Но кампании 1944–1945 годов становятся менее мобильными.

«Багратион», Висло-Одерское наступление и продвижение в Восточной Европе, вероятно, потребовали бы больших пауз, более узких фронтовых задач и дополнительного времени.

Немецкие группировки чаще успевали бы отходить из намечавшихся окружений.

Сценарий пятый. СССР остаётся без ленд-лиза и без активного западного фронта

Это уже принципиально другая война.

Германия может перебросить на восток больше авиации, дивизий, средств ПВО и промышленного ресурса.

Не происходит англо-американской высадки во Франции.

Снижается давление стратегических бомбардировок.

Не ведутся или уменьшаются кампании в Средиземноморье.

В таком сценарии нельзя уверенно утверждать, что Советский Союз победил бы.

Проблема выходит далеко за пределы ленд-лиза: СССР противостоит не той Германии, которую он реально победил как часть коалиции, а значительно более свободному в распределении сил противнику.

Именно поэтому вопрос «мог ли СССР победить без американской помощи?» нельзя незаметно превращать в вопрос «мог ли СССР в одиночку победить всю мощь Германии и контролируемой ею Европы?».

Это разные контрфактические модели.

9. Победа возможная, Победа своевременная и Победа оплаченная кровью

Для точной оценки следует различать три уровня Победы.

Победа возможная

Под этим понимается сохранение принципиальной способности Советского Союза продолжать войну и в конечном счёте участвовать в разгроме Германии.

Такая Победа без ленд-лиза представляется возможной, особенно если Великобритания и США продолжают собственную войну против рейха.

СССР обладал огромным населением, территорией, сырьём, эвакуированной промышленной базой и способностью массово производить вооружение.

Он остановил Вермахт под Москвой до того, как ленд-лиз достиг крупного масштаба.

Он восстановил военную промышленность преимущественно собственными усилиями.

Поэтому утверждение о неизбежном и немедленном поражении СССР без помощи было бы чрезмерным.

Победа своевременная

Это разгром Германии к весне 1945 года, до полного физического и экономического истощения СССР, при выходе Красной армии в Центральную Европу и взятии Берлина.

Именно такая Победа без ленд-лиза уже не может считаться гарантированной.

Она требовала темпа операций 1944–1945 годов, огромной транспортной мощности, промышленного резерва, топлива, связи, железнодорожного восстановления и продовольственного снабжения.

В этих областях союзная помощь была особенно велика и трудно заменима.

Без неё Красная армия могла наступать, но с большей вероятностью наступала бы медленнее и чаще останавливалась.

Победа, оплаченная кровью

Любой материальный недостаток можно до некоторой степени компенсировать людьми.

Можно дольше нести груз вручную.

Можно идти пешком вместо поездки на автомобиле.

Можно атаковать после менее мощной артиллерийской подготовки.

Можно эксплуатировать рабочих и солдат на грани физического истощения.

Можно сокращать рацион гражданского населения и изымать последние ресурсы деревни.

Но такая компенсация имеет предел и цену.

Военная история не должна считать дополнительную человеческую кровь бесплатным заменителем машин, топлива и продовольствия.

Поэтому наиболее ответственная постановка вопроса звучит не так:

победил бы СССР или нет?

А так:

насколько более долгой, тяжёлой и кровопролитной была бы война, если бы Советскому Союзу пришлось самостоятельно производить или человеческим напряжением компенсировать всё, что предоставили союзники?

Заключение главы 26. Возможность Победы не равна тождественности её пути и цены

На вопрос о том, мог ли Советский Союз победить без ленд-лиза, невозможно дать доказательный односложный ответ.

Категорическое утверждение о неизбежном поражении СССР недооценивает масштаб советской промышленности, мобилизационных возможностей, территории и вооружённых сил.

Советский Союз остановил германское наступление в 1941 году прежде, чем помощь достигла системного масштаба.

Он произвёл подавляющее большинство использованных Красной армией танков, самолётов, артиллерийских систем и боеприпасов.

Он создал многомиллионную армию и вынес главную тяжесть сухопутной войны против Вермахта.

Но столь же необоснованно утверждение, что без ленд-лиза война развивалась бы почти так же.

К 1943–1944 годам иностранная помощь добавляла, по оценкам экономических исследований, около десяти процентов к реально доступным советской экономике ресурсам. Эти ресурсы поступали в период, когда потребление, инвестиции и гражданское производство были уже предельно сжаты.

Соединённые Штаты отправили СССР сотни тысяч грузовиков и джипов, тысячи самолётов и танков, миллионы тонн металлов, крупные объёмы взрывчатых веществ, нефтепродуктов, продовольствия, станков и электротехнического оборудования. Американский отчёт одновременно признавал, что основу советского снабжения обеспечивал сам СССР, и называл ленд-лизовские материалы важными элементами его военных успехов.

Эта помощь могла быть заменена лишь частично.

Не существовало свободного склада, из которого советское руководство могло без последствий взять ещё сотни тысяч автомобилей, десятки тысяч станков, локомотивы, алюминий, медь, продовольствие и специализированное топливо.

Внутреннее замещение требовало перераспределения.

Больше грузовиков означало меньше металла, двигателей, подшипников и труда для других программ.

Больше локомотивов — меньше тяжёлого машиностроения для вооружения.

Больше гражданского и армейского продовольствия — более жёсткое изъятие ресурсов из деревни либо снижение других норм снабжения.

Больше нефтеперерабатывающих мощностей — дополнительные капитальные вложения и оборудование.

Поэтому отсутствие ленд-лиза изменило бы не одну строку баланса.

Оно изменило бы всю структуру советской экономики и армии.

Наиболее вероятный результат состоял бы не в мгновенном поражении, а в сочетании нескольких последствий:

меньшей моторизации Красной армии;
более медленного восстановления железных дорог;
сокращения производственного резерва;
более тяжёлого положения населения;
увеличения оперативных пауз;
роста военных и гражданских потерь;
более позднего завершения войны;
иной линии встречи советских и западных армий.

Но вероятность не является доказанным фактом.

Нельзя установить точную дату альтернативной Победы.

Нельзя доказать, дошла бы Красная армия до Берлина или встретила бы союзников восточнее.

Нельзя вычислить точное число дополнительных жертв.

Историческая честность требует сохранить эту неопределённость.

Однако неопределённость не равна безразличию факторов.

Направление воздействия ясно.

Ленд-лиз увеличивал ресурсы СССР, расширял транспортные и производственные возможности, помогал ускорять наступления и снижал потребность компенсировать материальные дефициты человеческим перенапряжением.

Главная причинная развилка выглядела следующим образом:

без союзной помощи → необходимость внутреннего замещения → отвлечение мощностей от других программ → меньшая мобильность и производственный резерв → более медленные операции → больше времени для германского сопротивления → более высокая человеческая и экономическая цена войны.

Поэтому правильный итог не должен принимать форму ни одного из двух пропагандистских приговоров.

Неверно:

без американцев Советский Союз неизбежно капитулировал бы.

Но неверно и другое:

поскольку СССР мог победить, помощь союзников не имела принципиального значения.

Возможность Победы не означает, что её сроки, география и цена остались бы прежними.

Советский Союз, вероятно, сохранял способность победить Германию как часть продолжавшей войну антигитлеровской коалиции.

Но без ленд-лиза эта Победа была бы менее своевременной, более ограниченной в своих военно-политических результатах и значительно дороже оплаченной человеческой кровью.

Именно это различие является главным.

История должна оценивать не только то, был ли достигнут конечный результат.

Она должна учитывать, сколько времени, ресурсов и человеческих жизней потребовал путь к нему.

Ленд-лиз не создал саму возможность советского сопротивления.

Но он существенно расширил возможность превратить сопротивление в быстрое стратегическое наступление.

Не гарантировал Победу вместо Красной армии.

Но помог приблизить её.

Не отменил советскую жертву.

Но уменьшил ту дополнительную жертву, которую пришлось бы принести при отсутствии союзной промышленной поддержки.

Поэтому наиболее точная формула звучит следующим образом:

Советская Победа без ленд-лиза могла оставаться возможной. Но Победа в мае 1945 года, с выходом Красной армии к Берлину и при уже понесённой — а не ещё большей — цене не может считаться гарантированным результатом войны без союзной помощи.

********

Глава 27. Не замена советской мощи, а её усилитель

Что СССР произвёл самостоятельно — Что дали союзники — Почему эти вклады нельзя противопоставлять — Советский солдат, советский танк и союзная логистика — Коалиционный характер современной войны — Ленд-лиз как разделение военного труда — Синергия советской армии и союзной промышленности — Почему Победа была одновременно советской и союзной

Спор о ленд-лизе часто строится на ложном выборе.

Либо Советский Союз победил собственными силами — и тогда помощь союзников объявляется второстепенной.

Либо ленд-лиз был действительно важен — и тогда советская Победа якобы перестаёт быть самостоятельным историческим достижением.

В действительности эти положения не исключают друг друга.

Советский Союз создал основную массу вооружения Красной армии, мобилизовал миллионы людей, восстановил промышленность после катастрофы 1941 года и понёс главную тяжесть сухопутной борьбы с Вермахтом. Без советских солдат, рабочих, инженеров, железнодорожников, крестьян, врачей и командиров никакие иностранные поставки не могли привести к разгрому Германии на Востоке.

Но СССР воевал не в материальной изоляции.

По мере развития войны он получал всё более крупные объёмы союзных самолётов, танков, автомобилей, локомотивов, вагонов, нефтепродуктов, металлов, станков, взрывчатых веществ, средств связи, продовольствия, одежды и медицинского имущества. Эти ресурсы не создавали советскую военную мощь с нуля, но увеличивали её, закрывали критические дефициты, высвобождали внутренние производственные возможности и позволяли полнее использовать уже произведённое советское оружие.

Следовательно, ленд-лиз следует понимать не как иностранную замену советской промышленности, а как усилитель советской военной системы.

Усилитель не создаёт первоначальную силу.

Он позволяет существующей силе проявиться быстрее, действовать дольше и достигать большего результата.

Танк остаётся советским танком, даже если боеприпасы к нему подвозит американский грузовик.

Самолёт остаётся советским самолётом, если в его производстве использовались импортные станки или цветные металлы.

Операция остаётся советской, если её планирует советское командование, осуществляют советские войска, а часть транспорта, связи и горючего предоставлена союзниками.

Но и союзная техника не перестаёт быть реальным вкладом только потому, что после передачи ею управляли советские люди.

Правильная историческая оценка должна одновременно видеть источник основной боевой силы и внешние ресурсы, повышавшие её эффективность.

1. Что СССР произвёл самостоятельно

Главная материальная основа Красной армии была создана внутри Советского Союза.

С июля 1941 года по апрель 1945-го советская промышленность произвела около 98,3 тысячи танков и самоходных артиллерийских установок, 122,1 тысячи самолётов всех типов, в том числе примерно 101,2 тысячи боевых, более 525 тысяч орудий и миномётов и около 19,8 миллиона единиц стрелкового оружия. Эти показатели относятся к конкретной статистической методике и временному интервалу — от начала Великой Отечественной войны до конца апреля 1945 года, — но они надёжно показывают преобладающий масштаб внутреннего военного производства СССР.

Это были не просто большие числа.

Советская промышленность создала основные серийные системы вооружения, определившие облик Красной армии:

Т-34 и его модификации;

тяжёлые танки КВ и ИС;

самоходные установки СУ-76, СУ-85, СУ-100, ИСУ-122 и ИСУ-152;

истребители семейств Як и Ла;

штурмовики Ил-2;

бомбардировщики Пе-2;

дивизионную и корпусную артиллерию;

реактивные установки;

миномёты;

винтовки, автоматы и пулемёты;

основную массу боеприпасов.

Но значение советского промышленного подвига заключалось не только в количестве готовых изделий.

В 1941 году значительная часть предприятий перемещалась на восток. Заводы перевозились не как готовые работающие организмы, а как тысячи станков, вагонов оборудования, незавершённых деталей, конструкторской документации и людских коллективов. На новых площадках нередко ещё не существовало полноценных корпусов, жилья, коммуникаций и энергетических сетей.

В этих условиях производство требовалось не просто восстановить, но резко увеличить.

Советская экономика решила эту задачу посредством предельной концентрации ресурсов на военных отраслях. В 1942 году общий объём промышленного производства составлял лишь около 77 процентов уровня 1940 года, но выпуск средств производства удерживался примерно на довоенном уровне, тогда как производство предметов потребления упало до 41 процента. Доля тяжёлой промышленности в валовом выпуске резко выросла, а непосредственно на военное производство в 1942 году направлялось около 70 процентов проката чёрных металлов, не считая потребления смежных предприятий.

За массовым выпуском танков и самолётов находилось резкое сокращение другой продукции.

Меньше производилось гражданской одежды, обуви, мебели и хозяйственных товаров.

Тракторные и автомобильные заводы переключались на бронетехнику и военные двигатели.

Локомотивостроительные предприятия выполняли танковые, артиллерийские и боеприпасные заказы.

Капитальный ремонт и обновление многих гражданских фондов откладывались.

Потребление населения сокращалось до уровня, опасного для здоровья и воспроизводства рабочей силы.

Советское оружие было создано не из избытка, а посредством перераспределения ограниченных ресурсов в пользу фронта.

Именно поэтому формула «СССР произвёл всё необходимое самостоятельно» требует уточнения.

Он действительно произвёл основную массу боевой техники и вооружения.

Но он не производил в достаточном количестве всё, что требовалось многомиллионной армии и военной экономике.

Массовый танковый выпуск был достигнут, в частности, потому, что другие отрасли были сокращены или почти остановлены.

Выпуск металлорежущих станков снизился с 58 437 единиц в 1940 году до 22 935 в 1942-м и 23 281 в 1943-м. Особенно тяжёлым было положение с некоторыми специальными категориями: производство фрезерных, зубообрабатывающих, расточных, шлифовальных и автоматических станков в отдельные годы падало в несколько раз.

Советская система смогла сосредоточиться на сравнительно ограниченной номенклатуре массовых вооружений.

Это было её великой силой.

Но именно такая концентрация порождала дефицит автомобилей, локомотивов, вагонов, сложного промышленного оборудования, отдельных металлов, средств связи, высококачественного топлива и предметов потребления.

Советская промышленность не была слабой.

Она была исключительно мощной, но вынужденно специализированной.

Эта специализация и создавала пространство, в котором союзная помощь могла дать особенно большой результат.

Признание такого положения не умаляет советский промышленный подвиг.

Напротив, оно позволяет понять его реальную структуру.

Советский Союз не обладал безграничными ресурсами. Он сумел определить главные приоритеты и произвести колоссальную массу оружия, но заплатил за это сокращением других отраслей, износом оборудования и крайней эксплуатацией человеческого труда.

Ленд-лиз не отменял этой жертвы.

Он уменьшал часть дефицитов, возникших вследствие сделанного выбора.

2. Что дали союзники

Союзные поставки нельзя свести к нескольким известным образцам техники.

«Аэрокобра», «Шерман» и «Студебекер» стали символами ленд-лиза, поскольку сохраняли видимое иностранное происхождение.

Но основное системное значение помощи раскрывалось в значительно более широкой номенклатуре.

К 30 июня 1945 года Соединённые Штаты учитывали как отправленные Советскому Союзу товары стоимостью около 9,129 миллиарда долларов. Примерно 4,462 миллиарда приходилось на вооружение и другие военные изделия, около 2,946 миллиарда — на промышленные материалы и продукцию, 1,616 миллиарда — на сельскохозяйственные товары и примерно 104 миллиона — на нефтепродукты в принятой американской стоимостной классификации. Это были данные об экспорте к определённой дате, а не о всём фактически принятом, распределённом и использованном советской стороной имуществе.

США отправили более 14 450 самолётов, включая около 9 700 истребителей и 3 800 бомбардировщиков. В американской сводке также значились около семи тысяч танков, 3,2 тысячи бронированных разведывательных машин, 2,2 тысячи машин технической службы, 363 тысячи грузовиков, 52 тысячи джипов и 35 тысяч мотоциклов.

Даже эти крупные числа не раскрывают всего содержания программы.

Соединённые Штаты отчитались об отправке 343 тысяч тонн взрывчатых веществ, 2,688 миллиона тонн стали, 17,6 тысячи тонн ферросплавов и 810 тысяч тонн цветных металлов. Советскому Союзу передавались станки стоимостью около 320 миллионов долларов, металлорежущий инструмент на 35 миллионов, нефтеперерабатывающее оборудование на 43 миллиона и генераторные установки на 171 миллион долларов.

В этих цифрах соединены товары различной природы.

Самолёт и танк представляли собой готовые боевые единицы.

Грузовик и джип повышали мобильность.

Взрывчатое вещество становилось частью советского боеприпаса.

Станок многократно участвовал в производстве советских деталей.

Электрогенератор снабжал энергией предприятие, мастерскую, аэродром или узел связи.

Металл растворялся в массе продукции советской промышленности.

Поэтому часть ленд-лиза оставалась видимой на фронте, а часть исчезала внутри советского изделия.

Не менее важен вклад Великобритании, Канады и других частей Британского содружества.

Британская послевоенная парламентская сводка указывала, что с октября 1941 года по март 1946-го Советскому Союзу было отправлено 5 218 танков, из которых 1 388 предоставила Канада, и 7 411 самолётов. Однако 3 129 самолётов в британском показателе были американского производства и передавались в рамках взаимного англо-американского перераспределения, поэтому просто складывать британскую и американскую авиационные цифры нельзя.

Британская помощь включала также транспортёры, автомобили, мастерские, радиолокационное и связное оборудование, корабли, сырьё, продовольствие, промышленное оборудование, медикаменты и госпитальное имущество. Британский документ подчёркивал, что речь идёт об отправленных грузах, а не обо всём достигшем СССР имуществе; до апреля 1944 года потери на маршрутах, особенно северном, оценивались приблизительно в 15 процентов отправок соответствующего периода.

Уже на уровне статистики помощь была коалиционной.

Американский самолёт мог быть передан через британские обязательства.

Канадский танк входил в британскую программу.

Австралийская или новозеландская шерсть учитывалась в поставках Британского содружества.

Грузы проходили через британские и иранские порты, советские железные дороги и сборочные предприятия.

Поэтому попытка создать совершенно раздельные национальные колонки часто сталкивается с перераспределением и двойным учётом.

Главное, однако, заключалось не в национальной маркировке каждого груза.

Союзники предоставили СССР три различных типа ресурсов.

Первым была готовая боевая техника: самолёты, танки, бронемашины, корабли и вооружение.

Вторым — средства применения советской боевой мощи: автомобили, локомотивы, вагоны, средства связи, ремонтное оборудование, горючее и медицинский транспорт.

Третьим — ресурсы производства и воспроизводства войны: металлы, станки, взрывчатые вещества, химические компоненты, генераторы, продовольствие, одежда и медикаменты.

Готовый танк непосредственно увеличивал численность бронетехники.

Грузовик позволял советскому танку продолжать наступление.

Станок помогал произвести новый советский танк.

Продовольствие поддерживало рабочего, производившего этот танк.

Все четыре ресурса были связаны с одной военной задачей, но действовали на разных уровнях.

Именно поэтому их нельзя свести к общей массе и затем объявить получившийся процент «долей Победы».

3. Почему эти вклады нельзя противопоставлять

Противопоставление советского производства и союзной помощи основано на представлении, будто один ресурс обязательно отнимает историческую заслугу у другого.

Если помощь союзников признаётся значительной, значит, советская промышленность будто бы оказывается несостоятельной.

Если подчёркивается масштаб советского выпуска, значит, иностранные поставки автоматически становятся лишними.

Но военная экономика не устроена как конкурс национального самолюбия.

Один участник коалиции может производить основное оружие, а другой — транспорт и сырьё, необходимые для его применения.

Оба вклада остаются реальными.

Предположим, советский завод изготовил танк Т-34.

Его корпус, двигатель, пушка, сборка и окончательная приёмка были советскими.

Авторство изделия принадлежит советским конструкторам, рабочим и предприятиям.

Если часть станочного оборудования завода была получена от союзников, это не превращает Т-34 в американский танк.

Но и станок не становится несущественным только потому, что на выходе предприятия появился советский знак.

Необходимо различать происхождение готового изделия и условия его производства.

То же относится к боевому применению.

Если танк создан в Нижнем Тагиле, управляется советским экипажем и действует по приказу советского командования, его боевой результат является советским.

Но если боеприпасы и горючее подвозятся на американских грузовиках, союзный транспорт входит в материальную причинность этого результата.

Он не приобретает авторства над операцией, но помогает сделать её возможной в конкретном темпе и масштабе.

Таким образом, признание союзной помощи не означает передачи советской Победы иностранному государству.

Оно означает восстановление полной цепочки ресурсов.

Ошибочно спрашивать:

Кто победил — советская промышленность или американский ленд-лиз?

Советская промышленность и ленд-лиз не сражались друг против друга за историческое первенство.

Они соединялись в одной системе против общего врага.

По той же причине нельзя рассматривать советское использование иностранной техники как доказательство собственной слабости.

Любая рациональная воюющая держава принимает ресурсы союзников, если они увеличивают её силу.

Отказ от готовых грузовиков, самолётов или станков ради демонстрации полной материальной самостоятельности был бы не признаком достоинства, а стратегической безответственностью.

Государство обязано использовать всё, что сокращает продолжительность войны и уменьшает потери.

Советское руководство поступило именно так.

Оно не заменило внутреннее производство импортом.

Оно сочетало собственный массовый выпуск с запросами на те товары, которые были особенно дефицитны или требовали чрезмерного отвлечения внутренних мощностей.

Это было рациональное разделение задач.

Даже американский итоговый отчёт, заинтересованный в подчёркивании значения собственной программы, признавал, что советские заводы и внутренние ресурсы обеспечили подавляющую часть потребностей советских армий. В том же документе ленд-лизовские вооружения, промышленные материалы и оборудование назывались существенными составляющими достигнутых побед. Эти два положения были помещены рядом, поскольку не считались взаимоисключающими.

Именно такой подход необходим и историческому исследованию.

Можно признать первенствующую роль советской промышленности в вооружении Красной армии.

Можно одновременно признать, что без внешних ресурсов ей пришлось бы производить меньше оружия, сильнее сокращать гражданское потребление или вести наступления при более слабом транспортном и материальном обеспечении.

Вклады различались по масштабу, характеру и цене.

Но различие не означает несовместимости.

4. Советский солдат, советский танк и союзная логистика

Военная техника реализует свою ценность только внутри системы.

Изолированный танк не является танковой армией.

Даже лучший танк нуждается в экипаже, приказе, разведке, связи, боеприпасах, горючем, ремонте и взаимодействии с пехотой и артиллерией.

Именно поэтому спор о национальном происхождении одного изделия не раскрывает коалиционной природы его применения.

Советский Т-34 мог пройти длинную материальную цепочку.

Его производил советский завод.

К фронту он перевозился железной дорогой на советской или импортной платформе, за советским, американским либо иным локомотивом, включённым в систему НКПС.

Боеприпасы к нему изготавливались в СССР, но часть взрывчатых веществ, станочного инструмента или металлов могла иметь союзное происхождение.

Горючее в основном производилось советской нефтяной промышленностью, однако в топливном балансе присутствовали импортные нефтепродукты и компоненты.

На марше танк сопровождали грузовики, среди которых всё заметнее становились американские машины.

Приказ экипажу мог передаваться по сети, усиленной иностранным радио- и телефонным оборудованием.

Эта возможная цепочка не означает, что каждый советский танк обязательно содержал импортный металл, использовал зарубежное топливо и снабжался только американским автомобилем.

Такое утверждение было бы недоказуемым.

Речь идёт о структуре общей системы, в которой отечественные и импортные ресурсы смешивались, перераспределялись и переставали прослеживаться до каждого отдельного изделия.

Советский танк оставался советским по конструкции, производству, принадлежности и боевому применению.

Союзная логистика оставалась союзным вкладом в его способность действовать.

То же относится к солдату.

Американская обувь не превращала советского пехотинца в американского военнослужащего.

Британская шерсть не меняла государственную принадлежность его шинели.

Иностранные консервы не создавали его мужество.

Но обувь позволяла пройти марш, одежда защищала от холода, продовольствие поддерживало физическую силу, а медикамент мог сохранить жизнь после ранения.

Материальная поддержка не заменяет человека.

Она уменьшает количество препятствий, которые человек вынужден преодолевать собственным телом.

Особенно ясно это проявлялось в наступательной войне.

При недостатке грузовиков пехота могла продолжать двигаться пешком.

Но она сильнее уставала и отставала от подвижных соединений.

Боеприпасы можно было доставлять меньшим числом машин.

Но батарея дольше ожидала снаряды.

Раненого можно было перевозить на обычной повозке.

Но он позднее попадал к хирургу.

Материальный недостаток не всегда немедленно останавливает армию.

Часто он заменяется временем, физическим истощением и человеческими потерями.

Поэтому советский солдат и союзная логистика не являются конкурирующими объяснениями Победы.

Логистика существовала для того, чтобы советский солдат мог полнее реализовать собственные боевые качества.

Она не совершала подвиг вместо него.

Она помогала ему не оплачивать каждую недостающую машину дополнительной кровью.

5. Коалиционный характер современной войны

Вторая мировая война была слишком велика для полной материальной самодостаточности любого отдельного участника.

Даже Соединённые Штаты, обладавшие крупнейшей промышленной базой, пользовались ресурсами, территориями, аэродромами, портами и услугами союзников.

Американские войска размещались в Великобритании, использовали британскую инфраструктуру и получали значительные объёмы товаров и услуг по обратному ленд-лизу. Великобритания зависела от американского производства, но одновременно предоставляла флот, базы, разведывательную систему, собственную промышленность и военные силы. Советский Союз получал материальные ресурсы, но связывал и уничтожал основные силы германской сухопутной армии.

Коалиция не представляла собой благотворительный союз, в котором одна страна бескорыстно содержала другую.

Каждый участник действовал прежде всего в собственных интересах.

Соединённым Штатам было выгодно, чтобы германская армия несла потери на Востоке.

Великобритании было жизненно необходимо продолжение советского сопротивления после 1941 года.

Советский Союз был заинтересован в поставках и открытии новых фронтов.

Совпадение интересов не обесценивает взаимную помощь.

Напротив, оно является нормальной основой устойчивого военного союза.

Американские отчёты прямо объясняли ленд-лиз как механизм использования объединённых ресурсов там, где они могли нанести противнику наибольший ущерб и ускорить общую победу. Это была официальная формула государства-поставщика, содержавшая элемент политического самооправдания, но она точно передавала общий принцип коалиционного снабжения.

Такое распределение не означало равенства вкладов по каждой категории.

Советский Союз не мог предоставить Соединённым Штатам сопоставимый поток грузовиков или станков.

Соединённые Штаты не могли заменить советскую многомиллионную армию на фронте от Баренцева до Чёрного моря.

Великобритания не могла дать СССР сотни дивизий, но могла вести войну на море, охранять конвои, сражаться в воздухе, предоставлять технику и поддерживать иные театры.

Коалиция работала именно потому, что её участники вносили разные, а не одинаковые ресурсы.

Официально зарегистрированный советский обратный ленд-лиз Соединённым Штатам был невелик. Американский отчёт объяснял это прежде всего отсутствием крупных американских контингентов на территории СССР: не было многочисленных войск, которым советская сторона могла бы предоставлять жильё, питание, транспорт и инфраструктуру, как это делала Великобритания для американских сил.

Но материальная взаимность не исчерпывалась обратными поставками.

Главным советским вкладом в общую стратегию был разгром германских армий на Востоке.

Каждый уничтоженный советскими войсками танк противника не мог появиться во Франции.

Каждая германская авиационная часть, действовавшая на Восточном фронте, не участвовала в защите рейха или борьбе с западными союзниками.

Каждый месяц советского сопротивления уменьшал возможности Германии на других направлениях.

Поэтому союзный обмен нельзя измерять только тоннажем пересекавших океан грузов.

Советский Союз предоставлял коалиции не столько товары, сколько огромный военный результат.

США и Британское содружество, в свою очередь, предоставляли СССР часть промышленного и транспортного ресурса, который позволял этот результат увеличивать.

Современная индустриальная война была коалиционной не только потому, что несколько армий одновременно сражались с одним противником.

Она была коалиционной потому, что ресурсы разных государств включались в общую стратегическую систему.

6. Ленд-лиз как разделение военного труда

Национальная экономика военного времени всегда сталкивается с вопросом специализации.

Невозможно одинаково быстро производить максимальное количество танков, грузовиков, локомотивов, самолётов, тракторов, станков, одежды и продовольствия.

Каждая отрасль требует металла, энергии, оборудования, транспорта и рабочей силы.

Поэтому государство выбирает приоритеты.

Советский Союз сделал ставку на массовое производство основных видов сухопутного вооружения.

Это соответствовало характеру войны, которую он вёл.

Красной армии требовались десятки тысяч танков, огромное количество артиллерии, миномётов, стрелкового оружия, самолётов непосредственной поддержки и боеприпасов.

Советская промышленность упрощала конструкции, сокращала номенклатуру, совершенствовала серийные процессы и сосредоточивала заводы на массовом выпуске.

Соединённые Штаты обладали иным набором преимуществ.

Их промышленность могла производить огромные количества автомобилей, локомотивов, судов, электротехнического оборудования, станков, нефтепродуктов и продовольствия, одновременно снабжая собственные вооружённые силы и других союзников.

Великобритания имела развитые авиационную, радиотехническую, судостроительную и военную промышленность, морские коммуникации и опыт организации международных поставок.

Канада располагала крупными сырьевыми и промышленными возможностями и участвовала в выпуске танков, автомобилей, продовольствия и других товаров.

Распределение не было заранее создано как идеальный международный план.

Оно формировалось постепенно, через переговоры, конфликты заявок, производственные ограничения и изменение фронтовой обстановки.

Но к 1943–1944 годам возникла достаточно ясная структура.

СССР концентрировался на массовом производстве основного вооружения и содержании гигантской сухопутной армии.

Союзники всё активнее закрывали категории, в которых советское производство было недостаточным, временно сокращённым либо менее экономичным по сравнению с иностранным.

Это было не проявлением подчинённости, а рациональным использованием совокупных возможностей коалиции.

Если американский завод мог произвести грузовик быстрее и дешевле, чем советское предприятие, уже занятое танковыми двигателями, было разумно изготовить автомобиль в США.

Если советский завод мог выпускать Т-34 в огромной серии, не имело смысла требовать от него одновременно производить локомотивы, тракторы и весь спектр промышленного оборудования.

Каждый участник выполнял ту часть общей задачи, для которой имел наиболее подходящие мощности.

Именно поэтому ленд-лиз высвобождал советские ресурсы даже в тех случаях, когда поставленный товар не был критически незаменим.

СССР теоретически мог произвести больше грузовиков.

Но тогда потребовалось бы сократить другие программы.

Он мог восстановить массовое локомотивостроение.

Но тяжёлое машиностроение пришлось бы вернуть от военных заказов к железнодорожной продукции.

Он мог расширить производство станков.

Но строительство новых мощностей потребовало бы времени, металла и специалистов.

Импорт позволял не делать часть этих выборов.

Разделение труда действовало в обе стороны.

Пока американский рабочий собирал грузовик для СССР, советский танковый завод производил машину, которая уничтожала общего противника.

Пока британский флот сопровождал арктический конвой, советская армия связывала германские дивизии, которые иначе могли быть направлены против Великобритании или готовившихся англо-американских сил.

Пока американская промышленность изготовляла станки и генераторы, советские заводы превращали их производительность в оружие Восточного фронта.

Ни один участник не действовал вместо другого.

Каждый увеличивал отдачу ресурсов партнёра.

7. Синергия советской армии и союзной промышленности

Слово «синергия» означает, что результат соединённых элементов превосходит простую сумму их изолированных возможностей.

Ленд-лиз особенно важен именно в этом смысле.

Советский танк и американский грузовик были не двумя независимыми единицами статистики.

Грузовик подвозил танку горючее и боеприпасы.

Благодаря этому танк совершал больше маршей, дольше участвовал в операции и реже останавливался в ожидании снабжения.

Вместе они создавали больший результат, чем каждый ресурс по отдельности.

То же происходило в промышленности.

Станок не являлся оружием.

Но он мог увеличить выпуск деталей на советском предприятии.

Если один специализированный станок устранял ограничение производственной линии, его эффект выражался не стоимостью самого оборудования, а всей дополнительной продукцией, которую завод выпускал благодаря устранению узкого места.

Импортный металл также не действовал изолированно.

Он соединялся с советской энергией, советским трудом, отечественным сырьём и производственной организацией.

Готовое изделие могло состоять преимущественно из советских ресурсов, но небольшая импортная добавка позволяла получить требуемые свойства или увеличить объём выпуска.

В этом заключалась первая форма синергии — устранение критического ограничения.

Система определяется не только суммой всех ресурсов, но и наиболее дефицитным звеном.

Тысяча готовых корпусов не превращается в тысячу двигателей, если отсутствует необходимое оборудование для обработки одной детали.

Танковая армия не продолжает движение, если горючее находится на далёкой станции и нет автомобилей для его подвоза.

Самолёты не создают воздушную активность, если не хватает высококачественного топлива, аэродромной техники или радиосвязи.

Небольшой по стоимости ресурс может определять использование значительно более дорогой системы.

Вторая форма синергии — высвобождение производственных возможностей.

Получая грузовики, локомотивы, станки или продовольствие, Советский Союз не просто увеличивал материальный баланс на соответствующее количество товара.

Он получал возможность не производить полную замену этого товара внутри страны.

Высвобождённые металл, энергия, оборудование и труд направлялись на другие задачи.

Американский грузовик имел поэтому двойной эффект:

он непосредственно перевозил груз;

он уменьшал необходимость производить аналогичную машину на советском заводе.

Третья форма — сжатие времени.

Советский Союз мог построить дополнительный завод, освоить новый станок, расширить нефтепереработку или восстановить локомотивное производство.

Но это требовало месяцев и лет.

Война не ожидала завершения капитального строительства.

Готовое иностранное изделие закрывало дефицит раньше, чем внутренняя экономика успевала создать полную замену.

Преимущество состояло не только в количестве, но и в сроке получения ресурса.

Четвёртая форма — увеличение устойчивости.

Если армия зависит от одного источника снабжения, потеря предприятия, месторождения или маршрута создаёт кризис.

Несколько источников делают систему менее уязвимой.

Советское топливо дополнялось импортными нефтепродуктами и компонентами.

Внутренний транспорт — союзными автомобилями.

Советские станки — иностранным оборудованием.

Разные маршруты доставки частично страховали друг друга: кризис арктических конвоев мог смягчаться развитием Персидского и Тихоокеанского путей.

Наконец, существовала организационная синергия.

Иностранная машина не приносила полной пользы сразу после выгрузки.

Её требовалось принять, собрать, испытать, изучить, снабдить деталями и включить в штат.

Советская система не была пассивным получателем.

Она перерабатывала иностранные ресурсы и приспосабливала их к своим требованиям.

Самолёты переоборудовались.

Танки распределялись по однородным частям.

Грузовые шасси использовались под реактивные установки и специальное оборудование.

Станки включались в советские технологические процессы.

Продовольствие перераспределялось через государственные фонды.

Именно советская организационная работа превращала импортный товар в военную силу.

Поэтому конечный результат нельзя приписать только изготовителю или только пользователю.

Он возникал в месте их соединения.

8. Почему Победа была одновременно советской и союзной

Победа была советской прежде всего потому, что Советский Союз стал главным субъектом борьбы на Восточном фронте.

Советские вооружённые силы сражались с основной массой германских сухопутных войск на огромном пространстве.

Советский народ понёс колоссальные военные и гражданские потери.

Советские предприятия произвели подавляющее большинство оружия Красной армии.

Советские командиры планировали операции.

Советские солдаты освобождали города, форсировали реки, прорывали оборону и дошли до Берлина.

Никакое признание союзной помощи не может отменить эти факты.

Но Победа была и союзной.

Германия потерпела поражение не в отдельной советско-германской войне, а во Второй мировой войне, которую вела против коалиции государств.

Великобритания продолжила сопротивление после разгрома Франции и не позволила Германии завершить войну на Западе.

Соединённые Штаты превратили свою промышленность в крупнейший арсенал коалиции и одновременно создали собственные огромные вооружённые силы.

Западные союзники вели борьбу на море и в воздухе, в Северной Африке, Италии и Западной Европе.

Союзная авиация и флот заставляли Германию расходовать ресурсы вне Восточного фронта.

Ленд-лиз позволял направлять часть материальной мощи США, Великобритании и Канады туда, где её использовала Красная армия.

Следовательно, термин «советская Победа» и термин «союзная Победа» относятся к разным уровням исторической реальности.

Советская Победа — это результат борьбы СССР против Германии и её союзников, освобождение территории страны, разгром Вермахта на Востоке и взятие Берлина.

Союзная Победа — это общий разгром государств оси силами антигитлеровской коалиции.

Первое входит во второе, но не растворяется в нём.

Советский вклад не становится менее самостоятельным из-за коалиционного характера войны.

Коалиционный результат не становится фиктивным из-за того, что вклады участников были неодинаковыми.

Нельзя делить Победу на равные национальные доли.

СССР, США, Великобритания, Китай, Канада, Франция, Польша и другие участники не внесли одинаковый вклад и не понесли одинаковые жертвы.

Но из неравенства вкладов не следует, что общий результат принадлежит только одному государству.

Победа не является пирогом, от которого признание чужой части уменьшает собственную.

Советский солдат не теряет своего подвига, когда историк упоминает американского рабочего или британского моряка.

Американский грузовик не перестаёт быть вкладом США, когда им управляет советский водитель.

Британский танк не исчезает из истории, потому что его экипаж сражается под советским флагом.

Советский Т-34 не становится иностранной машиной из-за импортного станка или взрывчатого вещества.

Каждый ресурс сохраняет своё происхождение, но входит в общий результат.

Именно поэтому исторически зрелая формула должна избегать двух крайностей.

Первая крайность звучит так:

Советский Союз победил совершенно один, а помощь союзников была почти незаметна.

Она игнорирует масштаб поставок, значение транспорта, сырья, продовольствия, оборудования и самого факта коалиционной войны.

Вторая крайность утверждает:

Советская Победа была произведена американской промышленностью, а СССР предоставил главным образом человеческую массу.

Она отрицает огромный внутренний военный выпуск, промышленную организацию, оперативное искусство и самостоятельную способность советского общества вести войну.

Между этими крайностями находится не компромиссная половина правды, а более сложная полная правда.

Советский Союз создал основу своей военной мощи.

Союзники эту мощь существенно усилили.

Красная армия уничтожала противника.

Союзная промышленность предоставляла ей часть ресурсов, увеличивавших мобильность, производство, снабжение и устойчивость.

Западные армии и флоты одновременно вели собственную войну и отвлекали на себя силы Германии.

Все эти процессы соединялись в одном результате.

Заключение главы 27. Усилитель силы, созданной Советским Союзом

Ленд-лиз не был заменой советской армии.

Он не заменил советскую промышленность.

Он не заменил Т-34, Ил-2, советскую артиллерию, железнодорожников, рабочих, крестьян и солдат.

Советский Союз произвёл около 98,3 тысячи танков и САУ, более ста тысяч боевых самолётов, свыше полумиллиона орудий и миномётов и почти двадцать миллионов единиц стрелкового оружия за рассматриваемый период войны. Именно эта масса вооружения составляла основу Красной армии.

Советская экономика создала её посредством предельной мобилизации.

В 1942 году общий промышленный выпуск упал до 77 процентов довоенного уровня, производство предметов потребления — до 41 процента, а около 70 процентов проката чёрных металлов направлялось непосредственно на военные нужды.

Эти цифры показывают одновременно силу и предел советской системы.

Она смогла производить огромное количество оружия.

Но для этого сократила выпуск транспорта, оборудования, гражданской продукции и многих средств нормального воспроизводства хозяйства.

Именно в эти сокращённые и дефицитные сектора входил ленд-лиз.

Соединённые Штаты отправили СССР более 14 тысяч самолётов, тысячи танков и бронемашин, сотни тысяч автомобилей, сотни тысяч тонн взрывчатых веществ, миллионы тонн металлов, станки, генераторы и нефтеперерабатывающее оборудование.

Великобритания и Канада добавили танки, самолёты, транспортёры, оборудование, корабли, сырьё, продовольствие и медицинское имущество. Часть американской техники проходила через британские обязательства, поэтому национальные показатели требуют осторожного сопоставления и не могут механически складываться.

Но значение помощи состояло не только в добавлении готовых машин.

Ленд-лиз усиливал советскую мощь четырьмя основными способами.

Он непосредственно увеличивал количество техники и ресурсов.

Он закрывал узкие места, ограничивавшие работу более крупной системы.

Он высвобождал советские мощности для производства основных вооружений.

Он ускорял получение товаров, внутреннее создание которых потребовало бы времени, которого у воюющей страны не было.

Главная причинная связь выглядела следующим образом:

советская промышленность создаёт основную массу оружия → союзники поставляют дефицитные машины, материалы и оборудование → советская система принимает и перерабатывает их → увеличиваются производство, мобильность и устойчивость Красной армии → советские войска полнее реализуют свою ударную мощь.

В этой цепи нельзя удалить ни советскую, ни союзную составляющую без изменения результата.

Без советской промышленности иностранные станки и металлы не превратились бы в советское оружие.

Без советской армии американские грузовики не разгромили бы Вермахт.

Без советского солдата союзное продовольствие не становилось бы боевой силой.

Но без поставок СССР имел бы меньше транспорта, сырья, топлива, связи, продовольствия и производственного оборудования.

Ему пришлось бы компенсировать дефицит сокращением других программ, замедлением операций и дополнительным человеческим напряжением.

Поэтому наиболее точное определение ленд-лиза — усилитель советской военной мощи.

Не источник всей силы.

Не малозначительная добавка.

Не замена национального труда.

Не иностранная Победа, одержанная советскими руками.

Это механизм, позволивший соединить советскую способность массово производить оружие и вести крупнейшую сухопутную войну с промышленными ресурсами других государств антигитлеровской коалиции.

Победа была советской по главному субъекту борьбы на Восточном фронте.

Она была народной по источнику труда, мужества и жертвы.

Она была союзной по мировой стратегической архитектуре, объединённым ресурсам и одновременной борьбе на нескольких театрах.

Эти определения не следует сталкивать между собой.

Советский народ не нуждается в том, чтобы ради защиты его подвига исчезли американские автомобили, британские самолёты, канадские танки, союзные конвои и импортные станки.

Его подвиг заключается не в мифической материальной изоляции.

Он заключается в том, что после катастрофы 1941 года советские люди восстановили промышленность, создали новую армию, приняли огромный внешний поток ресурсов, встроили его в собственную систему и превратили совокупную мощь коалиции в разгром противника на Востоке.

Именно поэтому Победу нельзя честно назвать ни исключительно самодостаточной советской, ни произведённой за океаном.

Она была результатом соединения.

Советский Союз создал главную ударную силу Восточного фронта. Союзники увеличили её материальные возможности. Красная армия превратила это соединение в военную Победу.

****

Часть V. Ответственность, память и историческая правда

Глава 28. Кто отвечал за катастрофу 1941 года

Ответственность Сталина — Ответственность высшего военного командования — Ответственность командования фронтов и армий — Системные причины поражения — Где заканчивается ошибка и начинается халатность — Цена запрета на самостоятельное решение — Можно ли говорить о преступной ответственности — Историческая, политическая, нравственная и юридическая оценка

Катастрофа 1941 года требует не только военного объяснения, но и ответа на вопрос об ответственности.

Кто отвечал за то, что огромная Красная армия, располагавшая миллионами военнослужащих, десятками тысяч танков, самолётов и артиллерийских систем, в течение нескольких месяцев потеряла значительную часть довоенной группировки, вооружения, складов, транспортных средств и территории?

Кто отвечал за окружения под Белостоком и Минском, Смоленском, Уманью, Киевом, Вязьмой и Брянском?

Кто отвечал за то, что войска не успели своевременно занять подготовленные позиции, аэродромы оказались под ударами, штабы потеряли связь, склады попали к противнику, а командиры на местах ожидали разрешений в обстановке, когда счёт шёл уже не на дни, а на часы?

Ответ нельзя свести ни к одному имени, ни к безличной формуле о «сложившихся обстоятельствах».

Германия обладала мощной, опытной и уже победившей несколько европейских армий военной машиной. Вермахт имел инициативу первого удара, опыт взаимодействия танков, авиации и моторизованной пехоты, отработанную систему управления и возможность сосредоточить основные силы на заранее избранных направлениях.

Но сила противника не отменяет ответственности советского руководства за состояние собственной армии.

Напротив, чем опаснее был противник, тем выше становилась обязанность политического и военного командования своевременно подготовить страну к отражению нападения.

Необходимо сразу провести главное различие.

Ответственность за развязывание войны, нападение на СССР, массовое уничтожение людей и оккупационный террор полностью лежит на руководстве нацистской Германии и её союзниках.

Советское руководство не несёт ответственности за решение Гитлера начать агрессию.

Но оно несёт ответственность за то, в каком состоянии Советский Союз встретил эту агрессию, какие решения были приняты до нападения, насколько своевременно войска приводились в готовность и какой ценой пришлось исправлять первоначальные ошибки.

Нельзя возлагать на жертву вину за совершённое против неё преступление.

Но государственный руководитель отвечает за готовность защищать общество от заранее распознаваемой угрозы.

Эти две ответственности различны и не должны смешиваться.

Гитлер и нацистское руководство отвечали за войну.

Сталин и советская военно-политическая система — за то, почему первый удар приобрёл для СССР столь катастрофические последствия.

Ответственность внутри Советского Союза также была неодинаковой.

Она распределялась по уровням власти, но распределялась неравномерно.

Командир дивизии отвечал за состояние своего соединения.

Командующий армией — за развёртывание и управление армейской группировкой.

Командующий фронтом — за оперативное построение войск, связь и выполнение планов прикрытия.

Генеральный штаб и Наркомат обороны — за стратегическое планирование, мобилизационные решения, подготовку округов и своевременность директив.

Сталин — за всю политическую и военно-стратегическую систему, которой он обладал возможностью управлять практически без институциональных ограничений.

Чем выше власть, тем шире круг информации, больше возможностей вмешательства и тяжелее ответственность.

Поэтому нельзя поставить в один ряд Сталина, начальника Генерального штаба, командующего фронтом и командира полка.

Они могли совершать ошибки одновременно, но отвечали за разные масштабы решений.

1. Ответственность Сталина

Иосиф Сталин не был сторонним наблюдателем, которому военные представили готовую систему, а он лишь формально её утвердил.

К 1941 году он являлся фактическим руководителем государства, определял внешнеполитический курс, контролировал кадровую политику, оборонную промышленность, органы безопасности и важнейшие военные решения.

Его власть превосходила полномочия любого формального государственного поста.

Нарком обороны, начальник Генерального штаба, руководители разведки, командующие округами и наркомы промышленности действовали в системе, где окончательная политическая санкция по ключевым вопросам исходила от Сталина.

Именно поэтому высшая ответственность за готовность страны к войне лежит на нём.

Это не означает, что Сталин лично составлял каждый оперативный план, определял дислокацию каждого полка или отвечал за каждую неисправную радиостанцию.

Высшая ответственность действует иначе.

Руководитель отвечает за созданную им систему принятия решений, подбор высшего командования, правила прохождения информации, допустимую степень самостоятельности подчинённых и своевременность политической реакции на угрозу.

К июню 1941 года советское руководство располагало множеством сообщений о подготовке германского нападения.

Они различались по точности. В них назывались разные сроки, направления и политические условия. Часть сведений поступала от источников, которым можно было не полностью доверять. Германская дезинформация и британская заинтересованность в советско-германском столкновении объективно осложняли оценку.

Поэтому утверждение, будто на столе Сталина лежал один совершенно достоверный документ с точным планом нападения, а он просто отказался его прочитать, упрощает реальность.

Но столь же неверно представление, будто убедительной совокупности предупреждений не существовало.

Документальные коллекции содержат целый ряд разведывательных сообщений о сосредоточении германских войск и подготовке войны. В частности, 12 июня 1941 года Сталину, Молотову и Берии было направлено сообщение, основанное на агентурных данных о принятом германском решении напасть на Советский Союз. Сохранился и составленный после начала войны перечень многочисленных донесений военной разведки за январь — июнь 1941 года о подготовке Германии к войне.

Ни одно отдельное донесение не должно рассматриваться изолированно.

Политическое руководство обязано было оценивать не только точную дату, но и общую картину:

концентрацию германских дивизий у границы;
усиление авиационных группировок;
переброску штабов и тыловых частей;
разведывательные полёты;
деятельность германской агентуры;
характер германского военного планирования;
исчезновение возможности объяснять сосредоточение одними переговорами или давлением.

К середине июня вопрос состоял уже не только в том, нападёт ли Германия именно 22 июня.

Вопрос заключался в том, допустимо ли сохранять приграничные войска в таком состоянии, при котором ошибка в политическом прогнозе могла привести к уничтожению целых армий.

Именно здесь проявилась главная ошибка Сталина.

Он стремился не дать Германии повода представить СССР агрессором и надеялся отсрочить столкновение. Сама по себе попытка выиграть время была рациональна: Советскому Союзу действительно требовались дополнительные месяцы для производства новой техники, обучения личного состава и завершения развёртывания.

Но выигрыш времени имеет смысл только до тех пор, пока политика отсрочки не снижает способность встретить войну в любой момент.

Подготовка к отражению удара не тождественна подготовке собственного нападения.

Можно скрытно рассредоточить авиацию.

Можно вывести части из постоянных лагерей.

Можно усилить связь.

Можно занять полевые районы, привести расчёты ПВО в готовность, заминировать определённые участки и увеличить боекомплект, не начиная боевых действий и не переходя границу.

Советское руководство оказалось между двумя задачами — не спровоцировать Германию и не допустить внезапного разгрома, — но фактически подчинило вторую первой.

Особенно показательно сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года, публично объявившее слухи о намерении Германии нарушить пакт и напасть на СССР лишёнными оснований. Такой текст мог преследовать дипломатическую цель: проверить реакцию Берлина и продемонстрировать отсутствие советских агрессивных намерений. Но внутри жёстко централизованной системы он неизбежно воспринимался и как политический сигнал о том, что высшее руководство не желает действий, способных быть истолкованными как подготовка к немедленной войне.

Наконец, вечером 21 июня была направлена директива о приведении войск приграничных округов в боевую готовность.

Но эта директива появилась слишком поздно.

Она одновременно предупреждала о возможном внезапном нападении 22–23 июня, требовала готовности встретить удар и предписывала не поддаваться на провокационные действия, способные вызвать осложнения. Само содержание документа отражало неуверенность верховного руководства: угроза уже признавалась непосредственной, но приказ продолжал исходить из опасения, что война может начаться как провокация, которую ещё возможно локализовать политически.

Даже идеально сформулированная директива, отправленная за несколько часов до нападения, не могла исправить месяцы незавершённой подготовки.

Нельзя за ночь полноценно рассредоточить авиацию, выдвинуть дивизии, открыть заминированные участки, раздать боеприпасы, вывести штабы, проверить связь и привести в движение тыловые органы.

Военная готовность — не положение переключателя.

Она создаётся заранее.

Высшая ответственность Сталина состоит поэтому не в том, что он не угадал календарную дату.

Политический руководитель не обязан быть пророком.

Она состоит в том, что при накопившейся совокупности признаков он не разрешил своевременно провести достаточные защитные мероприятия, а созданная им система делала такие мероприятия без его личной санкции политически опасными для исполнителей.

К этому добавляется кадровая ответственность.

Репрессии 1937–1938 годов были не единственной причиной поражений, но они серьёзно нарушили преемственность командования, ускорили выдвижение недостаточно подготовленных людей и создали атмосферу, в которой ошибка могла быть объявлена политическим преступлением.

Статистический сборник о Красной армии указывает, что в 1937–1941 годах были уволены и репрессированы десятки тысяч представителей командного состава; особенно тяжёлой была сменяемость на высших и средних ступенях. Одновременно быстрое расширение армии привело к тому, что многие командиры оказались на должностях, превышавших их опыт и уровень подготовки.

Точные числа репрессированных остаются предметом методологических споров: в документах смешиваются арестованные, уволенные по политическим основаниям, восстановленные, умершие, больные и отстранённые по служебным причинам. Справка Наркомата обороны 1940 года сама признавала наличие большого числа несправедливых увольнений и сообщала о восстановлении более одиннадцати тысяч человек.

Поэтому неверно говорить, что Сталин «физически уничтожил весь командный состав».

Но нельзя отрицать и разрушительное воздействие политики террора.

Её результат измерялся не только количеством расстрелянных или уволенных.

Она меняла поведение оставшихся.

Командир должен был думать не только о военной целесообразности, но и о том, как его действие будет истолковано политически.

В такой системе осторожность могла быть безопаснее инициативы, а точное исполнение ошибочного приказа — безопаснее самостоятельного решения, спасавшего часть, но нарушавшего волю вышестоящего начальства.

Именно эту систему создавало высшее политическое руководство.

2. Ответственность высшего военного командования

Признание высшей ответственности Сталина не освобождает от ответственности Наркомат обороны, Генеральный штаб и высших военных руководителей.

Тимошенко, Жуков, Мерецков, Ватутин, командующие родами войск и руководители центральных управлений были профессиональными военными.

Их обязанность состояла не только в исполнении политической воли, но и в том, чтобы предупреждать руководство о военных последствиях решений, разрабатывать реалистические планы, добиваться готовности округов и контролировать исполнение.

Высшее командование понимало масштаб германской угрозы значительно лучше, чем многие гражданские руководители.

Оно располагало разведывательными сводками, данными о сосредоточении дивизий, информацией о состоянии войск и результатами штабных игр.

Следовательно, его ответственность нельзя свести к формуле:

Сталин запретил, а генералы ничего не могли сделать.

Они действительно действовали в условиях ограниченной самостоятельности.

Но они занимали должности, предполагающие профессиональное возражение, подготовку альтернативных решений и проверку реальной готовности армии.

Основная проблема высшего командования состояла в разрыве между грандиозным масштабом планов и реальными возможностями войск.

Красная армия быстро расширялась.

Создавались десятки новых дивизий и механизированных корпусов.

Перевооружение происходило одновременно с организационной перестройкой.

Новые танки и самолёты поступали в части, которые ещё не располагали достаточным количеством подготовленных экипажей, механиков, средств связи, тягачей и ремонтного оборудования.

Мобилизационные и оперативные планы неоднократно перерабатывались.

Статистический сборник указывает, что с мая 1940-го по июнь 1941 года планы кардинально изменялись четыре раза, тогда как полноценная отработка одного варианта требовала значительно большего времени. Общего завершённого плана прикрытия границы фактически не сложилось; окружные документы поступали в Генеральный штаб вплоть до 20 июня, а реальное развёртывание изначально не обеспечивалось требуемым количеством транспорта и специалистов.

Это уже не только политическая, но и профессиональная военная проблема.

Если план предполагает прибытие сотен тысяч автомобилей, значительная часть которых технически непригодна, он не является полностью реалистичным.

Если механизированный корпус существует по штату, но не имеет достаточного количества тягачей, автоцистерн, ремонтных средств и подготовленных командиров, его бумажная численность создаёт ложное представление о боевой мощи.

Если план прикрытия чрезмерно сложен, засекречен от собственных исполнителей и не отработан на местности, он не может быть быстро приведён в действие.

Высшее военное руководство отвечает и за стратегическое развёртывание.

Основные силы западных округов находились в процессе перехода от мирной дислокации к боевой.

Часть соединений размещалась близко к границе, но не занимала законченных оборонительных позиций.

Другие соединения двигались к районам сосредоточения.

Третьи находились в лагерях или на полигонах.

Тыловые органы и склады не соответствовали будущему фронтовому построению.

Такое промежуточное состояние было особенно опасным: войска уже выдвигались в угрожаемый район, но ещё не образовали устойчивой оборонительной системы.

Германский удар пришёлся именно на момент организационной незавершённости.

Разумеется, Генеральный штаб не мог свободно объявить всеобщую мобилизацию или начать открытое стратегическое развёртывание без политического решения.

Но он отвечал за то, чтобы доступные меры выполнялись максимально полно.

Вопрос заключается не только в том, предлагал ли Жуков привести войска в готовность, а в том, были ли заранее подготовлены короткие, ясные и практически выполнимые алгоритмы действий для каждого округа и армии.

В ночь на 22 июня директива проходила через многоступенчатую систему связи.

Её требовалось расшифровать, передать армиям, затем корпусам и дивизиям.

Часть соединений получила распоряжение уже после начала ударов.

Это показывает не только политическое опоздание, но и недостаточную устойчивость военного управления.

Высшее командование несёт ответственность и за господствовавшие представления о характере начала войны.

Советская теория не отрицала возможность внезапного нападения.

Но практические планы нередко предполагали, что первые приграничные бои дадут время для мобилизации и развёртывания главных сил, а ответные контрудары позволят перенести боевые действия на территорию противника.

Реальный германский удар сразу нарушил управление, прорвал фронт, вывел из строя авиацию и окружил крупные группировки.

Армия оказалась вынуждена выполнять наступательные директивы в условиях, когда связь уже была потеряна, фланги открыты, а противник находился значительно глубже, чем предполагали планы.

Следовательно, высшее командование отвечало не только за отдельные приказы 22 июня, но и за качество всей предвоенной модели войны.

При этом ответственность военных неравна ответственности политического руководителя.

Они работали в системе, где стратегическая инициатива была ограничена и где открытое несогласие со Сталиным могло иметь тяжёлые последствия.

Но профессиональная зависимость не означает полного отсутствия профессиональной ответственности.

Военный руководитель, принимающий должность, принимает и обязанность добиваться исполнимых решений.

3. Ответственность командования фронтов и армий

Катастрофа произошла не одинаково на всех участках границы.

Западный фронт был разгромлен быстрее и глубже, чем ряд других объединений.

Часть соединений оказалась почти сразу парализована.

Другие, находившиеся в сходной политической и стратегической системе, сумели организовать сопротивление лучше, сохранить управление или своевременнее вывести часть сил из-под удара.

Эта неравномерность показывает, что решения командования фронтов, армий, корпусов и дивизий имели реальное значение.

Нельзя объяснить каждый провал исключительно Москвой.

Командующий округом отвечал за:

подготовку планов прикрытия;
проверку боевой готовности;
размещение штабов;
организацию связи;
состояние аэродромов;
рассредоточение техники;
наличие боеприпасов;
взаимодействие армий;
создание запасных пунктов управления.

Даже при ограничениях сверху существовала разница между командованием, которое максимально использовало разрешённые меры, и командованием, которое полагалось на бумажные доклады.

Особенно тяжёлые последствия имели ошибки Западного особого военного округа, преобразованного после нападения в Западный фронт.

Германская группа армий «Центр» нанесла здесь главный удар.

Северная и южная танковые группировки охватили Белостокский выступ, прорвались к Минску и создали гигантское окружение.

Но сила германского удара не исключает вопросов к советскому командованию.

Почему основные силы оказались в уязвимой конфигурации выступа?

Почему управление армиями было так быстро нарушено?

Почему не были своевременно созданы устойчивые запасные линии связи?

Почему контрудары механизированных корпусов проводились разрозненно, без достаточной разведки, топлива и взаимодействия?

Почему командование фронта столь долго не обладало достоверным представлением о масштабах прорыва?

Статистика первых недель показывает исключительную тяжесть разгрома.

К 10 июля Западный фронт потерял сотни тысяч человек и почти весь первоначальный танковый парк; десятки дивизий были уничтожены или лишились большей части личного состава и техники. Приграничные соединения, не успевшие занять оборону, потеряли штабы, склады, транспорт и управление уже в первые часы и дни.

Такие результаты нельзя объяснить одной ошибкой Павлова.

Фронт представлял собой огромную систему.

Но нельзя отрицать и его командной ответственности.

Командующий несёт ответственность не только за то, что сам приказал, но и за то, насколько штаб способен управлять подчинёнными армиями в кризисе.

После разгрома руководство избрало Павлова и нескольких его ближайших подчинённых объектами показательного наказания.

Сохранились документы о допросе бывшего командующего, приговоре Военной коллегии Верховного суда и последующем приказе Сталина, объявлявшем приговор войскам. Все эти документы были оформлены уже в июле 1941 года, когда фронт продолжал отступление.

Сам факт реальных ошибок Павлова не делает тот процесс исчерпывающим установлением причин катастрофы.

Наказание нескольких генералов позволяло высшему руководству представить поражение главным образом как результат трусости, растерянности или преступного бездействия отдельных лиц.

Но Павлов не определял внешнюю политику СССР.

Не создавал систему репрессий.

Не утверждал общегосударственные мобилизационные планы.

Не запрещал всей армии проводить более раннее развёртывание.

Не контролировал работу всех разведывательных органов и наркоматов.

Поэтому перенос на него основной вины являлся не только юридическим, но и политическим упрощением.

Однако обратная реабилитирующая крайность тоже неверна.

Нельзя сделать Павлова совершенно безответственной жертвой обстоятельств.

Он занимал одну из важнейших командных должностей и отвечал за подготовку округа, который должен был принять вероятный главный удар.

Справедливый анализ должен одновременно признать:

первое: командование Западного фронта допустило серьёзные профессиональные ошибки;

второе: эти ошибки действовали внутри системы, созданной значительно выше фронтового уровня;

третье: расстрел командующих не был полноценным исследованием причин поражения и не мог заменить ответственности высшего руководства.

То же относится к другим фронтам и армиям.

На одном участке командир мог слишком поздно вывести войска из лагерей.

На другом — плохо организовать связь.

На третьем — продолжать выполнение устаревшего приказа, когда обстановка уже изменилась.

На четвёртом — потерять управление под ударом превосходящих сил, несмотря на добросовестные действия.

Нельзя присваивать всем неудачам одну нравственную характеристику.

Военное поражение может быть следствием ошибки, объективного превосходства противника, недостатка информации, физической невозможности исполнить приказ или утраты связи.

Ответственность должна устанавливаться индивидуально, а не по одному факту разгрома.

4. Системные причины поражения

Фраза «системные причины» иногда используется для растворения персональной ответственности.

Если виновата система, будто бы не виноват никто.

Но система не является природным явлением.

Она создаётся решениями людей, закрепляется институтами и воспроизводится кадровой политикой.

Системный анализ не отменяет персональную ответственность — он показывает, почему одни и те же ошибки возникали на разных уровнях.

К 1941 году Красная армия одновременно переживала несколько масштабных преобразований.

Она быстро увеличивалась численно.

Осваивала новую технику.

Создавала механизированные корпуса.

Меняла организацию авиации.

Строила укреплённые районы на новой границе.

Разрабатывала новые мобилизационные планы.

Перемещала соединения в западные округа.

Готовила командиров, многие из которых недавно получили повышение.

Каждый процесс сам по себе был сложен.

Их одновременное проведение создало армию огромной потенциальной мощи, но недостаточной организационной зрелости.

На бумаге существовали тысячи танков.

Но многие машины нуждались в ремонте.

Не хватало тягачей, автоцистерн, радиостанций, транспортёров, запасных частей и обученных механиков.

Дивизии существовали по штату, но не имели полного состава.

Штабы разрабатывали планы, которые не были доведены до исполнителей или проверены на учениях.

Система связи зависела от стационарных линий, быстро разрушавшихся авиацией и диверсионными группами.

Авиационные части имели большое количество самолётов, но были сосредоточены на ограниченном числе аэродромов, проходили перевооружение и не всегда располагали подготовленными экипажами для новых машин.

Даже человеческие ресурсы не устраняли проблему качества.

Статистические материалы показывают острый дефицит специалистов связи, ремонта и обслуживания техники, танкистов, зенитчиков и противотанковых артиллеристов. Формально многомиллионную армию можно было мобилизовать, но нельзя было мгновенно создать сотни тысяч технически подготовленных военнослужащих.

К этому добавлялась чрезмерная централизация.

Планы разрабатывались узким кругом лиц.

Нижестоящие штабы получали задачи, определённые на несколько ступеней выше без достаточного учёта местных условий.

Секретность ограничивала ознакомление командиров с документами, которые им предстояло выполнять.

Статистический сборник прямо отмечает громоздкость планов прикрытия, нереалистические сроки и отрицательное влияние недоверия к нижестоящим штабам.

В результате секретность, предназначенная для защиты планов от противника, начинала защищать их и от собственных исполнителей.

Командир не может быстро выполнить документ, с которым он заранее не работал.

Штаб не способен устойчиво управлять операцией, которую не отрабатывал на картах и местности.

Связист не создаёт резервную сеть по приказу, поступившему после разрушения основной.

Система была ориентирована на вертикальное прохождение команд.

Но современная манёвренная война требует сочетания единого замысла с инициативой нижестоящих командиров.

Если связь прерывается, командир должен действовать в интересах общей задачи, не ожидая новых указаний.

В Красной армии формально признавалась инициатива, но политическая практика делала её рискованной.

Командир, отступивший без приказа ради выхода из окружения, мог быть обвинён в трусости или панике.

Командир, открывший огонь до официального подтверждения войны, рисковал быть объявленным провокатором.

Командир, изменивший предписанный маршрут из-за изменившейся обстановки, должен был затем доказать, что его решение не являлось невыполнением приказа.

Так возникала система, в которой подчинённый нёс полную ответственность за результат, но не имел полной свободы использовать необходимые средства.

Это одно из наиболее опасных управленческих противоречий.

Системной причиной была и советская культура доклада.

В авторитарной и репрессивной вертикали отрицательная информация имеет тенденцию смягчаться по мере продвижения вверх.

Нижестоящий командир опасается признать неготовность.

Начальник штаба исправляет цифры до приемлемого вида.

Округ докладывает о выполнении, которое существует преимущественно на бумаге.

Высшее руководство получает картину, частично созданную его собственным требованием не показывать слабость.

Но и здесь нельзя полностью отделить центр от исполнителей.

Подчинённый, сознательно сообщающий ложные данные, отвечает за ложь.

Руководитель, создавший систему наказания за плохие новости, отвечает за то, что ложь становится организационно выгодной.

5. Где заканчивается ошибка и начинается халатность

Ни один руководитель не может гарантировать победу.

Военное решение всегда принимается в условиях неполной информации.

Противник скрывает намерения.

Разведданные противоречат друг другу.

Планы не выдерживают первого столкновения с реальностью.

Командир может принять разумное решение, которое приведёт к поражению.

Поэтому тяжёлые последствия сами по себе не доказывают халатности.

Необходимо различать несколько состояний.

Ошибка — это неверное решение, принятое добросовестно на основании доступной информации, когда существовали разумные основания выбрать именно этот вариант.

Профессиональная несостоятельность — неспособность выполнить обязанности, соответствующие занимаемой должности, вследствие недостатка знаний, опыта или управленческих качеств.

Халатность — пренебрежение обязанностью проявить необходимую внимательность и принять доступные меры против предсказуемой опасности.

Сознательное бездействие — отказ от необходимых действий при понимании высокой вероятности тяжёлых последствий.

Умышленное содействие противнику — совершенно иная категория, требующая доказательства намерения помочь врагу.

В отношении 1941 года особенно важно не смешивать халатность с изменой.

Советские обвинения против разгромленных командиров часто строились так, будто масштаб поражения сам доказывал преступность.

Но плохое командование ещё не означает предательства.

Растерянность не тождественна сознательной измене.

Потеря связи не доказывает намерения разрушить управление.

Чтобы перейти от исторической критики к уголовному обвинению, необходимо установить конкретное деяние, обязанность, возможность действовать иначе, причинную связь и форму вины.

Однако и бесконечное оправдание словом «ошибка» неприемлемо.

Ошибка начинает приближаться к халатности, когда одновременно присутствуют несколько признаков.

Угроза неоднократно подтверждается независимыми источниками.

Цена бездействия чрезвычайно высока.

Защитные меры доступны и не требуют начала собственной агрессии.

Руководитель имеет полномочия принять решение.

Он продолжает откладывать его, не создавая безопасной альтернативы.

Именно поэтому ответственность Сталина выходит за пределы обычной ошибки прогноза.

Он мог сомневаться в точной дате нападения.

Но при сосредоточении германских сил обязан был обеспечить такое состояние армии, которое уменьшало бы цену ошибочного прогноза.

Если руководитель не уверен, нападёт ли противник сегодня или через месяц, рациональная стратегия состоит не в сохранении максимальной уязвимости, а в повышении скрытой оборонительной готовности.

На уровне фронта халатность могла проявляться иначе: в отсутствии проверки связи, нерассредоточении самолётов при наличии соответствующих возможностей, формальном отношении к плану прикрытия, неподготовленности запасного командного пункта.

Но каждое обвинение требует конкретики.

Нельзя объявить халатными всех командиров, чьи части были разгромлены.

Некоторые соединения приняли удар в заведомо безвыходном положении и сопротивлялись до полного уничтожения.

Другие командиры действительно потеряли управление или не использовали доступные возможности.

История обязана различать их, а не заменять анализ общим приговором.

6. Цена запрета на самостоятельное решение

Армия не может управляться только из столицы.

Даже при идеальной связи верховное командование не видит каждую дорогу, переправу, высоту и перемещение противника.

Чем быстрее меняется обстановка, тем важнее право командира действовать самостоятельно в пределах общего замысла.

22 июня связь между штабами начала разрушаться почти сразу.

Повреждались линии.

Перемещались командные пункты.

Гибли связисты.

Радиосредств не хватало, а радиосвязь нередко воспринималась как ненадёжная или опасная с точки зрения обнаружения.

Командиры оставались без приказов именно в тот момент, когда старые приказы уже не соответствовали обстановке.

В такой ситуации система, воспитывавшая инициативу, могла сохранить управляемость децентрализованно.

Система, воспитывавшая ожидание разрешения, начинала распадаться.

Запрет на самостоятельное решение редко существовал как одна письменная норма:

запрещается думать без приказа.

Он формировался совокупностью практик.

Политическое недоверие к командному составу.

Опасение обвинения в панике.

Наказания за самовольный отход.

Культ безусловного исполнения.

Секретность, не позволявшая знать общий замысел.

Вмешательство вышестоящего командования в детали.

Страх донести сведения, противоречащие ожиданиям начальства.

В мирное время такая система могла выглядеть дисциплинированной.

В первые часы большой войны она оказалась хрупкой.

Цена запрета на самостоятельность измерялась не только потерянными часами.

Она выражалась в том, что части продолжали находиться в невыгодных районах, ожидали подтверждения очевидного нападения, предпринимали контрудары по уже устаревшим направлениям или не решались отойти из создававшегося окружения.

Однако инициативу тоже нельзя идеализировать.

Самовольные действия могут разрушить общий замысел.

Если каждый командир самостоятельно решает, где обороняться и когда отходить, армия превращается в совокупность несвязанных отрядов.

Профессиональная военная система должна соединять строгую дисциплину с самостоятельностью исполнения.

Верховное командование определяет цель.

Фронт распределяет задачи.

Армия и корпус выбирают способы с учётом реальной обстановки.

Командир обязан выполнить приказ, но имеет право изменить конкретные действия, если связь потеряна, положение радикально изменилось, а буквальное исполнение ведёт к бессмысленной гибели.

В предвоенной Красной армии этот баланс был нарушен в пользу централизации.

Особенно разрушительным было то, что центр мог менять решения быстрее, чем они доходили до исполнителей.

Войска получали приказ наступать в ситуации, когда противник уже прорвался в тыл.

Штабы требовали восстановить положение, которого фактически больше не существовало.

Командиры, не видевшие общей картины, тратили остатки сил на выполнение директив, основанных на запоздавших сведениях.

Высшее руководство затем объясняло неудачу плохим исполнением.

Так замыкался круг:

центр ограничивает инициативу → связь разрушается → подчинённые не способны самостоятельно перестроиться → приказ не выполняется → центр обвиняет подчинённых и усиливает контроль.

В долгосрочной перспективе Красная армия научилась разрывать этот круг.

Командиры приобретали опыт.

Штабы становились профессиональнее.

Улучшалась связь.

Ставка всё чаще ставила оперативные задачи фронтам, не пытаясь непосредственно руководить каждой дивизией.

Но обучение было оплачено огромными потерями 1941–1942 годов.

7. Можно ли говорить о преступной ответственности

Слово «преступление» обладает сильным нравственным звучанием.

В общественной дискуссии им часто обозначают любое решение, повлекшее массовую гибель людей.

Но юридическое понятие преступления значительно уже.

Чтобы признать человека виновным в уголовно наказуемом деянии, необходимо установить:

действовавшую правовую норму;
конкретную обязанность;
действие или бездействие;
возможность поступить иначе;
причинную связь;
форму вины;
надлежащую судебную процедуру.

Историк может установить, что решение было катастрофическим, безответственным и нравственно неприемлемым.

Но историк не должен подменять собой суд и объявлять юридическую вину без рассмотрения доказательств по процессуальным правилам.

В отношении Сталина этот вопрос особенно сложен.

Он обладал высшей властью и несёт политическую ответственность за систему и ключевые решения.

Но можно ли квалифицировать его запоздалое приведение армии в готовность как конкретное воинское должностное преступление?

Для строгого ответа потребовалось бы установить точную правовую обязанность Сталина в каждой ситуации, доказать форму вины и причинную связь между конкретным решением и конкретными последствиями.

Не всякая стратегическая ошибка, даже стоившая сотен тысяч жизней, образует состав уголовного преступления.

Иначе любой проигравший полководец автоматически становился бы преступником.

Но и обратное положение неверно.

Высшее государственное положение не должно создавать абсолютный иммунитет от правовой оценки.

Если руководитель сознательно игнорирует непосредственную угрозу, запрещает подчинённым принимать необходимые защитные меры и тем самым создаёт предсказуемую опасность для миллионов людей, вопрос о юридической ответственности не является абсурдным.

Проблема состоит в том, что он не был рассмотрен независимым судом, а имеющиеся документы не позволяют заменить такой суд исторической декларацией.

Более определённо можно оценивать процесс над Павловым и другими руководителями Западного фронта.

Факт военных ошибок не исключает законной ответственности командующего.

Но чрезвычайно быстрое превращение поражения в смертный приговор, стремление политически объяснить системную катастрофу действиями нескольких генералов и использование приговора как воспитательного приказа войскам позволяют рассматривать процесс прежде всего как механизм поиска виновных внизу системы, а не как беспристрастное установление всей причинной цепи. Документально зафиксированы постановление о предании командиров суду, приговор и приказ Сталина, которым решение объявлялось армии.

Именно здесь проявилось фундаментальное неравенство советской ответственности.

Командующий фронтом мог быть расстрелян за катастрофу, причины которой лишь частично находились в пределах его полномочий.

Политический руководитель, определявший всю систему, не подлежал независимой правовой проверке.

Такая конструкция превращала уголовное право не только в средство установления индивидуальной вины, но и в инструмент перераспределения ответственности сверху вниз.

Поэтому в книге допустимо говорить о возможных признаках преступной халатности или преступного бездействия в отношении отдельных решений.

Но окончательный юридический приговор в отношении исторических лиц без надлежащего процесса был бы методологически слаб.

Значительно увереннее можно говорить о политической, профессиональной, исторической и нравственной ответственности.

8. Историческая, политическая, нравственная и юридическая оценка

Ответственность за 1941 год должна быть разделена по типам.

Историческая ответственность

Она отвечает на вопрос:

чьи решения вошли в причинную цепь катастрофы?

В этом смысле высшая ответственность принадлежит Сталину.

Он определял стратегический курс, кадровую систему и пределы допустимой самостоятельности.

Ответственность Наркомата обороны и Генерального штаба состоит в качестве военного строительства, планирования и подготовки войск.

Ответственность командующих фронтами и армиями — в конкретном развёртывании, управлении и исполнении.

Историческая ответственность не требует доказывать преступный умысел.

Достаточно установить связь между полномочиями, решениями и последствиями.

Политическая ответственность

Она относится к тому, кто обладал властью принимать или блокировать государственные решения.

Сталин не может быть освобождён от неё ссылкой на ошибки генералов.

Если политическая система построена так, что ни одно ключевое решение не принимается без лидера, то лидер получает не только полноту власти, но и полноту политической ответственности.

Нельзя присваивать одному человеку все достижения системы и одновременно распределять все поражения между подчинёнными.

Если Сталину приписывается руководство Победой, ему должна приписываться и высшая ответственность за катастрофу первого периода.

Профессиональная ответственность

Она касается соответствия действий должности и квалификации.

Генеральный штаб отвечает за реалистичность планов.

Командующий фронтом — за управление армиями.

Начальник связи — за устойчивость коммуникаций.

Командир авиационного соединения — за рассредоточение и готовность самолётов в пределах своих полномочий.

Здесь ответственность индивидуальна.

Один командир мог совершить грубые ошибки.

Другой — сделать всё возможное в безнадёжной ситуации.

Третий — проявить инициативу и спасти часть войск вопреки общему распаду.

Нельзя оценивать их одинаково только по занимаемой должности.

Нравственная ответственность

Она связана с человеческой ценой.

Государственный руководитель обязан воспринимать солдат не как безграничный мобилизационный материал, а как людей, чья жизнь может быть потребована лишь в пределах военной необходимости.

Если ошибка исправляется миллионами мобилизованных, это не делает ошибку менее тяжёлой.

Напротив, масштаб народного самопожертвования усиливает нравственный вопрос к тем, кто допустил первоначальный провал.

Нравственная ответственность особенно велика там, где руководство скрывает собственные ошибки и превращает погибших в доказательство собственной мудрости.

Юридическая ответственность

Она является самой узкой и самой требовательной к доказательствам.

Она не может устанавливаться только на основании политической антипатии, масштаба потерь или последующего исторического знания.

Нужны норма, состав деяния, доказательства и процедура.

Поэтому юридическая осторожность не означает исторического оправдания.

Можно не иметь достаточных оснований для уголовного приговора и одновременно иметь более чем достаточные основания для тяжелейшей политической и нравственной оценки.

Эти уровни необходимо сохранять раздельными.

Иначе критика превращается либо в бездоказательное обвинение, либо в полное оправдание власти.

Заключение главы 28. Ответственность, которую нельзя переложить на погибших

Катастрофа 1941 года не была результатом одной причины.

Вермахт обладал опытом, инициативой и мощной ударной системой.

Красная армия находилась в процессе огромной перестройки.

Мобилизационные планы не были полностью отработаны.

Не хватало специалистов, транспорта, средств связи и ремонтного оборудования.

Части были неравномерно укомплектованы.

Командование фронтов и армий допускало профессиональные ошибки.

Связь разрушалась.

Штабы теряли управление.

Но множественность причин не означает отсутствия главной ответственности.

Высшую ответственность нёс Сталин.

Не потому, что он лично командовал каждым подразделением.

Не потому, что обязан был знать точный час нападения.

Не потому, что Германия могла быть остановлена одним приказом.

Он отвечал потому, что обладал высшей властью, получал информацию об угрозе, определял политическую линию и создал систему, в которой своевременные защитные действия зависели от его личного разрешения.

Его стремление отсрочить войну имело рациональную цель.

Но способ достижения этой цели стал опасным.

Политика недопущения провокации превратилась в ограничение готовности.

Сомнение в конкретной дате — в задержку необходимых мер.

Централизация — в паралич инициативы.

Кадровый контроль — в страх самостоятельного решения.

Наркомат обороны и Генеральный штаб также несут тяжёлую ответственность.

Они не смогли превратить огромную массу вооружённых сил в устойчиво управляемую систему.

Планы прикрытия были громоздкими и не полностью отработанными.

Мобилизационные расчёты не соответствовали наличию транспорта и специалистов.

Организационные преобразования проводились быстрее, чем армия успевала их освоить.

Командование фронтов и армий отвечало за конкретное исполнение.

На Западном фронте ошибки управления, дислокации и связи увеличили последствия главного германского удара.

Но расстрел Павлова и его подчинённых не являлся полным ответом на вопрос о причинах поражения.

Он позволял системе наказать тех, кто находился достаточно высоко для символической ответственности, но недостаточно высоко, чтобы поставить под вопрос решения самого политического центра.

Главная причинная последовательность катастрофы выглядела следующим образом:

германская подготовка внезапного нападения → ошибочная политическая оценка возможности отсрочки войны → запоздалое приведение армии в готовность → незавершённое стратегическое и мобилизационное развёртывание → чрезмерная централизация и ограничение инициативы → разрушение связи и управления → ошибки фронтового и армейского командования → окружения, разгром войск и утрата ресурсов.

В этой цепи нет одного виновника, действия которого объясняли бы всё.

Но в ней существует иерархия ответственности.

Чем выше полномочия, тем шире причинный охват решений.

Командир дивизии отвечал за дивизию.

Командующий фронтом — за фронт.

Генеральный штаб — за стратегическую подготовку армии.

Сталин — за государственную и военно-политическую систему в целом.

Поэтому нельзя оправдывать Сталина ошибками Павлова.

Нельзя оправдывать Генеральный штаб силой Вермахта.

Нельзя оправдывать командующего фронтом запозданием центральных директив там, где он сам не выполнил доступных мер.

Но нельзя и возлагать на одного фронтового командующего ответственность за всю катастрофу государства.

Историческая честность требует не удобного виновника, а восстановления всей системы решений.

Можно ли назвать действия отдельных руководителей преступными?

В нравственно-политическом языке некоторые решения могут быть охарактеризованы как преступно безответственные — настолько велико было пренебрежение предсказуемой опасностью и настолько огромной оказалась человеческая цена.

В строгом юридическом смысле необходима большая осторожность.

Не всякая катастрофическая ошибка является преступлением.

Не всякая профессиональная несостоятельность доказывает умысел.

Историк вправе ставить вопрос о признаках халатности и злоупотребления властью, но не должен изображать собственную оценку заменой судебного разбирательства.

Однако отсутствие юридического приговора не отменяет исторической истины.

Советский народ не отвечал за то, что войска не были своевременно приведены в готовность.

Солдат в приграничной казарме не отвечал за стратегическое развёртывание.

Рабочий эвакуируемого завода не отвечал за потерю промышленного района.

Крестьянин, лишившийся урожая и дома, не отвечал за решения политического руководства.

Эти люди исправляли чужие ошибки.

Они останавливали противника, создавали новые армии, перевозили заводы, восстанавливали производство и погибали, возвращая утраченную страну.

Именно поэтому ответственность за катастрофу нельзя растворять в последующей Победе.

Победа доказала силу народа.

Она не доказала безошибочность власти.

Напротив, чем величественнее был подвиг людей, сумевших преодолеть последствия 1941 года, тем строже должен звучать вопрос к тем, кто располагал всей полнотой власти и не смог предотвратить первоначальный разгром.

Народ заплатил за катастрофу. Но ответственность за неё лежала прежде всего на тех, кто принимал решения.

******

Глава 29. Почему героизм народа не оправдывает власть

Народ как субъект Победы — Руководство как субъект решений — Солдатский героизм и управленческий провал — Миллионы жизней как цена исправления ошибок — Мобилизационная система: сила и жестокость — Подвиг тыла — Почему нельзя присваивать государству подвиг народа — Чем выше героизм, тем строже вопрос об ответственности

В истории Великой Отечественной войны существует глубокая логическая подмена.

Советский народ проявил исключительный героизм.

Красная армия остановила Вермахт, восстановила разгромленные соединения, освободила оккупированные территории и дошла до Берлина.

Рабочие перевезли предприятия на восток, заново запустили производство и дали фронту огромное количество оружия.

Крестьяне снабжали страну продовольствием в условиях потери плодороднейших районов, резкого сокращения техники, мобилизации мужчин и изъятия лошадей.

Железнодорожники эвакуировали заводы, население и раненых, а затем перевозили на запад войска, танки, боеприпасы и горючее.

Из этих бесспорных фактов часто выводится совершенно иной тезис:

поскольку народ победил, руководство действовало правильно;

поскольку государство сумело мобилизовать страну, его устройство доказало своё превосходство;

поскольку Сталин возглавлял СССР в мае 1945 года, именно он был главным создателем Победы.

Но героизм подчинённого не доказывает компетентности начальника.

Способность общества преодолеть катастрофу не доказывает, что катастрофа была неизбежна.

Выдающаяся работа тыла не отменяет вопроса о том, почему значительную часть довоенной промышленной, транспортной и сельскохозяйственной базы пришлось сначала потерять, а затем восстанавливать ценой чрезвычайного напряжения.

Победа может быть достигнута не благодаря всем решениям руководства, а вопреки некоторым из них.

Государство вправе претендовать на признание тех действий, которые действительно способствовали Победе: организации эвакуации, перестройке промышленности, созданию резервов, стратегическому планированию, развитию вооружённых сил и координации огромной страны.

Но оно не вправе использовать конечный результат как универсальную индульгенцию, автоматически оправдывающую предвоенную политику, репрессии, просчёты 1941 года, чрезмерные потери и жестокость мобилизационной системы.

Историческая оценка должна разделять:

народ, который трудился, воевал и погибал;

государственный аппарат, который организовывал ресурсы;

политическое руководство, которое принимало стратегические решения;

военное командование, которое планировало и проводило операции.

Эти субъекты действовали в одной стране, но не обладали одинаковой властью и не несли одинаковой ответственности.

1. Народ как субъект Победы

Когда говорится, что войну выиграл советский народ, речь не должна идти об абстрактной массе, лишённой лиц, воли и различий.

Народ Победы состоял из миллионов конкретных людей.

Это был солдат, переживший окружение и вернувшийся в строй.

Командир, научившийся управлять подразделением после тяжёлых поражений.

Рабочий, эвакуированный вместе с заводом.

Инженер, восстанавливавший технологическую линию в недостроенном цехе.

Женщина, заменившая на производстве ушедшего на фронт мужа.

Подросток, осваивавший станок раньше того возраста, в котором в мирное время начал бы самостоятельную трудовую жизнь.

Крестьянка, обрабатывавшая землю при недостатке техники, рабочей силы и тяглового скота.

Врач, проводивший операции в полевом госпитале.

Железнодорожник, работавший под бомбардировками.

Учитель, сохранявший школу в эвакуации.

Житель блокадного Ленинграда.

Партизан и подпольщик.

Человек, переживший оккупацию, плен, угон или потерю семьи.

Народ не был однородным политическим субъектом, принимавшим решения единогласно.

Одни искренне верили в советский строй.

Другие защищали прежде всего родную землю, семью и город.

Третьи воевали потому, что были мобилизованы.

Большинство сочетало патриотизм, страх, чувство долга, ненависть к захватчику, дисциплину, надежду на возвращение домой и стремление выжить.

Не существует необходимости приписывать каждому человеку одну и ту же идеологическую мотивацию, чтобы признать его вклад.

Народ стал субъектом Победы потому, что именно его действия создавали военный результат.

Государственный приказ о формировании армии не становился армией сам по себе. Требовались люди, готовые принять оружие, пройти подготовку и вступить в бой.

Решение об эвакуации предприятия не производило ни одного танка, пока рабочие и инженеры не демонтировали оборудование, не перевезли его, не установили на новом месте и не восстановили технологический процесс.

План железнодорожных перевозок не двигал эшелоны без машинистов, путейцев, диспетчеров, ремонтников и грузчиков.

Верховное командование могло определить цель операции. Но её исход решался тем, насколько успешно миллионы людей выполняли огромное число конкретных задач, большую часть которых высшее руководство физически не могло контролировать непосредственно.

Именно поэтому понятие народного подвига не является поэтическим украшением.

Оно описывает реальную структуру войны.

Победа возникла не в одном кабинете и не в одном штабе. Она создавалась в распределённой системе человеческих действий, охватывавшей фронт, промышленность, транспорт, сельское хозяйство, науку, медицину и повседневное выживание.

Официальная оценка общих людских потерь СССР составляет 26,6 миллиона человек. Она включает погибших военнослужащих, жертв оккупационного террора, голода, бомбардировок, лагерей, угона и повышенной смертности военного времени. Демографические потери военнослужащих списочного состава в исследовании под руководством Г. Ф. Кривошеева оценены в 8,668 миллиона человек. За этими величинами находятся не безличные государственные ресурсы, а судьбы людей и семей.

Нельзя приписывать все эти смерти ошибкам советского руководства.

Главную ответственность за войну, оккупацию, массовое уничтожение населения и обращение с советскими военнопленными несла нацистская Германия и её союзники.

Но нельзя и превращать масштаб жертвы в доказательство правильности каждого действия советской власти.

Количество погибших показывает цену Победы.

Оно не устанавливает автоматически, какая часть этой цены была неизбежна, а какая возросла вследствие запоздалых, ошибочных или безответственных решений.

Народ как субъект Победы — это не народ, всегда соглашавшийся с властью.

Это народ, сумевший победить при конкретной власти, используя созданные государством институты, подчиняясь его требованиям, иногда поддерживая его искренне, иногда испытывая принуждение, а иногда компенсируя собственным мужеством недостатки управления.

2. Руководство как субъект решений

Народ и руководство связаны, но их функции несимметричны.

Миллионы граждан не определяли внешнеполитический курс СССР.

Они не принимали решения о характере отношений с Германией в 1939–1941 годах.

Не утверждали стратегическое развёртывание Красной армии.

Не назначали высших военных руководителей.

Не решали, когда приводить приграничные округа в полную боевую готовность.

Не определяли степень допустимой самостоятельности командующих.

Не создавали систему прохождения разведывательной информации к Сталину.

Эти решения принимались узким кругом политических и военных руководителей.

Следовательно, политическая и профессиональная ответственность должна соответствовать реальному распределению полномочий.

Тот, кто не имел права принять решение, не может нести равную ответственность с тем, кто обладал всей полнотой власти.

Рядовой солдат мог проявить трусость или героизм в пределах конкретного боя.

Командир дивизии мог грамотно или неудачно организовать оборону.

Командующий фронтом отвечал за оперативное построение и управление армиями.

Генеральный штаб — за стратегическое планирование и подготовку вооружённых сил.

Сталин — за общую военно-политическую систему, кадровую политику, конечное утверждение важнейших решений и созданный порядок, при котором своевременные действия подчинённых зависели от санкции центра.

Эта иерархия действует и при оценке достижений.

Руководство вправе претендовать на авторство решений, которые действительно были приняты им и дали положительный результат.

Государственный Комитет Обороны обеспечивал чрезвычайную централизацию ресурсов.

Совет по эвакуации организовывал перемещение предприятий и населения.

Наркоматы перестраивали производство.

Ставка координировала действия фронтов.

Генеральный штаб готовил операции.

Командующие развивали военное искусство и учились управлять огромными группировками.

Нельзя отрицать этот управленческий вклад.

Но из него не следует, что руководство становится собственником всех действий общества.

Приказ и исполнение — разные элементы результата.

Решение построить танк не равно самому танку.

План операции не равен прорыву обороны.

Государство могло предоставить организационную форму, но содержание этой формы создавалось трудом и жизнями людей.

Особенно недопустима асимметричная формула, при которой все успехи приписываются верховному руководителю, а все поражения — генералам, местным начальникам, неподготовленным войскам и «объективным обстоятельствам».

Если Сталин признаётся главным руководителем Победы потому, что обладал высшей властью, то по той же причине он должен признаваться главным политическим ответственным за катастрофические решения начального периода.

Нельзя использовать полноту власти только для присвоения успеха и забывать о ней при анализе поражения.

Справедливый принцип выглядит иначе:

чем больше власть над решениями, тем больше ответственность и за положительные, и за отрицательные последствия.

Народный подвиг не передаёт руководству право на политическую непогрешимость.

Он показывает, каким человеческим материалом государство располагало и насколько огромными были возможности общества.

3. Солдатский героизм и управленческий провал

Героизм особенно часто возникает там, где нормального выполнения задачи уже недостаточно.

Если часть своевременно получает приказ, занимает подготовленный рубеж, располагает связью, боеприпасами, резервами и ясным планом отхода, её успешная оборона может потребовать мужества, но не обязательно самопожертвования на грани физически возможного.

Если та же часть оказывается без связи, с открытыми флангами, недостатком транспорта и приказом удерживать позицию после обхода противником, героизм становится способом компенсировать организационную катастрофу.

В публичной памяти эти ситуации нередко сливаются.

Подразделение погибает почти полностью.

Его сопротивление объявляется высшим образцом мужества.

Это справедливо по отношению к солдатам.

Но затем героизм незаметно превращается в оправдание решения, поставившего подразделение в безвыходное положение.

Именно этот переход логически недопустим.

Человек может героически выполнить ошибочный приказ.

Подразделение может проявить исключительную стойкость в операции, плохо подготовленной вышестоящим командованием.

Армия может победить в войне, несмотря на катастрофический провал её начального стратегического развёртывания.

Героизм исполнителя говорит о его нравственных и профессиональных качествах.

Он ничего автоматически не доказывает о качестве первоначального управленческого решения.

В 1941 году потери советских вооружённых сил приобрели чрезвычайный характер. За шесть месяцев и девять дней общие безвозвратные и санитарные потери, по данным исследования под руководством Кривошеева, составили около 4,474 миллиона человек. Более 2,335 миллиона числились пропавшими без вести или попавшими в плен. Эти цифры отражают и силу германского нападения, и неподготовленность советской системы к его форме, и распад управления, и многочисленные окружения.

Но даже здесь необходима осторожность.

Нельзя взять все потери 1941 года и объявить их прямым следствием решений Сталина или Генерального штаба.

Солдаты погибали потому, что Германия начала войну на уничтожение, обладала мощной армией, наносила удары, бомбила, окружала и захватывала территорию.

Даже идеально подготовленный СССР понёс бы огромные потери.

Исторически обоснован другой вывод: предвоенные и первые военные решения советского руководства увеличили уязвимость армии, позволили противнику уничтожить и захватить значительную часть сил и тем самым повысили человеческую и материальную цену дальнейшей войны.

Определить точное число «лишних» жертв невозможно.

Но невозможность подсчёта не устраняет причинной связи.

Если армия своевременно рассредоточивает авиацию, часть самолётов и экипажей сохраняется.

Если штабы имеют устойчивую связь, меньше подразделений действует вслепую.

Если решение об отходе принимается до замыкания окружения, часть людей и техники выходит из-под удара.

Если склады заранее размещены глубже и защищены лучше, противник получает меньше имущества.

Каждое улучшение не гарантирует победу, но снижает масштаб катастрофы.

Солдатский героизм должен заставлять историка задавать два разных вопроса.

Первый:

как человек смог сделать то, что сделал?

Второй:

почему от него потребовалось такое предельное самопожертвование?

Ответ на первый раскрывает величие народа.

Ответ на второй приводит к анализу решений власти.

Если оставить только первый, героизм превращается в инструмент сокрытия управленческой ответственности.

4. Миллионы жизней как цена исправления ошибок

Выражение «народ исправил ошибки власти своей кровью» передаёт важную нравственную истину, но требует исторической точности.

Не вся кровь была ценой ошибок.

Большинство потерь было следствием самой войны, начатой нацистской Германией, характера оккупации, массовых преступлений, огромного масштаба боевых действий и необходимости уничтожить чрезвычайно сильного противника.

Даже при лучшей политике и лучшем командовании Победа не могла быть бескровной.

Поэтому недопустимо приписывать все 26,6 миллиона общих потерь СССР советскому руководству. Значительная часть гражданского населения была преднамеренно уничтожена оккупантами; миллионы военнослужащих погибли в боях, которых невозможно было избежать после нападения.

Но начальная катастрофа изменила всю последующую цену войны.

Потеря кадровых соединений означала необходимость формировать новые.

Гибель и плен подготовленных командиров, связистов, танкистов, лётчиков и артиллеристов требовали ускоренного обучения замены.

Утрата вооружения заставляла промышленность работать в чрезвычайном режиме.

Оккупация населения и хозяйственных районов сокращала мобилизационную и производственную базу.

Потерянные железные дороги, автомобили, тракторы и лошади увеличивали нагрузку на оставшийся транспорт.

Каждый ресурс, уничтоженный или захваченный в 1941 году, приходилось создавать заново либо компенсировать другим ресурсом.

В конечном счёте главным универсальным средством компенсации становился человеческий труд.

Недостающий автомобиль частично заменялся дополнительными людьми и лошадьми.

Недостаток механизации — физическим трудом.

Сокращение рабочего персонала — увеличением продолжительности и интенсивности смен.

Низкая подготовка пополнения — ускоренным обучением и фронтовым опытом, приобретаемым в бою.

Недостаток времени — перенапряжением.

Эта компенсация имела не только военную, но и демографическую цену.

Человек, работающий по двенадцать часов при недостаточном питании и холоде, может не погибнуть немедленно, но его здоровье разрушается.

Раненый, поздно доставленный в госпиталь, чаще умирает или остаётся инвалидом.

Гражданское население, лишённое значительной части продовольствия, одежды и топлива ради фронта, переносит повышенную смертность и болезни.

Подросток, рано включённый в тяжёлое производство, теряет образование и здоровье.

Поэтому цена управленческих ошибок не ограничивается списками погибших непосредственно в неудачной операции.

Она распространяется через всю экономику и общество.

Вместе с тем в книге нельзя создавать иллюзию, будто все наступательные потери 1942–1945 годов были простым исправлением 1941-го.

Красная армия вела войну против противника, сохранявшего огромную силу. Освобождение территории и разгром Германии потребовали бы новых жертв при любом развитии событий.

Но чем больше ресурсов было потеряно в первом периоде, тем меньше их оставалось для последующих операций и тем сильнее возрастала потребность компенсировать материальный дефицит людьми.

Именно поэтому ответственность за первоначальный разгром не исчезает после восстановления армии.

Наоборот, последующее восстановление показывает масштаб того, что обществу пришлось создавать повторно.

5. Мобилизационная система: сила и жестокость

Советская система доказала чрезвычайно высокую способность концентрировать ресурсы.

Государство могло быстро перераспределять предприятия, рабочую силу, сырьё, продовольствие и транспорт.

Оно устанавливало обязательные планы, переводило заводы на военное производство, направляло работников между регионами, сокращало гражданское потребление и подчиняло хозяйство потребностям фронта.

Без такой концентрации СССР, вероятно, не смог бы восстановить вооружение и продолжать войну после потери западных районов.

Но способность мобилизовать нельзя отождествлять исключительно с добровольным патриотическим подъёмом.

Советская военная экономика соединяла добровольное самопожертвование с административным и уголовно-правовым принуждением.

Многие люди сознательно работали сверх нормы, перечисляли средства, отказывались от отдыха и стремились увеличить выпуск.

Одновременно государство ограничивало свободу выбора места работы, вводило обязательные сверхурочные часы, отменяло отпуска и мобилизовывало население на производство и строительство.

Ещё предвоенный указ от 26 июня 1940 года запрещал рабочим и служащим самовольно уходить с предприятий и переходить на другую работу; за прогул без уважительной причины устанавливалась судебная ответственность с исправительно-трудовыми работами по месту занятости.

Указ от 26 июня 1941 года разрешил руководителям предприятий вводить обязательные сверхурочные работы и отменил очередные и дополнительные отпуска с заменой их денежной компенсацией. В феврале 1942 года была введена трудовая мобилизация неработавшего городского населения: мужчин от 16 до 55 лет и женщин от 16 до 45 лет могли направлять на производство и строительство.

На предприятиях военной промышленности ответственность за самовольный уход была дополнительно усилена отдельным указом декабря 1941 года. Даже практика в отношении несовершеннолетних учеников стала предметом разъяснений Верховного суда, что показывает степень проникновения уголовно-правового контроля в трудовые отношения.

Эти меры нельзя оценивать вне военной чрезвычайности.

Государство действительно находилось перед угрозой уничтожения.

Массовая мобилизация мужчин на фронт, оккупация территорий и эвакуация предприятий создали острый дефицит рабочей силы.

Обычные механизмы рынка труда, добровольного найма и переговоров о продолжительности работы не могли обеспечить необходимый темп перестройки.

Любое воюющее государство вводит ограничения, реквизиции, нормирование и мобилизационные обязанности.

Поэтому сам факт трудовой мобилизации не доказывает уникальной жестокости советской системы.

Но чрезвычайность не отменяет нравственной оценки конкретных методов.

Существовала разница между обязанностью общества участвовать в защите страны и превращением работника в человека, юридически прикреплённого к предприятию под угрозой уголовного наказания.

Существовала разница между временным увеличением рабочего дня и эксплуатацией физически истощённого населения без достаточного питания и жилья.

Существовала разница между необходимой дисциплиной и системой, в которой личные обстоятельства, болезнь, семейная трагедия или желание сменить работу могли рассматриваться прежде всего как нарушение государственного плана.

Поэтому мобилизационная система имела двойственную природу.

Она была силой, потому что позволяла собирать рассеянные ресурсы и направлять их на задачу национального выживания.

Она была жестокой, потому что значительную часть издержек перекладывала на человека, ограничивая его свободу и требуя подчинения независимо от индивидуальной цены.

Историческое исследование не должно выбирать только одну сторону.

Если видеть только принуждение, невозможно объяснить подлинный патриотизм, инициативу и трудовой энтузиазм миллионов.

Если видеть только добровольный героизм, исчезают правовые ограничения, наказания и административное давление.

Победа была создана не исключительно страхом и не исключительно энтузиазмом.

Она возникла из сложного соединения патриотической самоорганизации, государственной координации, общественной дисциплины и принудительной мобилизации.

6. Подвиг тыла

Масштаб тылового подвига особенно ясно виден при сопоставлении численности работников и объёма производства.

Среднегодовая численность рабочих и служащих в народном хозяйстве сократилась с 31,2 миллиона человек в 1940 году до 18,4 миллиона в 1942-м. Численность промышленно-производственного персонала уменьшилась с 10,967 миллиона до 7,171 миллиона. На железнодорожном транспорте число работников сократилось с 1,752 миллиона до 1,057 миллиона.

Одновременно промышленность должна была выпускать больше вооружения.

В 1942 году общий индекс промышленной продукции составлял 77 процентов уровня 1940 года. Но производство средств производства удерживалось примерно на довоенном уровне, тогда как выпуск предметов потребления упал до 41 процента. Доля тяжёлой промышленности в общем производстве резко увеличилась; непосредственно на военные нужды направлялось около 70 процентов проката чёрных металлов, не считая потребления смежных предприятий.

За этими соотношениями находится колоссальное повышение нагрузки на одного человека.

Меньшее количество работников должно было не только поддерживать выпуск, но и осваивать эвакуированное оборудование, строить новые цеха, производить незнакомую продукцию, обучать новичков и работать при нарушенных поставках сырья и энергии.

Нельзя объяснить этот результат одним приказом.

Государство могло установить план и рабочее время.

Но оно не могло нормативным актом создать квалификацию токаря, изобретательность инженера или способность коллектива восстановить производство в недостроенном помещении.

Тыловой подвиг проявлялся именно в преодолении разрыва между формальным распоряжением и реальной возможностью.

Предприятие получало задание начать выпуск.

Но станки ещё находились в вагонах.

Здание не имело крыши.

Рабочие жили в бараках или временных помещениях.

Не хватало инструмента, тепла, продуктов и одежды.

В этих условиях люди не просто исполняли существовавший технологический процесс. Они создавали его заново.

Особенно важным было изменение состава рабочей силы.

Миллионы мужчин ушли в армию.

Их места занимали женщины, подростки, пожилые работники, эвакуированные и люди, прежде не занятые в промышленности.

Это означало не простую замену одного человека другим.

Нового работника требовалось обучить.

Опытный специалист одновременно выполнял план и передавал квалификацию новичкам.

Производительность в первые недели могла падать, а ошибки — увеличиваться.

Тем значительнее результат, достигнутый промышленностью.

Сельский труд был ещё менее заметен в официальной героике, хотя без него армия и города не могли существовать.

Деревня лишилась значительной части мужчин, тракторов, автомобилей и лошадей.

Женщины, подростки и пожилые люди выполняли тяжёлую работу при сокращении механизации и высоких государственных заготовках.

Урожай зависел от погоды и биологических сроков: его нельзя было произвести сверхурочным указом в любой удобный момент.

Если завод мог работать в несколько смен, поле требовало обработки в конкретные дни.

Пропущенный срок снижал результат на весь год.

Подвиг тыла состоял и в терпении повседневного лишения.

Человек мог не совершить одного яркого действия, достойного награды, но годами работать при низком рационе, жить в тесноте, носить изношенную одежду, ждать письма с фронта и отдавать значительную часть произведённого армии.

Героизм здесь выражался не в одном броске под огнём, а в длительном сохранении работоспособности в условиях, разрушавших физические и психологические силы.

Именно этот труд нельзя растворять в формуле «государство произвело».

Государство не стояло у станка.

Не укладывало шпалы.

Не вело поезд.

Не пахало землю.

Не оперировало раненого.

Оно организовывало, распределяло, требовало и контролировало.

Производили и спасали люди.

7. Почему нельзя присваивать государству подвиг народа

Государство не является внешней силой, полностью отделённой от общества.

Его институты комплектуются людьми.

Советские министры, инженеры, директора, офицеры, партийные работники и служащие также были частью народа.

Поэтому формула «народ победил, а государство только мешало» столь же упрощённа, как утверждение, что государство единолично создало Победу.

Без армии, промышленной координации, системы снабжения, транспорта, финансов и стратегического командования победа в индустриальной войне невозможна.

Но признание необходимой роли государства не означает передачи ему исключительного морального авторства.

Необходимо различать три положения.

Первое: государство организовало значительную часть усилий общества.

Второе: государственные руководители приняли ряд решений, существенно способствовавших Победе.

Третье: поэтому все действия и жертвы граждан принадлежат государству и оправдывают всё, что оно делало.

Первые два положения могут быть обоснованы.

Третье — нет.

Организатор не становится собственником личности исполнителя.

Командование армии не приобретает морального права присвоить себе мужество каждого солдата.

Министерство, распределившее оборудование, не становится единственным автором изобретательности рабочего коллектива.

Правительство, установившее мобилизационный план, не может представить вынесенные населением лишения как доказательство собственной безошибочности.

Особенно опасно, когда понятия «народ», «страна», «государство», «партия» и «руководитель» начинают использоваться как взаимозаменяемые.

Сначала утверждается, что народ победил.

Затем народ отождествляется с государством.

Государство — с политическим строем.

Политический строй — с правящей партией.

Партия — с её руководителем.

В результате подвиг миллионов превращается в личную заслугу одного человека.

Но движение в обратном направлении при оценке ошибок не совершается.

Поражение объясняется неподготовленностью армии, ошибками отдельных генералов, внезапностью нападения и объективным превосходством противника.

Так создаётся система символического присвоения:

успех поднимается вверх, к руководителю;

ответственность за провал спускается вниз, к исполнителям.

Историческая справедливость требует противоположного принципа.

Личное мужество принадлежит человеку.

Профессиональное достижение — тому коллективу, который его создал.

Организационное решение — руководителю, его принявшему.

Системный успех — всей взаимодействовавшей структуре.

Ошибка должна оцениваться на том уровне, где она была совершена.

Государство вправе гордиться тем, что его институты выдержали войну.

Но оно не вправе говорить от имени погибших так, будто их смерть заранее подтверждала правильность политического курса.

Погибший солдат не может быть посмертно превращён в голос за каждое решение власти.

Он защищал страну и людей.

Его мотивы могли не совпадать с идеологической формулой, созданной позднейшей пропагандой.

Именно поэтому память о народной Победе должна быть шире памяти о государстве.

Она должна включать и тех, кто был репрессирован до войны, но затем сражался.

И тех, кто критически относился к власти, но защищал Родину.

И эвакуированных.

И бывших окруженцев и военнопленных.

И жителей оккупированных территорий.

И представителей всех народов СССР.

И людей, чьи биографии не укладывались в официальный образ идеального советского героя.

Победа принадлежит им не потому, что государство разрешило им войти в исторический пантеон, а потому, что без их действий она не состоялась бы.

8. Чем выше героизм, тем строже вопрос об ответственности

Иногда масштаб героизма используется как запрет на критику.

Утверждается, что разговор об ошибках руководства оскорбляет память погибших, поскольку ставит под сомнение Победу.

В действительности происходит обратное.

Замалчивание ошибок означает, что миллионы погибших используются для защиты тех, чьи решения могли увеличить их число.

Уважение к солдату требует установить, был ли его риск действительно необходим.

Уважение к рабочему требует выяснить, почему он вынужден был компенсировать своим здоровьем потерю ресурсов.

Уважение к крестьянину требует говорить о цене изъятия продовольствия и сокращения техники.

Уважение к народу требует не присваивать его жертву политическому руководству.

Чем больше людей сумели сделать в чрезвычайно тяжёлых условиях, тем сильнее вопрос:

какой результат был бы возможен, если бы их способности не пришлось расходовать на исправление первоначальной катастрофы?

Народ, способный после разгрома восстановить армию и промышленность, вероятно, был способен встретить войну значительно лучше при более компетентном управлении.

Страна, сумевшая перевезти заводы на тысячи километров и запустить их заново, обладала организационными и человеческими ресурсами для более своевременной оборонительной подготовки.

Армия, научившаяся проводить операции масштаба «Багратиона», не была генетически неспособна к современному командованию. Она заплатила чрезвычайно высокую цену за приобретение опыта, которого не хватало в 1941 году.

Поэтому последующие успехи не оправдывают начальные ошибки.

Они показывают, какой потенциал существовал в обществе и насколько дорого обошлось его запоздалое раскрытие.

Разумеется, историк не должен судить 1941 год только с высоты 1945-го.

Командование не знало будущего.

Оно действовало при неполной информации.

Армия проходила масштабную перестройку.

Противник обладал огромным опытом и преимуществом первого удара.

Многие решения, позднее оказавшиеся ошибочными, имели рациональные основания.

Но историческая обусловленность не означает освобождения от ответственности.

Руководитель именно для того и получает власть, чтобы принимать решения в неопределённости.

Если правильность можно установить только после события, в руководстве вообще не было бы профессиональной ответственности.

Она состоит в обязанности оценивать риск, готовить резервные варианты и не допускать, чтобы одна ошибочная гипотеза создавала угрозу существованию государства.

Чем выше героизм народа, тем строже вопрос к руководству ещё и потому, что власть распоряжалась не абстрактными ресурсами.

Каждый просчёт означал чужую жизнь.

Не свою жизнь руководителя, находившегося в защищённом центре, а жизнь солдата, командира, рабочего, эвакуированного ребёнка или жителя оккупированного города.

Неизбежность военного риска не даёт права относиться к человеческому ресурсу как к безграничному.

Государство может потребовать жертвы ради выживания страны.

Но оно обязано сделать всё возможное, чтобы эта жертва не стала способом прикрытия некомпетентности.

Заключение главы 29. Подвиг народа — не индульгенция руководству

Советский народ победил не как безликое приложение к государственному аппарату.

Он победил как совокупность миллионов людей, обладавших мужеством, квалификацией, выносливостью, инициативой и способностью к самоорганизации.

Государство придало этим действиям общую форму.

Оно создавало армии, перемещало предприятия, распределяло сырьё, организовывало транспорт, нормировало снабжение и координировало операции.

Часть этих решений была высокоэффективной.

Эвакуация промышленности, концентрация военного производства, создание резервов, развитие Ставки и Генерального штаба, совершенствование организации вооружённых сил стали реальными государственными достижениями.

Но тот же государственный механизм обладал другой стороной.

Он чрезмерно централизовал решения.

Ограничивал инициативу.

Использовал принудительную трудовую мобилизацию.

Устанавливал уголовную ответственность за нарушение трудовой дисциплины.

Перекладывал огромную часть материальной цены войны на население.

Система оказалась одновременно способной к великой концентрации и к великой жестокости.

В 1942 году численность рабочих и служащих народного хозяйства была примерно на 41 процент ниже уровня 1940 года, а промышленный персонал сократился более чем на треть. Тем не менее производство средств производства удерживалось примерно на довоенном уровне, тогда как выпуск потребительской продукции обрушился до 41 процента. Это было достигнуто не абстрактной государственной машиной, а людьми, работавшими больше, потреблявшими меньше и заменявшими мобилизованных мужчин.

Именно поэтому нельзя говорить:

государство победило, следовательно, государство было право.

Государство — не единый человек и не единое решение.

Одни его институты исправляли последствия ошибок других.

Одни командиры спасали войска, поставленные в опасное положение решениями вышестоящих начальников.

Одни руководители промышленности восстанавливали предприятия, потеря которых была связана с военной катастрофой.

Нельзя превращать результат всей системы в доказательство непогрешимости её вершины.

Столь же неверно полностью исключать государство из Победы.

Народный труд нуждался в координации.

Многомиллионная армия не может действовать без командования.

Индустриальное производство не существует без планирования, транспорта и распределения.

Историческая правда не требует заменить государственный миф противоположным мифом об обществе, победившем при полном отсутствии управления.

Она требует точного разделения заслуг и ответственности.

Советский солдат заслуживает славы за то, что он сделал в бою.

Рабочий — за произведённое оружие.

Инженер — за техническое решение.

Железнодорожник — за доставленный эшелон.

Командир — за грамотно проведённую операцию.

Государственный руководитель — за правильное решение, находившееся в пределах его полномочий.

Но каждый из них должен отвечать и за собственную ошибку.

Полнота власти не может давать полноту заслуги без полноты ответственности.

Миллионы жизней, потерянных Советским Союзом, не могут быть механически записаны на счёт управленческих ошибок. Ответственность за агрессию и основную массу преступлений принадлежит нацистской Германии.

Но это не отменяет другого вывода:

катастрофические решения советского руководства увеличили уязвимость страны, расширили первоначальный разгром и заставили народ затратить дополнительные силы и жизни на восстановление утраченного.

Народный героизм не оправдывает эти решения.

Он показывает, насколько велики были способности людей, которым пришлось их преодолевать.

Мобилизационная система не является ни абсолютно преступным механизмом, ни безусловным доказательством превосходства государственного строя.

Она стала инструментом национального выживания, соединявшим необходимую организацию, добровольную самоотверженность и суровое принуждение.

Её результаты должны быть признаны.

Её человеческая цена — также.

Победа не превращает любую предшествовавшую политику в правильную.

Берлин не оправдывает Вязьму.

Восстановленное производство не отменяет потерянных заводов и запасов.

Успешные операции 1944 года не делают неизбежным разгром 1941-го.

Слава народа не является щитом, за которым руководство может скрыть свои ошибки.

Напротив:

чем выше был героизм солдат и тружеников тыла, тем строже должен быть исторический суд над теми решениями, из-за которых от народа потребовалась столь чудовищная цена.

Власть вправе разделить с народом славу только в той мере, в какой она действительно служила его Победе.

Но она не вправе присваивать себе подвиг людей, превращать их жертву в доказательство собственной непогрешимости и освобождать себя от ответственности именем тех, кто уже не может возразить.

Победил народ.

Государство организовывало его силу.

Руководство принимало решения.

Именно поэтому подвиг, организация и ответственность должны оцениваться раздельно.

*******

Глава 30. Как ленд-лиз исчез из советской памяти

Официальная оценка помощи в годы войны — Начало холодной войны — Переписывание образа союзников — Формула «четырёх процентов» — Ленд-лиз в советских учебниках и энциклопедиях — Замалчивание иностранных автомобилей, топлива и продовольствия — Избирательное цитирование советских военачальников — Политика памяти как продолжение политики государства

Ленд-лиз не исчез из советской памяти в буквальном смысле.

Невозможно было полностью скрыть сотни тысяч иностранных автомобилей, тысячи самолётов и танков, паровозы, вагоны, радиостанции, продовольствие, одежду и оборудование. Миллионы советских людей видели эту технику, работали с ней, перевозили на ней грузы, ремонтировали её и воевали на ней. Слишком значительным был материальный поток и слишком широко он проник в армию, промышленность и транспорт.

Ленд-лиз исчез иначе.

Он был постепенно вытеснен из причинной картины Победы.

Иностранные автомобили продолжали существовать на фотографиях, но переставали объяснять возросшую мобильность Красной армии.

Союзные локомотивы оставались на железных дорогах, но почти не связывались с восстановлением транспортной системы.

Американский алюминий, медь, взрывчатые вещества и станки растворялись внутри советского промышленного производства.

Импортное продовольствие потреблялось и физически исчезало, не оставляя после себя памятников.

В официальной истории иностранная техника могла упоминаться как отдельный факт, однако её системное воздействие на производство, транспорт, снабжение и сроки войны всё чаще исключалось из общего объяснения.

Так возник особый механизм исторического забвения.

Не обязательное отрицание факта.

Не запрет произносить слово «ленд-лиз».

Не уничтожение каждой фотографии американского грузовика.

Гораздо эффективнее было изменить масштаб и контекст:

поставки признавались, но объявлялись небольшими;

помощь упоминалась, но не включалась в объяснение наступательной мощи;

союзники назывались участниками коалиции, но изображались преимущественно расчётливыми наблюдателями, поздно присоединившимися к уже выигранной Советским Союзом войне;

процент стоимости промышленных поставок превращался в процент значения для Победы.

Формула «около четырёх процентов» стала главным интеллектуальным инструментом этого вытеснения.

Она позволила не утверждать, что помощи не было.

Достаточно было внушить, что она почти ничего не значила.

1. Официальная оценка помощи в годы войны

В годы войны советское государство не придерживалось единой неизменной линии полного замалчивания союзных поставок.

О помощи сообщала печать.

Публиковались сведения о международных соглашениях.

Советские руководители обсуждали поставки в переписке с Рузвельтом и Черчиллем.

Газеты печатали сообщения о ленд-лизе, конвоях и переговорах.

В октябре 1943 года «Известия» сообщили о подписании соглашения между СССР, США, Великобританией и Канадой о поставках Советскому Союзу. В июне 1944 года Народный комиссариат внешней торговли опубликовал специальное сообщение о поставках вооружения, стратегического сырья, промышленного оборудования и продовольствия из США, Великобритании и Канады. Оно появилось в центральной советской печати, а не в закрытом ведомственном сборнике.

Ещё более определённо высказался Сталин в приказе Верховного главнокомандующего от 1 мая 1944 года. Он отметил, что успехам Красной армии «в значительной мере» содействовали США и Великобритания, которые вели боевые действия против Германии, бомбили её военные объекты и снабжали СССР ценным стратегическим сырьём и вооружением. Это была публичная официальная оценка, опубликованная в «Правде», а не частная реплика за закрытыми дверями.

Такое признание было политически рационально.

Во время войны СССР нуждался в продолжении и расширении поставок.

Советское руководство добивалось самолётов, танков, автомобилей, алюминия, горючего, станков, продовольствия и железнодорожного оборудования. Полное публичное отрицание значения помощи осложнило бы отношения с союзниками, американским Конгрессом, британским парламентом и общественностью стран, выделявших собственные ресурсы для снабжения СССР.

В то же время признание было строго дозированным.

Советская печать не превращала ленд-лиз в постоянную центральную тему. Основное внимание закономерно уделялось Красной армии, советскому производству, фронтовым операциям и героизму народа. Но к этому добавлялось политическое стремление не создавать впечатление зависимости СССР от капиталистических государств.

Насколько достаточным было публичное информирование, спорили уже во время войны.

В 1943 году американский посол Уильям Стэндли жаловался, что советская печать недостаточно объясняет населению происхождение американских поставок. Молотов возражал, утверждая, что советское общество осведомлено и знает объёмы поступавших танков и самолётов. Дипломатическая переписка показывает не полное отсутствие информации, а конфликт вокруг её видимости и политической интерпретации.

Советское признание помощи во время войны имело несколько характерных ограничений.

Во-первых, оно чаще относилось к государствам и общей коалиционной поддержке, чем к конкретному воздействию поставок на отдельные операции.

Во-вторых, готовые танки и самолёты были заметнее сырья, станков, телефонного кабеля или продовольствия.

В-третьих, советская сторона подчёркивала, что союзные поставки являлись вкладом в общую борьбу, а не односторонней благотворительностью.

Это было справедливо. СССР не являлся пассивным получателем. Красная армия уничтожала основную массу германских сухопутных сил, облегчая положение США и Великобритании.

Но во время войны из этого ещё не делался вывод, что поставки почти не имели значения.

Напротив, советские заявления 1943–1944 годов позволяли одновременно признать ведущую роль внутренних ресурсов СССР и ценность союзной материальной помощи.

Именно такое равновесие позднее было нарушено.

2. Начало холодной войны

После Победы политическая функция памяти изменилась.

В 1941–1945 годах СССР, США и Великобритания являлись союзниками, объединёнными необходимостью разгромить Германию и Японию.

После окончания войны исчез общий противник, удерживавший коалицию.

На первый план вышли противоречия по поводу Восточной Европы, Германии, атомного оружия, послевоенных кредитов, международных организаций, торговли и политического устройства освобождённых стран.

В марте 1947 года была провозглашена доктрина Трумэна, ставшая одним из важнейших выражений американской политики сдерживания СССР. В том же году Джордж Маршалл предложил программу восстановления Европы, оформленную в 1948 году как масштабная американская экономическая помощь западноевропейским государствам. Эти решения не возникли из одного события, но закрепили превращение бывших союзников в противостоящие военно-политические центры.

С этого момента память о военном союзе становилась идеологически неудобной для обеих сторон.

В США было выгодно подчёркивать, что американская промышленность снабдила союзников и сыграла решающую роль в общем разгроме держав оси.

В СССР требовалось доказать противоположное: социалистическое государство самостоятельно выдержало главное испытание, а капиталистические союзники помогали ограниченно, запоздало и руководствовались преимущественно собственными интересами.

Реальная история плохо соответствовала обеим упрощённым моделям.

Соединённые Штаты действительно стали главным промышленным центром коалиции, но не воевали вместо советского народа на Восточном фронте.

Советский Союз действительно произвёл основную массу вооружения Красной армии, но не вёл войну в полной материальной изоляции.

Однако холодная война требовала не сложного объяснения, а ясного политического образа.

Бывший союзник превращался в главного вероятного противника.

Признание его значительного вклада могло быть истолковано как признание зависимости социалистической страны от капиталистической промышленности.

Особенно неудобными становились поставки, затрагивавшие не отдельную боевую машину, а основные функции экономики.

Американский танк ещё можно было представить как один из многих, к тому же уступавший советским образцам по некоторым характеристикам.

Гораздо труднее было объяснить, почему СССР получил сотни тысяч автомобилей, почти прекратил собственное производство магистральных локомотивов, ввозил большие объёмы цветных металлов, взрывчатых веществ, станков и высокооктановых компонентов.

Такой разговор неизбежно выводил за пределы героической истории сражений и ставил вопрос об экономической взаимозависимости коалиции.

Послевоенный конфликт вокруг расчётов также способствовал изменению тона.

США прекратили ленд-лизовские поставки после капитуляции Японии и поставили вопрос об оплате части имущества, сохранившегося и пригодного для гражданского использования. СССР считал американские требования завышенными и связывал урегулирование долга с более широкими вопросами кредитов и экономических отношений.

Даже поздняя советская Большая энциклопедия описывала переговоры прежде всего через конфликт: США обвинялись в завышении требований и использовании проблемы расчётов для политического и экономического давления. При этом сама энциклопедия приводила сумму американских поставок СССР — около 9,8 миллиарда долларов, — то есть не отрицала крупный абсолютный масштаб программы.

Память о ленд-лизе постепенно включалась в новую логическую схему:

во время войны США помогали не из солидарности, а из расчёта;

они долго не открывали второй фронт;

нажились на военных заказах;

после войны использовали долг как инструмент давления;

следовательно, материальная помощь не заслуживает особой благодарности и не должна занимать значительное место в истории Победы.

В этой цепочке смешивались факты и политические выводы.

Союзники действительно действовали в собственных интересах.

Американские корпорации получали государственные заказы.

Вопрос второго фронта вызывал острые конфликты.

Послевоенные расчёты стали предметом длительного спора.

Но из всего этого не следовало, что отправленные автомобили, станки, металлы или продукты переставали существовать либо теряли своё военное значение.

Происходила подмена оценки мотива оценкой результата.

Даже если помощь предоставляется из расчёта, она может быть материально значительной.

3. Переписывание образа союзников

Образ союзника нельзя было изменить мгновенно.

Ещё вчера газеты называли США и Великобританию великими союзными державами, сообщали о совместных конференциях и публиковали благодарственные формулировки.

Миллионы людей помнили встречу на Эльбе, иностранные автомобили, британские танки и американские самолёты.

Поэтому послевоенная политика памяти развивалась поэтапно.

Сначала центр повествования перемещался с коалиционной войны на практически самостоятельную борьбу СССР.

Затем действия западных союзников всё чаще объяснялись не общей стратегией разгрома Германии, а стремлением выждать, пока СССР и Германия взаимно истощат друг друга.

Открытие второго фронта представлялось не результатом сложной военной подготовки и развития кампании, а запоздалым шагом, предпринятым только после того, как победа Красной армии стала очевидной.

В наиболее жёсткой сталинской версии союзники переставали быть неполными и противоречивыми партнёрами.

Они становились почти скрытыми противниками, вынужденными временно сотрудничать с СССР.

Характерный пример даёт школьный учебник истории СССР 1952 года.

В нём соглашения с Великобританией и США упоминались, но сразу сопровождались утверждением, что правящие круги западных государств не отказались от антисоветской политики и стремились ослабить СССР. Открытие второго фронта объяснялось тем, что западные союзники якобы испугались способности Красной армии самостоятельно занять всю Германию и освободить Францию. При этом термин «ленд-лиз» в полном тексте учебника вообще не обнаруживается.

Это показательный способ конструирования памяти.

Формально существование союзных отношений не отрицалось.

Но школьник получал следующую причинную картину:

Советский Союз почти один вёл войну;

Запад затягивал открытие фронта;

союзники рассчитывали ослабить СССР;

Красная армия своими победами вынудила их вступить в активную борьбу.

Внутри такой картины для подробного разговора о сотнях тысяч автомобилей, локомотивах, алюминии, порохах или продовольствии просто не оставалось места.

Ленд-лиз становился избыточным фактом, мешавшим стройности идеологического рассказа.

После смерти Сталина оценки западных союзников несколько смягчились.

Исчезла необходимость доказывать непогрешимость одного верховного руководителя в прежнем объёме.

Начали публиковаться многотомные труды, расширилась военно-историческая проблематика, появились новые мемуары.

Но основная схема сохранилась:

СССР внёс решающий вклад;

второй фронт был открыт поздно;

союзная помощь имела ограниченное значение;

экономическая система социализма самостоятельно обеспечила Победу.

Это уже не всегда сопровождалось прямым обвинением бывших союзников в сознательном стремлении погубить СССР. Но ленд-лиз по-прежнему оставался на периферии причинного объяснения.

Так союзники не исчезли из истории Второй мировой войны.

Они исчезли из внутренней материальной истории Красной армии.

Можно было подробно писать о высадке в Нормандии, боях в Италии или конференциях «Большой тройки», но почти не объяснять, почему на советских фронтовых дорогах находились сотни тысяч импортных автомобилей и каким образом этот транспорт влиял на наступления 1944–1945 годов.

4. Формула «четырёх процентов»

Ключевой момент наступил в 1947–1948 годах, когда председатель Госплана Николай Вознесенский опубликовал книгу «Военная экономика СССР в период Отечественной войны».

Вознесенский не отрицал увеличение импорта.

Он писал, что внешняя торговля давала советскому хозяйству дополнительные резервы, а поставки союзников состояли преимущественно из сырья и материалов.

Затем он предлагал сравнить союзные поставки промышленных товаров с производством промышленной продукции советскими предприятиями и заключал, что их удельный вес составлял «всего лишь около 4%».

Внутри этого предложения находились сразу несколько методологических решений.

Сравнивались промышленные товары, а не вся союзная помощь.

Неясно, включались ли и каким образом продовольствие, услуги, морские перевозки, оборудование, переданное через разные национальные программы, и стоимость утраченных в пути грузов.

Союзные поставки сопоставлялись со всей огромной промышленной продукцией СССР, а не с теми категориями, в которых они реально применялись.

Средний показатель за годы войны скрывал различия между 1941-м, 1942-м и 1944 годом.

Стоимость товара ничего не говорила о его дефицитности.

Не учитывался мультипликативный эффект станков, автомобилей, локомотивов и средств связи.

Но самой важной была словесная конструкция:

всего лишь около четырёх процентов.

Она представляла не просто результат подсчёта, а готовый вывод о малом значении.

Хотя даже при полном доверии к расчёту он показывал лишь отношение определённым образом оценённой группы иностранных промышленных товаров к совокупному советскому промышленному выпуску.

Он не показывал долю ленд-лиза в Победе.

Не показывал долю американских автомобилей в новых поступлениях автотранспорта.

Не показывал роль импортного алюминия в авиационной промышленности.

Не показывал влияние союзных локомотивов на железнодорожные перевозки.

Не показывал количество рабочих, получавших продовольствие, или самолётов, использовавших импортные компоненты топлива.

Произошёл риторический переход:

4 процента стоимости части поставок относительно промышленного выпуска → 4 процента материального снабжения → 4 процента военного значения → почти несущественная помощь.

Сам Вознесенский не формулировал все последующие ступени в одном предложении.

Но созданная им цифра оказалась идеально приспособлена для такого использования.

Она была простой.

Легко запоминалась.

Имела авторитет председателя Госплана.

Подтверждала превосходство социалистической экономики.

Позволяла закрыть спор без исследования отдельных категорий.

Формула работала сильнее подробных таблиц.

Человеку можно было показать сотни тысяч автомобилей, миллионы тонн продовольствия и металлов, тысячи самолётов и танков.

Ответ оставался прежним:

всё это вместе составляло только четыре процента.

Но именно здесь скрывалась главная ошибка.

Все товары не составляли однородную массу.

Иностранные автомобили не были ещё одной малой добавкой к советской добыче угля.

Высокооктановое топливо нельзя оценивать через стоимость всего промышленного производства.

Станок не равен произведённой на нём продукции.

Локомотив не исчерпывает свою ценность собственной массой: он многократно перевозит другие ресурсы.

Формула «четырёх процентов» стала эффективной потому, что заменяла функциональный анализ агрегированной величиной.

Она не была вымышленным числом в буквальном смысле.

Она была числом, полученным для одного сравнения и политически превращённым в ответ на совершенно другой вопрос.

5. Ленд-лиз в советских учебниках и энциклопедиях

Школьный учебник не обязан перечислять каждую категорию военного снабжения.

Но то, что он выбирает для упоминания и объяснения, показывает официальную иерархию исторических причин.

В учебнике 1952 года союзная политика описывалась преимущественно через задержку второго фронта и антисоветские намерения западных правящих кругов. Ленд-лиз как отдельная материальная система отсутствовал.

Школьник видел Красную армию, советскую промышленность, эвакуацию, партизанское движение, сражения и дипломатические соглашения.

Но почти не видел международного разделения военного труда.

Так создавалось поколение, которое могло знать, что в армии встречались «Студебеккеры» и «Аэрокобры», но не связывало их с системным влиянием помощи на транспорт, авиацию и производство.

Энциклопедии действовали тоньше.

Третье издание Большой советской энциклопедии уже не могло просто умолчать о ленд-лизе. Статья сообщала дату принятия закона, условия программы, общую стоимость и распределение американской помощи между странами. Для СССР приводилась сумма около 9,8 миллиарда долларов.

Но после фактической части следовала обязательная идеологическая интерпретация: ленд-лиз якобы способствовал обогащению американских монополий, а после войны США использовали расчёты как средство экономического и политического проникновения.

Сама структура статьи показательна.

Читателю сообщалось, что поставки были крупными в абсолютном выражении.

Но военное значение помощи СССР подробно не раскрывалось.

Не объяснялось, как сотни тысяч автомобилей меняли логистику.

Не анализировалась роль станочного оборудования, железнодорожного транспорта или продовольствия.

Вместо вопроса:

что эти ресурсы дали Красной армии и советской экономике?

ставился другой:

какие интересы американского капитала стояли за программой и как США пытались использовать её после войны?

Второй вопрос имеет право на существование.

Американская программа действительно была частью государственной стратегии и поддерживала промышленную мобилизацию США.

Но он не заменяет первого.

Мотив поставщика и польза получателя — разные предметы анализа.

Даже если американские компании получали прибыль от заказов, поставленный грузовик продолжал перевозить советские боеприпасы.

Даже если Вашингтон преследовал геополитические цели, алюминий продолжал поступать на советские предприятия.

Советская энциклопедическая модель позволяла признать материальный факт, но перенести смысл с военного сотрудничества на разоблачение капиталистического интереса.

Это было уже не полное замалчивание, а контекстуальное обесценивание.

В позднесоветских изданиях ленд-лиз мог упоминаться чаще и спокойнее, чем в начале 1950-х годов. Но редко становился самостоятельной системой, связывавшей союзную промышленность с наступательной мощью Красной армии.

Учебная история сохраняла разделение:

советская экономика производила;

Красная армия воевала;

западные союзники открывали фронты и проводили собственные операции;

ленд-лиз существовал где-то между дипломатией и перечнем отдельных поставок.

Системная связь между этими уровнями оставалась слабой.

6. Замалчивание иностранных автомобилей, топлива и продовольствия

Готовый танк трудно скрыть.

У него существует узнаваемая форма, обозначение и экипаж.

Самолёт входит в состав конкретного полка и отражается в документах.

Автомобиль, топливо, продовольствие и промышленное сырьё исчезают из памяти значительно легче.

Грузовик после передачи Красной армии становился советской военной машиной в организационном смысле.

Им управлял советский водитель.

На нём находились советские знаки.

Он перевозил советских солдат и боеприпасы.

В боевом донесении важнее было количество исправных машин, чем страна их изготовления.

После войны человек вспоминал фронтовую колонну как часть Красной армии — и это было правильно.

Но затем происходило незаметное смещение:

поскольку колонна была советской по принадлежности, её материальное происхождение переставало иметь значение.

Так иностранный автомобиль исчезал из национального рассказа, не исчезая из фотографии.

С топливом вытеснение было ещё проще.

Импортный бензин сгорал.

Компоненты смешивались с советскими продуктами переработки.

Смазочные материалы расходовали в двигателях.

Нефтеперерабатывающее оборудование включалось в советский завод.

После этого невозможно было указать на конкретный самолёт и точно определить, какая часть его боевой работы обеспечена иностранным компонентом.

Именно поэтому топливная помощь почти не создала собственного визуального символа.

У танка есть силуэт.

У автомобиля — марка.

У высокооктанового компонента, повысившего качество смеси, нет героического образа.

Продовольствие исчезало буквально.

Консервы съедались.

Мука превращалась в хлеб.

Жир входил в рацион.

Сухое молоко и яичный порошок распределялись между армией, госпиталями и тылом.

Через несколько дней от поставленного продукта не оставалось материального предмета, который можно было бы поставить в музей.

Но физическое исчезновение товара не означало исчезновения результата.

Продукт поддерживал человека, а человек продолжал воевать, работать или восстанавливаться после ранения.

Особенно легко было обесценить продовольствие противопоставлением «настоящего оружия» и «тушёнки».

Слово приобретало иронический оттенок.

Будто союзники прислали Советскому Союзу несколько банок консервов вместо серьёзной военной помощи.

В действительности продовольственная система включала мясо, жиры, сахар, муку, бобовые, концентраты, сухое молоко и другие продукты высокой питательной и транспортной ценности.

Но в героическом повествовании еда воспринимается как нечто низшее по отношению к танку или снаряду.

Это глубокая ошибка военной истории.

Голодный человек хуже воюет и работает.

Недостаток продовольствия повышает заболеваемость, смертность и физическое истощение.

Пища не заменяет оружие, но без неё оружие некому применять.

Сырьё и оборудование исчезали внутри советской продукции.

Если американская взрывчатка снаряжала советский боеприпас, в бою действовал советский снаряд.

Если деталь обрабатывалась на иностранном станке, готовое изделие справедливо учитывалось как советское.

Если импортный алюминий входил в советский самолёт, самолёт не становился американским.

Но после войны из правильного утверждения о национальной принадлежности изделия выводилось неправильное утверждение о полной национальной самодостаточности производства.

Так возникал парадокс.

Чем успешнее СССР осваивал иностранный ресурс, тем менее заметным этот ресурс становился в конечном результате.

Готовый импортный танк сохранял иностранное происхождение.

Импортный станок, позволявший выпускать тысячи советских деталей, исчезал из статистики готового оружия почти полностью.

Поэтому наиболее важные элементы помощи часто становились наименее заметными в массовой памяти.

7. Избирательное цитирование советских военачальников

Мемуары советских военачальников не издавались как полностью независимые авторские тексты.

Они проходили редакционную, военную, политическую и цензурную обработку.

Авторы могли спорить с редакциями, вносить изменения, смягчать оценки, удалять эпизоды или добавлять обязательные формулировки.

Это не означает, что все советские мемуары ложны.

Они остаются важнейшими источниками.

Но их необходимо читать с пониманием условий публикации.

Тема союзной помощи была особенно чувствительной.

Военачальник мог хорошо знать значение американских автомобилей, порохов, металлов или средств связи.

Но подробное признание этого значения вступало в конфликт с официальной моделью почти полной советской самодостаточности.

Показательна история высказываний Георгия Жукова.

В закрытой записке председателя КГБ Владимира Семичастного от 27 мая 1963 года пересказывались критические суждения маршала о замалчивании американской помощи, в том числе об автомобилях, порохах, взрывчатых веществах и стали. Это не опубликованное самим Жуковым исследование и не стенографически безупречный текст интервью, а документ политического наблюдения, поэтому его следует использовать осторожно.

Ещё более важна последующая записка Семичастного от 17 июня 1963 года, в которой фиксировалась реакция самого Жукова на приписываемые ему слова. Он оспаривал достоверность части переданного содержания. Следовательно, превращать первую записку в бесспорную дословную цитату маршала было бы неправильно.

Но сам эпизод чрезвычайно показателен.

Обсуждение значения ленд-лиза существовало не как нормальный открытый научный спор, а как предмет закрытых донесений органов безопасности в Центральный комитет партии.

Вопрос заключался не только в том, прав ли Жуков по конкретным цифрам.

Политическую систему интересовало, что известный маршал говорит о союзной помощи и насколько его оценки расходятся с официальной историей.

Избирательное цитирование действовало в обе стороны.

В советских изданиях охотно воспроизводились критические замечания о качестве отдельных иностранных образцов, задержках поставок, неисполнении заявок и позднем открытии второго фронта.

Такие свидетельства были реальны и заслуживали публикации.

Некоторые ранние британские и американские машины действительно уступали советским требованиям.

Поставки срывались.

Маршруты прерывались.

Союзники отдавали приоритет собственным операциям.

Но эти фрагменты могли вырываться из общего контекста.

Если военачальник критиковал конкретный «Харрикейн», это не доказывало несущественность всей авиационной, автомобильной, топливной и промышленной помощи.

Если командир предпочитал Т-34 американскому среднему танку, из этого не следовало, что армии не нужны грузовики, локомотивы, телефонный кабель или порох.

Если поставка запоздала к одной операции, она могла оказаться полезной в следующей.

Мемуарная цитата становилась политическим инструментом, когда частное суждение превращалось в универсальную оценку всей программы.

Особенно легко было цитировать Сталина или военачальников в той части, где они подчёркивали самостоятельность СССР, и не вспоминать публичный приказ Сталина от 1 мая 1944 года, прямо признававший значительную помощь союзников сырьём и вооружением.

Проблема состояла не в наличии разных высказываний.

Война была длительной, ситуация менялась, а оценки зависели от времени и предмета разговора.

Проблема заключалась в том, что официальная память выбирала преимущественно те слова, которые подтверждали заранее установленную схему.

8. Политика памяти как продолжение политики государства

Государственная память никогда не является простой копией прошлого.

Она отбирает события, создаёт иерархию, связывает причины и последствия, определяет героев и формулирует уроки.

Любое государство делает это.

Проблема начинается тогда, когда политическая полезность становится важнее точности.

В годы войны советскому государству было необходимо показать единство антигитлеровской коалиции.

После войны — доказать самостоятельность СССР и враждебность капиталистического окружения.

Поэтому один и тот же союзник последовательно проходил через несколько образов:

партнёр в общей борьбе;

не вполне надёжный союзник;

расчётливый участник, запоздавший со вторым фронтом;

капиталистический конкурент, пытавшийся нажиться на войне;

будущий противник, чья помощь не могла иметь существенного значения.

Ленд-лиз перестраивался вместе с образом союзника.

Во время войны поставка была доказательством коалиционного сотрудничества.

В послевоенной риторике она становилась малой компенсацией за отсрочку второго фронта.

Затем — средством обогащения американских монополий.

Наконец — статистическими четырьмя процентами, не заслуживавшими заметного места в истории Победы.

Так политика памяти продолжала внешнюю политику.

При дружбе требовалось признание сотрудничества.

При конфронтации — минимизация зависимости.

Особенно важным был внутренний политический результат.

Формула почти самостоятельной Победы укрепляла представление о превосходстве советского строя.

Если СССР, потеряв огромные территории и ресурсы, практически один победил экономически более развитую Германию и её союзников, это можно было представить как окончательное доказательство эффективности социалистической системы и мудрости партийного руководства.

Существенная союзная помощь осложняла эту конструкцию.

Она не опровергала достоинств советской экономики.

Но показывала, что даже сильнейшая мобилизационная система нуждалась в международном разделении труда.

Что советская Победа была достигнута не в автаркии.

Что капиталистическая промышленность могла быть не только противником, но и жизненно важным партнёром.

Что Сталин и правительство настойчиво добивались поставок, контролировали их и учитывали в стратегическом планировании.

Поэтому вытеснение ленд-лиза было связано не только с отношением к США.

Оно защищало внутренний миф о руководстве.

Если помощь была значительной, возникал вопрос:

почему государство, располагавшее столь крупным довоенным потенциалом, оказалось вынуждено запрашивать огромные объёмы иностранных машин, материалов и продовольствия?

Ответ неизбежно возвращал к 1941 году:

к уничтоженным запасам;

потерянным автомобилям и тракторам;

оккупированным промышленным и сельскохозяйственным районам;

разгромленным войскам;

эвакуированным заводам;

сокращению производства многих видов продукции.

Ленд-лиз напоминал не только о союзной помощи.

Он напоминал о масштабе первоначальной катастрофы.

Именно поэтому его полное признание было опасно для официальной версии сразу по двум направлениям.

Оно усиливало роль западных союзников.

И заставляло строже оценивать ошибки советского руководства.

Проще было объявить помощь незначительной и одновременно представить потери 1941 года как почти неизбежную цену внезапного нападения.

Заключение главы 30. Исчезновение не факта, а его значения

Ленд-лиз не был полностью вычеркнут из советской истории.

О нём сообщали во время войны.

В 1944 году советская печать публиковала официальные сведения о поставках США, Великобритании и Канады. Сталин публично признавал, что союзники снабжали СССР ценным стратегическим сырьём и вооружением и тем самым содействовали успехам Красной армии.

После войны термин сохранялся в энциклопедиях, научных трудах и отдельных мемуарах.

Советский читатель мог узнать, что помощь существовала и исчислялась миллиардами долларов.

Но её место в причинной картине Победы последовательно сокращалось.

Сначала изменился образ союзников.

США и Великобритания из партнёров по коалиции превратились в политических противников.

Их действия начали объясняться преимущественно стремлением затянуть войну, ослабить СССР, обогатить монополии и получить послевоенные преимущества.

Затем появилась формула «всего лишь около четырёх процентов».

Николай Вознесенский сопоставил союзные поставки промышленных товаров с совокупной продукцией советской промышленности. Этот ограниченный экономический показатель постепенно превратился в универсальную оценку помощи.

После этого произошло главное искажение:

удельный вес части поставок стал восприниматься как удельный вес ленд-лиза в Победе.

Но Победа не была стоимостной суммой продукции.

Автомобиль имел значение через перевезённые грузы.

Локомотив — через тысячи вагонов.

Станок — через изготовленные детали.

Радиостанция — через управление войсками.

Горючее — через боевые вылеты и марши.

Продовольствие — через сохранённую работоспособность человека.

Ни одна из этих функций не выражалась простой долей от валового промышленного производства.

Школьная память усиливала обесценивание.

В сталинском учебнике 1952 года ленд-лиз не получил самостоятельного места, тогда как западные союзники изображались силами, сознательно затягивавшими открытие второго фронта и стремившимися ослабить Советский Союз.

Энциклопедическая память была фактически точнее, но политически направленной.

Большая советская энциклопедия называла стоимость поставок, однако основной оценочный акцент переносила на прибыли американских монополий и послевоенное давление США.

Автомобили, топливо, сырьё и продовольствие исчезали из памяти легче готового оружия.

Они растворялись внутри советской военной системы.

Импортный грузовик становился машиной Красной армии.

Иностранный металл — частью советского изделия.

Американская взрывчатка — наполнением советского снаряда.

Продовольствие — энергией советского солдата или рабочего.

Чем успешнее Советский Союз перерабатывал помощь в собственную военную силу, тем легче было впоследствии представить конечный результат как полностью изолированное национальное достижение.

Именно поэтому правильнее говорить не об исчезновении ленд-лиза, а об исчезновении его функционального значения.

Люди помнили «Студебеккеры».

Но не всегда связывали их с оперативной подвижностью.

Знали об американской тушёнке.

Но не видели её места в продовольственном балансе страны, потерявшей значительную часть сельскохозяйственных районов.

Слышали об «Аэрокобрах».

Но редко соединяли авиационные поставки с топливом, алюминием, станками и радиосвязью.

Видели иностранную технику.

Но не воспринимали ленд-лиз как систему.

Главная причинная цепочка формирования советской памяти выглядела следующим образом:

публичное признание помощи в годы войны → распад антигитлеровской коалиции → начало холодной войны → превращение союзников в противников → идеологическая потребность доказать полную самостоятельность СССР → формула «четырёх процентов» → вытеснение транспортного, промышленного и продовольственного ленд-лиза → закрепление минимизирующей версии в учебниках, энциклопедиях и массовой памяти.

Эта версия не была полностью выдумана.

Советский Союз действительно произвёл основную массу вооружения.

Западные союзники действительно действовали в собственных интересах.

Второй фронт был открыт позже, чем требовало советское руководство.

Поставки нередко задерживались и не всегда соответствовали заявкам.

Часть иностранной техники уступала советским образцам или плохо подходила к условиям Восточного фронта.

Но из всех этих фактов был создан вывод, которого они не доказывали:

помощь составляла лишь небольшую добавку и почти не повлияла на Победу.

Так историческая правда была заменена политически удобной пропорцией.

Ленд-лиз не дал Советскому Союзу основную массу танков, самолётов и артиллерии.

Но он дал ресурсы, с помощью которых эта масса производилась, перевозилась, снабжалась и применялась.

Он не заменил советского солдата.

Но помогал ему воевать в более мобильной, лучше обеспеченной и устойчивой армии.

Он не создал Победу вместо СССР.

Но вошёл в материальные условия её достижения.

Поэтому возвращение ленд-лиза в историческую память не означает замены советского мифа американским.

Не требуется объявлять иностранную помощь единственной причиной Победы.

Необходимо вернуть ей то место, которое было утрачено:

место крупного коалиционного ресурса, усилившего советскую промышленность, транспорт и армию в войне, главную тяжесть которой на Восточном фронте вынес советский народ.

Ленд-лиз исчезал из памяти не потому, что был мал.

Он исчезал потому, что его реальный масштаб и системное значение перестали соответствовать политическим потребностям государства, вступившего в конфликт со своими бывшими союзниками.

*******

Глава 27. Не замена советской мощи, а её усилитель 1. Что СССР произвёл самостоятельно 2. Что дали союзники 3. Почему эти вклады нельзя противопоставлять 4. Советский солдат, советский танк и союзная логистика 5. Коалиционный характер современной войны 6. Ленд-лиз как разделение военного труда 7. Синергия советской армии и союзной промышленности 8. Почему Победа была одновременно советской и союзной

Часть V. Ответственность, память и историческая правда Глава 28. Кто отвечал за катастрофу 1941 года 1. Ответственность Сталина 2. Ответственность высшего военного командования 3. Ответственность командования фронтов и армий 4. Системные причины поражения 5. Где заканчивается ошибка и начинается халатность 6. Цена запрета на самостоятельное решение 7. Можно ли говорить о преступной ответственности 8. Историческая, политическая, нравственная и юридическая оценка

Глава 29. Почему героизм народа не оправдывает власть 1. Народ как субъект Победы 2. Руководство как субъект решений 3. Солдатский героизм и управленческий провал 4. Миллионы жизней как цена исправления ошибок 5. Мобилизационная система: сила и жестокость 6. Подвиг тыла 7. Почему нельзя присваивать государству подвиг народа 8. Чем выше героизм, тем строже вопрос об ответственности Обработка заняла 1m 12s